Петр Третий. Другой Путь

Впрочем, собственная пыточная для утонченных натур высшей аристократии всех империй не была чем-то необычным. У нас тут самое начало эпохи Просвещения. Мы почти в Средневековье со всеми атрибутами, положенными случаю. Страшные казни и пытки вполне еще практикуются. Но только в государственном порядке.

Официально.

В России – только в Тайной канцелярии дозволено. Со списочным штатом «местного КГБ» в семь человек. Мы ж не Европа какая, чтоб каждый барон свое дознание и казни чинил? У нас страна правовая и гуманная. Матушка так та вообще никого с восшествия на трон еще не казнила. Ну, чтоб насмерть. А дыба – мелочи житейские.

– Андрей Иванович, вы мне льстите, – разливаюсь в искренней улыбке, – куда до ваших подвалов моему виварию.

Слухи о моих опытах ползут по Петербургу. Завел, мол, себе цесаревич камеры, где пытают собак да кошек, и лично «творит над мышами вивисекцию». Врут. Нагло врут. Некогда мне. Всего-то один раз показал Рихману с Ломоносовым опыт по сокращению мышц препарированной лягушки под действие токов от электростатической машинки. Впечатлились и разболтали бездельники. С мышами уже Рихман экспериментировал. Но поди теперь докажи. «Вивисектор» я уже значит.

Впрочем, я и не собираюсь ничего опровергать. Римляне говорили: «Oderint, dum metuant» – пусть ненавидят, лишь бы боялись. У царственного Великого деда был «Чернокнижник Брюс». Его боялись так, что и через три века мрачную Сухаревскую башню обходили десятой дорогой.

Или вы думаете, что публичные казни в эти времена устраивали потому, что властям было скучно или они были повышенной кровожадности? Нет. Просто так нужно было. Простые времена и простые нравы. Дед мой Петр Великий мятежным стрельцам на Красной площади головы рубил лично. Толпа впечатлилась и осознала. Царь-батюшка суров, но справедлив. Бузить не стоит. Государь не дрогнет вдруг что.

– А куда же вы дыбу-то у нас заказывали? Медведя будете азбуке обучать? – возвращает мне Ушаков улыбку.

– Ну дыба ваша в операционную не вместится. Ее в механическую поставят. А на ком говорящем ее испытать у меня имеется.

Гость смотрит настороженно.

Заговорщицки говорю:

– Я на ней прочность материалов буду проверять. Для науки. Но подыграйте мне, Иван Андреевич. Сами понимаете. Нужно, чтоб кое-кто…

Делаю неопределенный жест. Понимай, как хочешь.

Ушаков оттаивает, кивает.

Вот и славно.

– Вы, как установят, пришлите мне знающего человека, – говорю уже громко, – надо ему будет мой опыт обращения с дыбой передать.

– Конечно, ваше императорское высочество, – твердо отвечает Ушаков, – я и сам приеду посмотреть на ваши упражнения.

– Спасибо, Иван Андреевич. Не хотите ли чаю? – отвечаю «радостно», наблюдая, у кого из моего окружения глазки забегают. – И давайте как при дедушке, по-простому.

– С удовольствием, Петр Федорович.

Приглашаю пройти.

Надо и мне свою Сухаревскую башню построить. Нужно начертание дать архитектору. Что-то в готическом стиле. Я владетельный герцог Голштинии или кто?

Удаляемся в чайную комнату. В свете уже не меньше, чем о моей вивисекторской, наслышаны о новой чайной церемонии. Матушка даже своего кофешенка Сиверса присылала перенять. Мог ли я не помочь своему земляку голштинцу? Лично. Карл Ефимович тетушке не просто камердинер, можно сказать – друг, даже ближе Корфа. Такой человек и мне пригодится. Уже пригодился.

После третьей чашки «черного с молоком» отпускаю старика. Иван Андреевич – человек занятой. У него найдется сегодня с кем поговорить на дыбе в Тайной канцелярии.

Да и мне пора.

– Иван Яковлевич, – подзываю своего главного охранителя, тот смущается, но привык, кивает молча, – привезенный Ушаковым станок установили?

– Да, ваше императорское высочество, – рапортует Анучин, – так, как вы и истребовали.

– Все бумаги и о чем оговорено на месте?

– Так точно, не извольте волноваться, – отвечает сержант.

Ага. Не будешь волноваться тут. Лучше сам проверю.

– Тогда, любезный Иван Яковлевич, прошу ко мне в механическую через пять минут Брюммера привести, – говорю вкрадчиво, – спокойно, мол, я посмотреть пригласил.

Анучин кивает, вытягиваясь во фрунт.

– Сам будь за дверью, с пистолем, в окно следи, но уши закрой, – говорю тихо-тихо, чтоб дошло, – если что не так исполнишь, то ты на дыбу следующий. Ты меня знаешь.

Иван сглатывает и кивает. Ну, о чем речь-то – он не поймет, не знает он толком немецкого, но фасон держать надо. Пусть боятся и уважают. Вот Отто его место за гельсингфорсские «геройства» показать нужно. Этот старый бретер еще и за кильские не отчитался. Пора бы и призвать моего иудушку к ответу. И когда это лучше сделать, как не на Антипасху?

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. ПОДВАЛ МЕХАНИЧЕСКОЙ МАСТЕРСКОЙ. 10 апреля 1743 года

Я расположился на стуле за верстаком. Анучин привел Отто. Они о чем-то шутили. Начал Иван понимать особенности службы при мне.

– О, Отто, здравствуй. Проходи, посмотри, какую мне игрушку привезли, – «радостно» приветствую я гофмаршала.

Барон удивленно проходит к дыбе.

– А ты, сержант, свободен пока, – бросаю я Анучину.

Иван, как и сговорено, прячется в темном коридоре, оставаясь недалеко от окошка закрытой двери. Молодец. Дело свое знает. И меня здесь всем обеспечил.

Отто не знает, как себя вести. Наш разговор с Ушаковым он слышал. Но зачем здесь он – Отто фон Брюммер, барон и Андреевский кавалер? Ну, не буду томить моего «спасителя».

– Отто, тут мне на днях побратимы писем из полка привезли, – начинаю «издалека», – там обсказаны все грани твоего подвига.

Достаю стопку гербовой бумаги. Света немного. Но то, что это не частные послания, Брюммер видит. Сглатывает.

Вытаскиваю и кладу на верстак заряженный арбалет. У Отто шпаги с собой нет. Хорошо сработал Анучин. Но нож может и быть. Хотя… куда он в случае чего денется.

Барон бледнеет. Пятится.

– Я тут все их свидетельства свел в кучу и по минутам разложил, – говорю, глядя на Отто.

Между нами еще станки. На них ничего острого и тяжелого нет. Я подготовился. Так что не успеет он на меня броситься.

– А вот, кстати, еще росписи твоих карточных успехов и долгов, – продолжаю давить, – касса моя цела, да в ней столько и нет, откуда дровишки?

– К-к… какие д-д-ровишки… – выдавливает из себя Брюммер.

Про дрова я сказал по-русски, но Отто уразумел. Учится, скотина. Ну, слушай тогда дальше.

– Золотые такие, – беру арбалет, поднимаю его, выпаливаю резко: – Французские…

Застыл Отто. Но мечется. Глазки как забегали. Но молчит, тварь. Заклинило.

– Ты не молчи, любезный. Облегчи душу. А то скоро от Ушакова мастер придет – он языки развязывать умеет, вот и дыба есть на месте…

Отто, присев слегка, оглядывается. Крестится. Кажется, созрел фрукт.

Падает. На колени. Сука! Его так труднее достать. Верстак мешает. Встаю.

– Все скажу! Попутал бес! Не губи, батюшка! – скулит старик.

Я начеку, но вижу, что осел.

– Все скажу! Только не говори государыне-матушке!

Понял гад, чем приход мастера из Тайной канцелярии грозит. Но глаза уже не бегают.

– Анучин! – кричу, не отводя от своего гофмаршала глаз. – Ты здесь?

– Здесь, ваше императорское высочество! – кричит Иван.

– Подержи пока этого борова под прицелом!

– Держу уже, цесаревич! – орет не по Уставу лейб-компанец, впрочем, этого казуса ни в одном Уставе нет.

– Ну, Отто, пой, – говорю вкрадчиво. – Анучин, конечно, человек Матушки, но немецкого не понимает. А я понимаю. Так что приступай.

Барон прислоняется к дыбе и начинает «петь». Самозабвенно. Даже, кажется, что исповедуется, во всяком случае душу облегчает. Слушаю, мотаю на ус. Может, и прощу Отто. Ну как прощу, заставлю для меня работу особую делать. Так что пусть прохрюкает кабанчик. А я послушаю.

Пока.

Глава 2. После императорского бала

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 25 мая 1743 года

Где творятся события в наш просвещенный восемнадцатый век? На фронтах и в высоких кабинетах. А кто формирует общественное мнение? Газет и журналов практически нет даже в Санкт-Петербурге. Никаких соцсетей не существует априори. Тогда кто и что?

Очень просто. От Петербурга и до самых, до окраин, от южных гор до северных морей, повесточка и общественно значимые события происходят на всяких местных светских или купеческих сборищах, где собирается местная элита, общается, выпивает, чинно танцует или пускается в лихой пляс. В провинции, конечно, и труба ниже, и дым пожиже.

Но у нас же сам стольный блестящий Санкт-Петербург! Век-то просвещенный! У нас, может, и собираются купцы в трактирах делать свою негоциацию, но великолепный Императорский двор – это элита элит Империи. Самые-самые сливки. Поэтому и собираются приличные люди на сходку на всякие праздники и балы, государыней устраиваемые.

Людей посмотреть, себя показать, узнать расклады при дворе и в столице, что там за границей и на войне, какие виды на цены, поручкаться, раскланяться, потолковать. Императрице напомнить о своем существовании.

Делается это и на таких балах, как сегодня. Особенно на таких.

Роскошный Императорский бал. Музыка. Разряженные гости по одному или парами, а то и семействами (конечно, только старшие дети, которые представлены ко двору). Самые родовитые подходят к государыне, чтобы приветствовать ее императорское величество. Кому-то она улыбнется, кому-то скажет пару слов, а кого-то ограничит сухим прохладным кивком.

Вообще, бал и прочие подобные мероприятия это, ко всему прочему, смотр и показ потенциальных невест и женихов. Обсуждаются возможные партии, молодые люди и их родители присматриваются и изучают варианты.

Пришел мой час выйти на сцену.

Объявляют на весь зал:

– Его императорское высочество государь цесаревич наследник престола Всероссийского, владетельный герцог Голштинский Петр Федорович! Внук Петра Великого!

Да-да. Так звучит мой титул полностью. Почти полностью. Я еще кое-где герцог, принц и граф. Но титулование согласуется с императрицей. Не все мои титулы признаются в России. А некоторые Матушка решила «не обострять». В конце концов, ее саму в Европе императрицей мало кто признает. Царица и великая княгиня.