Черный крест

Упомянутый Иннокентий Иванович с виду ничем не отличался от других бомжеватых личностей, но он единственный подал мне руку и вежливо сказал:

– Очень приятно познакомиться, молодой человек. У вас есть художественное образование?

– Я в худшколу восемь лет ходил… Меня зовут Колин.

– А тут чего забыл? – поинтересовался курящий Федя. – Из дома баба выгнала?

– Да как-то так все… – я растопырил пальцы и неопределенно помахал рукой. – По всем фронтам. Баба, друзья, работа… Везде звиздец.

– Ну ясно, – понял Федя. – Слушай, нам там фоны надо покрасить ровно. Вон, где стена.

– Я тогда пойду, а вы поработайте и на обед обязательно приходите, – обратился ко мне Дима. Я кивнул, и священник удалился, оставив меня среди художественных натур.

Как только служитель церкви отбыл, бомжеватая братия расслабилась. Гоша перестал делать паузы между словами и начал заполнять их теми выражениями, о которых я и подумал, остальные тоже не сильно стеснялись, даже Иннокентий Иванович нет-нет да ронял словцо. Я немного послушал и, решив вливаться в среду, тоже перешел на почти сплошные матюги. На лицах реставраторов расцвели улыбки. С большим облегчением, на родном языке, они объяснили мне, что делать, и выдали задубевший от краски брезентовый костюм. В этот раз под купол никто не лез: мы распределились по нижним лесам. Федя свалил на меня рутинную закраску облупившегося фона в арке, но зато это позволяло мне, мазюкая, разглядывать, что делают остальные.

Чем больше я смотрел, тем меньше мне нравилось происходящее. Во-первых, ребята, мягко говоря, не напрягались: вся их работа состояла из перекуров и болтовни за жизнь. Во-вторых, эти фиговы реставраторы плохо умели рисовать! Они проводили дрожащие волосатые линии, портили росписи неудачным подбором цветов, а уж когда брались за лица святых, мне просто хотелось закрыть глаза, чтоб не страдать от этого безобразия. Хорошо еще, ребята больше отдыхали, чем работали, поэтому испортили относительно мало, но ведь все впереди… Мне хотелось слазить-таки наверх, под купол, но не хотелось объясняться с мужиками. Ладно, попрошу Диму открыть храм и наведаюсь туда в одиночку.

Докрасив свой фон, я решил побеседовать с Иннокентием Ивановичем, который как раз неподалеку рисовал стершееся лицо какого-то святого. У него это получалось намного лучше, чем у остальных, хотя нарисованная бородатая физиономия с меланхоличным выражением вызвала у меня непонятное беспокойство.

– Докрасили? – кивнул он мне. – Очень хорошо, спасибо.

– То есть тут вся работа за спасибо? – уточнил я.

– Да нет… Ну, нам фонд «Благость» платит, а вас, конечно, надо как-то в ведомость внести, ну, я не знаю, другие помощники обычно бесплатно трудились.

– И много эта Благость вам отстегивает?

– Да нет, копейки, как обычно, – он вздохнул. – Но что поделаешь. Художнику работу найти трудно, сами понимаете.

– Да уж… Слушайте, а это у вас тут священник с лесов навернулся? Местные говорили.

– У нас, – он передернулся с таким выражением, что я невольно спросил:

– Вы чего, видели его?

– Конечно, мы с ребятами его и нашли. Такой ужас! Еще не знали, сообщать кому-то или нет: Федя говорил, возьмут в полиции и скажут, что это мы его сбросили… Но вроде нет, допросили и отпустили, слава богу.

– Точно что слава. И что, он прямо тут лежал? – я ткнул наугад куда-то в сторону иконостаса.

– Да нет, правее, почти по центру.

– Это откуда же он свалился?

– А кто его знает. Полиция сказала, что с самой верхотуры, из-под купола. Там и правда страшновато, ходить надо аккуратно.

– Что же он там под куполом забыл? Фрески лазил смотреть?

– Да никогда он туда не лазил, ему за семьдесят было. Он и внизу-то потихоньку так ходил, знаете… – Иннокентий Иванович замолчал и, прищурившись, принялся разглядывать получающуюся бородатую физиономию. Я тоже посмотрел, и тут до меня дошло.

– Пардон, если ошибся: вы что, сейчас себя нарисовали?

– Ну… да.

– Так это же вроде святой Николай или как там его.

– Ну а где-то же надо брать образец, натуру, так писать легче, – меланхолично пожал плечами художник. – А свое лицо я хорошо помню.

– Ясненько, – отозвался я, представляя, как прихожане храма истово крестятся и молятся на святого Иннокентия Ивановича. Больше никаких вопросов в голову не шло, идей тоже не было, и я решил, что общения с этими людьми сомнительного искусства мне на сегодня хватит. Стянув брезентовое рубище и кое-как отмыв руки растворителем, я потащился обратно в дом священника.

Там меня встретил лишь привычный детский водоворот, без взрослых: Елена, по словам Глаши, «занималась с малышкой», а Дима кого-то там исповедовал. Только я уселся пить Глашин патентованный чай, как ко мне пристали Гавриил с Серафимом с нытьем «Ну кувыркнитесь прям тута, ну пожа-алуйста». Я отказался, и они принялись кувыркаться сами – уронили вешалку, лавки и маленький стол. Я смотрел на них, вспоминал детство и задним числом жалел нашу приемную маму. В сообщениях телефона было пусто, как и в моей голове…

Часа через пол прибежал, придерживая мокрый край своей хламиды, Дима.

– Надо было срочно прихожанку причастить и поисповедовать: болеет, совсем плоха стала, – объяснил он, тяжело дыша. – Как у вас дела?

– У меня нормально, а у вашего храма, по-моему, дела поганенькие. Вы видели вообще таланты реставраторов? Из них хоть как-то прилично рисует только один, и тот вместо Николая Угодника себя изобразил. Говорит, для достоверности натуры. Это по-вашему богохульство или норм?

Дима совершил паническую пробежку глазами по лицу и отозвался неуверенно:

– Нет, не норма, но и богохульством нельзя назвать: если человек рисует, как может, то…

– Вот именно. Вы видели, как рисуют остальные? Они же вам весь храм запорют.

– Успокойтесь, Колин, – голос Димы обрел силу, а лицо – обычную добрую просветленность. – Конечно, я вижу, что художники они невеликие, но их направил к нам фонд, работают они за очень небольшие деньги, и если мы откажется от этой помощи, то храм останется в руинах.

– А если не откажетесь, храм останется в веках как культовое сооружение с самыми уродскими росписями.

– Господь даже плохое сможет во благо обратить, если такова будет его воля! – рассмеялся Дима с изумившей меня уверенностью. – Поэтому хотя отец Анатолий тоже видел, что реставраторы не так уж хороши, он не роптал, а молился, чтобы они меньше пили и рисовали лучше с Божьей помощью.

– Ладно, тут мы с вами не договоримся, – сдался я. – Давайте о деле. Садитесь.

– О каком деле? – спросил Дима с легкой нервинкой, которую я привычным глазом считал, и сказал, следя за ним внимательнее:

– О вашем, то есть о нападении на вас.

– Да я же вроде рассказал все, – опять то ли нервничает, то ли тревожится.

– Вы рассказали, как было дело, но не рассказали почему, – отозвался я медленно и с нажимом.

– Не понимаю я…

– Скажем так: я не верю, что у вас абсолютно не было предположений, кто и зачем мог на вас напасть.

Дима снова заиграл лицом: было видно, что попал я в точку, – но молчал. Я спокойно продолжил:

– Вот вы пришли с исповеди, и это навело меня на мысль. Вам же часто исповедуются, и многие люди наверняка говорят о весьма некрасивых делах. Не мог ли кто-то вначале признаться вам в каком-то серьезном проступке, а потом запаниковать и решить отправить вас хотя бы в больничку, если не на тот свет?

– Я не… Понимаете…

– Ну так как, признавались вам?

– Бывало всякое, но…

– Что говорили?

– Я не могу…

– Кого вы сами подозреваете?

– Подождите! – не по-христиански возвысил голос Дима. – Что бы я ни слышал, я не имею права вам об этом рассказывать, поскольку существует тайна исповеди, и нарушать ее нельзя.

– Подождите, – сказал теперь я, мотая головой от обалдения. – То есть если бы даже к вам пришел убийца Ларина и признался, вы бы мне об этом не сказали, поскольку тайна исповеди?!

– Да, не сказал бы, потому что не мне судить человека, а Господу, и, если он искренне раскаялся в душе, Господь его простит, как простил разбойника, распятого с Христом…

– Здорово! И как вы мне предлагаете расследовать в таких условиях? Я ищу преступника, а вы – его покрываете?

– Не покрываю, но тайна исповеди…

– Так, мы поехали по кругу, – я пристукнул по столу ладонью. – Попытайтесь спуститься с небес на землю минут на пять и понять серьезность ситуации, а также уяснить, что я вас могу взять под арест за укрывательство преступника. Учитывая, что вы меня, как в сказке, два раза покормили и один раз спать уложили, я пока добрый и попытаюсь поманаться с вами еще без крайних мер. Но учтите, терпение у меня не бесконечное. Итак, давайте: я задаю вам вопросики, а вы, как в детской игре, отвечаете «да» или «нет».

Дима, моргая, кивнул.

– Здорово. Вам кто-то исповедовался в том, что он убил Ларина?

– Нет, нет, что вы!

– Я ничего, это у вас тайна исповеди. Хорошо. Исповедовались ли вам люди в уголовных преступлениях, о которых не знали органы?

– …Да, – с трудом ответил Дима. – Бывало.

– Убийства?

– Нет… нет!

– Изнасилования?

– Да, но… Дело давнее…

– Понятно, неактуально. Воровство, крупные хищения?

– Да.

– Недавно было дело?

– Да.

– А потом на вас напали.

– Да, но я думал…

– Этот процесс вам не идет: лучше молитесь, – посоветовал я, уже не пытаясь скрывать раздражение. – Ну и чего мне остается, в угадайку с вами играть?

– Я сказал, что мог, и потом, я не уверен, что нападение связано…

– Почему не уверены?

– Потому что не тот… – Дима замолчал, и я договорил за него:

– …Напал не тот человек, что исповедовался. А вы не думали, что гражданин, способный на крупные хищения, мог и нанять кого-нибудь?

– Нет, она не… Если только…

– Исповедовалась женщина, и вы считаете, что нанять она лично никого не могла, – перевел я со скрытного на русский. – Но думаете, что на это способен кто-то из ее семейки.

– Я ничего не думаю, вы меня совсем задавили, – Дима покачал головой. – Я не уверен и не хочу возводить ни на кого напраслину. А тайну исповеди нам раскрывать воспрещено.

Я тоже покачал головой, с трудом сдерживая желание побиться ею об стол. Бороться с тысячелетней религией, впиленной в сознание Димы, было бессмысленно. Придется довольствоваться чеместь.

–