Язык мертвых богов

Он закричал. Беззвучно. Его горло свело спазмом, и из груди вырвался лишь хриплый, сорванный выдох. Он рухнул на колени, выдернув руку из её ледяной хватки, и обеими ладонями вцепился в своё запястье, пытаясь сдержать боль, которая была одновременно и прошлой, и настоящей.

Он поднял на неё глаза, залитые слезами агонии. Ирина смотрела на него, и в её бесцветных глазах не было ни жалости, ни торжества. Лишь понимание. Глубокое, бездонное, страшное понимание цены, которую заплатили они оба.

Она не произнесла ни слова. Её шрамы-руны казались темнее на бледной коже. Она сделала шаг назад, растворяясь в сгущающихся сумерках и вязком дыме горящего смысла, оставив его одного — с выжженной памятью о тепле и свежей, живой болью от старых ран.

Туман, рожденный испарениями с поля семиотической бойни, был не влажным и прохладным, а густым, тягучим и тёплым, как пар от только что вскрытых внутренностей. Он впитывал в себя запахи палёной плоти, озона и горькой пыли распавшихся слов, создавая удушливый миазм, в котором пульсировали остаточные боли.

Партизаны отступали бесшумно, как призраки, унося с собой не столько раненых, сколько искалеченные тексты собственного бытия. Их движения были отточенными, лишёнными суеты — ритуалом собирания разбросанных страниц из книги их сопротивления. Они уносили того, чьи кости сложились в немой крик, и ту, чьи легкие теперь были испещрены обугленными строфами имперского гимна. Они были живыми катафалками для самих себя.

Ирина отступала последней. Её фигура, худая и прямая, казалась стержнем, вокруг которого сгущался этот безумный туман. Её бесцветные глаза, два озера льда в бледном лице, были прикованы к Алексею. Он лежал на земле, скрючившись калачиком вокруг своей окровавленной руки, без сознания, измученный битвой внешней и внутренней. Его тело было полем боя, где только что сошлись Империя, Повстанцы и чудовище его собственной природы.

Она смотрела на него, и в её взгляде не было ни ненависти, ни триумфа. Было нечто более страшное — холодное, безжалостное понимание. Он был симптомом. Гнойником на теле реальности, вскрывшимся самым чудовищным образом. И он же был ключом. Картой, ведущей в самое сердце язвы.

Её взгляд, полный этого леденящего знания, скользнул с его бездыханной формы на фигуру, заслонившую его. Корвус.

Старый солдат стоял над Алексеем, его могучая, измождённая грудь тяжело вздымалась. В его руке был зажат меч, но он не был направлен на отступающих. Он был опущен, его острие направлено в грязь. Корвус не смотрел на партизан. Его взгляд, выжженный и усталый, был устремлён в пустоту перед собой, но всё его тело, каждая жила, было напряжено, как у зверя, готовящегося принять последний бой. Он был скалой. Утёсом, о который должны были разбиться волны, если бы они вернулись. Он стоял, защищая не имперского лингвиста, не учёного, а того, с кем делил скудную похлёбку и немое товарищество в аду Пограничья.

Их взгляды встретились на мгновение — ледяные озёра пророчицы и выжженные угли солдата. Между ними не пролетело ни слова, ни мысли. Лишь молчаливое признание двух сил, двух видов долга, столкнувшихся на окровавленном пороге. Долга хранителя, видевшего в Алексее и болезнь, и лекарство. И долга воина, видевшего в нём всего лишь своего.

Ирина медленно, почти ритуально, подняла руку. Не для заклинания. Для прощания. Её пальцы, испещрённые шрамами-рунами, коснулись её собственного виска, а затем медленно повели в сторону, словно стирая невидимую надпись. Жест был одновременно и благословением, и проклятием, и обещанием.

Мы не закончили, — говорил этот жест. Это была лишь первая глава.

Затем она развернулась и шагнула в стену тумана. Её силуэт растворился в нём мгновенно, будто её и не было. Вслед за ней исчезли последние тени её людей. Тишина, которую они оставили после себя, была громче любого крика. Это была тишина затаившегося дыхания, тишина незаконченного предложения, тишина раны, которая только начала сочиться.

Корвус не двигался ещё долго, вслушиваясь в эту тишину, пытаясь уловить в ней обман, затаившуюся угрозу. Потом, с тихим, скрипучим выдохом, он опустился на одно колено рядом с Алексеем. Он воткнул меч в землю и грубо, но без жестокости, перевернул тело учёного на спину.

Алексей был бледен, как смерть. На его губах запекалась пена, смешанная с кровью. Его правая рука, та, что была очагом чумы, лежала безвольно, но под кожей что-то шевельнулось — слабо, словно последняя судорога умирающего насекомого. Не буква, не глиф. Просто мышечный спазм. Надежда? Или предвестник новой, ещё более страшной бури?

Корвус снял с себя потрёпанный плащ из грубой кожи и накрыл им Алексея. Жест был почти отеческим. Он посмотрел на опустошённое поле, на дымящиеся руины, на небо, окрашенное в грязные, багровые тона — отблеск горящего смысла.

«Тишина», — подумал он, вспоминая свой недавний разговор с Алексеем о козах, мёде и вине, пахнущем кровью земли. Этой тишины здесь не было. Здесь была пустота. Выжженная, мёртвая пустота, в которой эхом отдавались последние, несказанные слова.

Он положил свою грубую, шрамистую ладонь на лоб Алексея, проверяя жар. Кожа была холодной и липкой.

«Держись, учёный, — прошептал он хрипло, его голос был похож на скрип гравия по камню. — Самое страшное... только начинается.»

И в этот момент камень-стон в кармане Алексея, забытый и неподвижный все это время, издал тихий, сдавленный звук. Не стон боли. Не стон тоски. Нечто иное. Звук, похожий на щелчок поворачивающегося в скважине ключа.

Эпизод седьмой.

Прах героя.

Возвращение в лагерь в ближайшем городе напоминало похоронную процессию, в которой роль покойника исполнял он сам. Алексей брел, почти не чувствуя ног, опираясь на плечо Корвуса. Его тело было пустой, звенящей скорлупой, внутри которой бушевала чума осознания. Солдаты, эти безликие местоимения, смотрели на него с новым выражением — не с презрением к каторжнику, а с животным, пугливым уважением. Они видели, как из руин вырвалась сила, обратившая мятежников в дымящиеся свитки. Они не знали цены. Они видели лишь результат.