Славия Верю

— Из Официального Доклада о Скверне, архив 12-Б

Ландыш стоял густо.

Сладость липла к нёбу, давила глубиной.

Запах Единства — праздники, похороны, апрель.

Здесь он звучал издёвкой, весной с привкусом конца.

Раньше в такие мгновения отзывался отец.

Кивок.

Улыбка.

Слова, собирающие корпус.

Теперь — пусто.

Пластиковая скамья у стены.

Место для «родных».

Посередине — чёрный бархат.

Он лежал с полуприкрытыми глазами.

Цветы и смерть совпали.

Улицы поплыли.

Фонари дробились в лужах.

Затылок нашёл поручень.

Колени подтянулись.

Штефан выдохнул.

Куртка легла рядом — стук зубов резанул тишину.

Ткань тянула знакомым.

— Что нужно? — звук сорвался.

Кузов качнуло на повороте.

— Скажи… — тише. — Что делать.

Веки сомкнулись, подбородок ушёл вниз.

— Молчи.

Шорох ткани.

— И стой рядом.

Мотор трещал, собирая ход, скорость падала.

Фары выдрали из тьмы арку, вода блеснула в выбоинах.

Металл под ладонью, прыжок.

Земля приняла жёстко, смрад ржавчины и мокрой травы висел плотным слоем.

Во дворе — лавка боком, урна перекошена, мусор лип к плитам.

Штефан впереди.

Тьма колыхнулась.

Дом Советов.

Серый массив.

Фасад горел жёлтым, окна давили сверху.

Плита поехала, и вес ушёл сразу — вниз и вбок, к его спине.

Удар вышел глухим и тело вернулось туда.

Под хваткой было живое.

Жёсткое.

Стыд вспыхнул и погас.

Из тени вышли двое.

Стволы поднялись спокойно, без суеты, прицел лёг в центр, и всё вокруг сузилось до этих точек.

Штефан остановился.

Манжета отошла, рукав поднялся, чёрная полоса на запястье поймала свет.

Писк резанул коротко. Экран вспыхнул.

Лицо постового сдвинулось — совсем немного.

Стволы ушли вниз.

— Проходите.

Гул накрыл сразу, плотный, вязкий.

Моргнула — картинка удержалась.

Колени просели.

Рука Штефана дёрнулась, и плотность мира вернулась.

Триста метров.

Поворот.

Будка.

Два силуэта.

Стоят и смотрят вслед.

Шаги отзывались в костях.

Молния куртки скрипела противно.

Солёный привкус осел во рту.

Поворот — восточное крыло.

Глухая стена вплотную, ступени загремели и потянули вниз.

С козырька падали капли.

Бульк — каждая в пустоту.

Дверь.

Поручень лип под ладонью.

Засов отошёл.

Музыка вдавила мысли внутрь.

Бархат чиркнул по щеке, шорох остался в ушах.

Коридор тянулся к чёрной двери.

СОУС.

Золотые буквы врезаны в полотно — праздник, утопленный в подвале.

Дверь пошла туго.

Щель. Скрип.

Пятно света вытянуло фигуры.

Жар ударил.

Алкоголь, пот, сладкий перебор духов.

Красный резал глаза.

Лампы висели низко, пятна света ползли по лицам.

Басы толкнули вперёд.

За крайним столом шесть человек, одно место пустовало.

Жир блестел на пальцах, голоса звенели медью.

По спине прошёл холод.

Женщины плыли между столами.

Шифон обтягивал бёдра, улыбки держались, скулы рвались наружу.

— Кого я вижу?!

Залысина, тонкие морщины.

Золотые стежки на ратнике.

— Зот, — сказал Штефан.

— Идём к нам.

Он двинулся к столу.

Девушка с подносом вынырнула на пути.

Кружка звякнула о стекло, пятка ушла под сапог.

Он уже садился.

За его спиной — обивка.

Держала.

Слаки легли на стол.

Хлопок прокатился гулко, купюры съехали в сторону.

— Дочка капитана, — прохрипел старик, подавшись вперёд. — И как святоша попала в гадюшник?

— Отвали.

Девушка с подносом скользнула мимо.

Взгляд — на него.

Стакан оказался в ладони.

Поставила рядом.

Он не тронул.

В глубине зала мужчина с трубкой.

Лысина блестит.

Дым тонкой струёй.

Он не играл.

Смотрел.

Позвонки сдавило до боли.

Голову качнуло, сбрасывая спазм.

За его плечом — женщина.

Голову качнуло, сбрасывая спазм.

За его плечом — женщина.

Волосы в тугой узел.

Неподвижная.

Остальные — фон.

Штефан тронул серьгу.

Повернул медленно.

Рука ушла в карман.

Замерла.

За первым столом бородач вскочил, заржал и подкинул купюры, они взвились, зашуршали, осыпались на стол и плечи, превращая напряжение в смех — слишком громкий для этого места.

Взмах.

Чёрный браслет мелькнул —

и валюта распласталась перед Зотом.

Музыка сбилась.

— Фальшивка! — рявкнул противник. — Мо! Сюда!

Приборы мигнули.

Дрожь прошла по залу, упёрлась в спинки, в плечи, в дыхание.

Четвёртый ранг.

Мужчина взял купюру.

Повертел.

Ногтем прошёлся по ленте.

Локоть задел бок.

Коротко.

Случайно.

— Настоящие, — бросил Мо.

Гул ударил сразу.

Протяжное «у-у-у».

Чья-то ладонь хлопнула Штефана по плечу.

Спинка кресла удержала.

Вкус железа.

Шум ушёл.

Чужое дыхание повисло у затылка.

Потом — обвал.

Хохот, толчки, хлопки по спинам — зал пошёл волной.

— Что за дрянь играет! — заорал кто-то.

Марш Истины пошёл рвано.

Ноты били в пятки.

Ритм поплыл.

Взгляд метнулся по залу.

Мужик с трубкой откинулся в кресле.

Улыбка осталась.

— Пошёл ты, — выдохнул Наиль, давясь фильтром.

Огонёк вспыхнул и погас.

Купюры полетели обратно.

Грохот прокатился по столу.

Доска взвыла.

Порядник вышел из тени.

Ткань хрустнула.

Хрип оборвал звук.

Каблуки отбили дробь.

Хлопок двери.

Мгновение повисло.

— Руки убери! — крик из коридора.

Выше, визгом:

— Я Советник Пятого…

Фальшь звенела под музыкой.

Запах прошёл по краю.

Ландыш.

Женщина в камуфляже вышла из тени.

Положила перед Штефаном красный пластик.

Исчезла.

За соседним столом присвистнули.

Знак пропал в его ладони.

Он поднялся.

Неторопливо.

Сорвалась следом.

Дыхание сбилось, толкало вперёд.

Мо уже наливал.

Густая жидкость тянулась из чайника.

Запах ударил.

Кора.

Костыш.

Лиморан.

Что-то глухое, мёртвое.

Штефан взял один.

Второй оставил.

Тост — без взгляда.

Залпом.

Тело дёрнулось.

Удержалось.

Купюры легли веером.

— Жди здесь.

Шаги ушли.

От стойки тянуло густо.

Уже не травы — болото после грозы.

Стакан подался от касания.

Поверхность дрогнула.

Ответила.

Вдох.

Глоток.

Жидкость резанула.

Пошла внутрь тяжело, оставляя тепло с привкусом сомнения.

Музыка съехала в сторону.

На стене — капля красной краски.

Неровная.

Живая.

Свет держал её слишком долго.

Смех.

Звон.

— Только!

Компания взорвалась хором.

Боковая дверь приоткрылась.

Вышли двое в пыльниках.

Следом — девушка.

Платье сбилось.

Глаза тлели остатком.

Глоток сорвался.

Жидкость ударила — шум сжался в одну линию.

— Руки подними!

Команда дошла с задержкой, пол поплыл.

Ладонь сомкнулась на запястьях и потянула вверх — грубо, без спешки.

Руки опустились сами.

Мо провёл тряпкой по стойке, отсекая пространство.

— Во что вляпалась?

Вопрос лёг прямо.

В отражении ламп — тусклое пятно, больше никого.

Мужчина хмыкнул.

Чайник заскрипел, выпуская пар.

— Сваливай. Пока можешь.

Палец чертил круг по мокрому ободку.

Голос врезался сбоку.

Плотный, сальный — табак и бензин от плаща.

Чужая рука легла слишком близко.

— Скучаешь?

Поворот в сторону.

— Уйди.

— Да брось… поговорим…

Жар у щеки.

Гранёный край впился в ладонь.

Дыхание сбилось.

— Исчезни!

Стул дёрнулся.

Звук прошил хребет и цапнул затылок ледяным крюком.

Мужик отшатнулся.

Скривился, пятясь, растворился в полумраке.

Сдавленный смешок сорвался.

Перец перебил табачную вонь.

Тень выросла сбоку.

Сведённые брови.

— И как? — спросил Мо, промокая морщинистый лоб салфеткой.

Штефан качнул головой.

Ладонь легла на стойку.

Указательный палец застучал.

Ритм втянул — остальное отступило.

Сзади взвился крик.

Протяжный, сорванный.

В углу вскочили двое.

Карты смело со стола.

Лицо под лампами перекосило — звериное, близкое.

— Ты чё?!

Замах.

Удар — в лицо.

Стул рухнул, карты взлетели, пол отозвался глухо —

гул сомкнулся: крики, скрежет, звон.

Лопнула кружка, стекло рассыпалось под ногами.

За соседним столом девицу дёрнули к себе —

колени, рот, давление.

Желудок сжался.

Горечь поднялась.

Чай жёг.

Контакт — в локте.

Без боли.

Только направление.

Проход впереди.

Свет рванул.

Музыка ударила в спину, густо.

Громкость прижала.

Коридор встретил холодом.

Топот завис позади.

Сапоги.

Ритм.

Слово пришло коротко, через плечо:

— Арка.

Жжение в икрах.

Петля взвыла.

Вверх.

Шаги сбились.

Перила приняли вес.

Воздух резал.

Ночь хлынула.

Вода под ногами.

Хлюп.

Ещё.

Поворот.

Горло саднило.

Кусты.

Ветка — по шее.

Резинка дёрнула волосы.

Оставила след.

Арка выросла сразу.

Камень.

Тень.

Стена приняла спину.

Дыхание собиралось.

Медленно.

Часы под стеклом.

Цифры шли.

Тень отделилась.

Кивок.

Бетон остался позади.

— Куда мы?

Силуэт впереди вытянулся, качнулся — и исчез.

Сверху ухнула сова.

Звук перекатился под аркой.

Выдох прошёл сквозь зубы.

Лужа приняла удар.

Дальше — ночь.

Стянутая узлом.

Глава 15

«Враг говорит мягко. Будь настороже. Будь острым. Будь первым.»

— Из Тактических наставлений для миротворцев, гл. 5

Ложка ковыряла остывшую кашу. Холодная масса тянулась. Вязкая. Мёртвая.

Не ела — рылась. Монотонно. Выкапывала остатки себя.

Комки застревали в груди. Тарелка должна быть пустой. Иначе — донос. И снова ложь.

Даже пища входила в контроль.

Запах столовой лип к одежде. К телу.

Выживают те, кто улыбается.

— Кхм…

Глаза поднялись.

Дарослава. Бледная. Ссутуленная. Обглоданный силуэт прошлого.

— Привет… — глухо.

Взгляд в сторону.

— Привет.

— Можно?.. — кивок на стул.

— Да.

Села. Салфетка мялась. Пальцы дёргались. Слова бродили и вязли.

— Спасибо… — выдох наконец. — Тогда. Ты… спасла мне жизнь.

Ложка отошла в сторону. Взгляд остался в тарелке — искал то, чего там нет.

Дарослава торопилась. Фразы сбивались.

— Знаешь… несмотря на нюансы… финал порадовал.

Корпус дёрнулся. Ножка стула пискнула по плитке. К горлу поднялась кислая волна.

— Представляешь… мне дали ефрейтора. Мама в обморок рухнула.

— Поздравляю.

Разломила хлеб, подушечкой пальцев собирала крошки. Разговор ломался на каждом вдохе. Дарослава это поняла.

Она встала. Смотрела долго. Голос тонкий, острый:

— Я бы не ослушалась.

— А я ослушалась.

Улыбка вышла сухой. В глазах мелькнула искра — и погасла.

— Закончишь, как Иглова.

Кусок хлеба выпал из ладони, задел тарелку.

— Совесть есть всегда.

Дарослава склонила голову.

— Совесть — роскошь для мёртвых.

Задержалась. Секунда. Передумала. Ушла. Шаги прямые, без колебаний.

Дай ей нож — вонзит. Потом сядет за стол. И доест кашу.

Ложка остыла. Свет сползал со столешницы. День уходил, не задерживаясь.

Стук в окно. Тюбик дёрнулся. Капля сорвалась по пальцу и осталась холодом.

Стекло дрогнуло ещё раз.

«Ворона».

Чёрная птица била в стекло. Клюв стучал в одно место. Лаковая спина ловила свет, и требование висело в комнате, плотное, липкое.

— Глупая. Колотишься. Думаешь, откроют.

Голова отвернулась.

Бумага шуршала. Шорох цеплялся и лез под кожу. Складка. Загиб. Клей — руки делали одно и то же, и смысл вымывало из движений, оставляя мятые пакеты и кривой край.

— Получается?

Голос слева.

Кивок.

Шаг рядом. Смотрительница стоит. Край формы задевает локоть.

— Закончишь — в зал сборки.

Белый свет. Стены держат. Шорох остаётся.

Столы в линию. Спины в линию. Руки повторяют.

Бумага. Клей. Сгиб.

Формуляр всплывает. Галочка напротив «Чужой вины». Шея держит голову выше нормы.

Коробка открыта. Ряды ровные. Вес одинаков.

Руки знают. По приказу.

Серая бумага. Шнур. Чужой узел.

Март позади.

Порог пройден.

То, что дошло, шло долго.

Внутри — яблоко.

Плотное.

Холод под кожей.

На боку — вырез.

Линия уверенная; знак читался сразу.

Руна семьи.

Письмо короткое.

Слова — крупно.

«Жив. Служу. Рубеж стоит».

Яблоко ушло в сумку.

Книзу, под ткань.

Там, где вес ощущается телом.

Шорох бумаги держал равновесие. Складка. Загиб. Один пакет. Потом следующий.

Пальцы холодели раньше мысли. Движения тянулись дальше, чем хватало тела.

Липкая полоса рванулась с хрустом. Хлопок ударил по залу. Головы поднялись.Пакет закрыт. Следующий — сразу.

Смотритель — рядом. Тихо.

Еда ложилась точно.

Пальцы шли по одному рисунку, и порядок держался сам — гладкий, пугающий.

Белые волосы.

Ровная улыбка.

Лицо мягкое.

Чужое.

Деревянная пуговица на кожаном шнурке качнулась у ключицы —

тёплая деталь в стерильном свете.

Пакет закрылся.

Следующий — сразу.

Без паузы.

Остальные подхватили.

Те же руки.

Та же бумага.

Тот же клей.

Коробка легла в захват. Стол с табличкой «А2».

Знак держался. Эти пайки шли ниже. Туда, где очередь длиннее и глаза опущены.

— Ты молодец.

Голос сбоку. Печать ударила коротко. «ОТК».

Улыбка осталась.

— Раньше тебя не видела.

Ответ вышел ровно:

— Другой сектор.

Смех вспыхнул внезапно.

Живой.

Потолок принял звук и вернул обратно.

Несколько тел повернулись.

Корпус собрался.

Здесь так не звучат.

— Я Тувима, — сказала она, поправив косынку. — Добро пожаловать, новенькая.

Слова лёгкие. Слишком.

— Про имя не спрашивай, — добавила сразу. — Родители были с фантазией. Потом ушли. Или нет.

Пауза легла коротко.

Коробка под ладонями осталась.

— Мирослава.

— О, — хмыкнула. — Значит, у твоих фантазия закончилась на Завете.

Печать щёлкнула.

Ровно.

— Зато родители были.

Бумага пошла дальше.

Клей.

Следующий пакет.

Ледяная пещера.

Сказка отца.

— Это имя… из старой сказки.

— О той, кто боялась жить.

Смотритель замерла.

Потом подмигнула.

Просто.

— Расскажешь?

— Может быть.

Над дверью вспыхнула красная лампа.

Сигнал тревоги.

Не громкий.

Противный.

— Мне пора. Но мы ещё увидимся.

Взгляд скользнул по форме.

Задержался на складках.

Улыбка осталась.

Она ушла легко.

Почти вприпрыжку.

Стул задел бедро — не заметила.

Смех ещё держался.