Ветер западный, местами порывистый

Александр Каннов

Ветер западный, местами порывистый

Некоторые имена и названия в книге изменены,

но соответствуют духу времени

Глава 1

На закате «перестройки»

Год назад Артему неудержимо захотелось стать поэтом. Прочитав книгу Николая Гумилева, он был потрясен скорбным величием его поэзии. Артем никогда до этого не писал стихи. Но однажды ночью на него нахлынуло… За три месяца Артем Гуров написал целых восемь стихотворений и теперь жаждал услышать мнение литературного эксперта.

Его преподаватель – Дмитрий Олегович Вольский – обещал устроить Артему встречу с редактором журнала «Молодость». До сих пор Артем не мог понять, почему Вольский решил помочь ему – обычному студенту из сибирской провинции. Артем вспомнил скептический взгляд Вольского, когда тот читал его стихи.

– Артем, эти стихи… – протянул Вольский. – Как бы сказать помягче… Они сумбурные, понимаешь? Обычные подростковые страдания. Все приличные люди пишут стихи в твоем возрасте. Но если хочешь пообщаться с редактором – пообщайся. Может, что получится. Никогда ведь не знаешь, где твой путь. Пока не сделаешь первый шаг.

Артем вспыхнул тогда, но промолчал. Он хорошо знал своего преподавателя: на всем курсе можно было по пальцам пересчитать студентов, которым Вольский – доцент кафедры германистики – поставил пять баллов. Твердая «троечка» была уже высокой оценкой. А уж если кто-то получал «хорошо», то неделю ходил «королем курса». Если Вольский оценил его стихи хотя бы на «тройку» – значит, не так все плохо. И быть может, редактор журнала увидит в них что-то большее. Может, они даже заинтересуют редактора и тогда в жизни Артема наконец произойдет что-то действительно стоящее?

Было уже три часа ночи, а Артем Гуров всё ворочался с боку на бок, пытаясь уснуть. Но сон отскакивал от него, как мяч от стены. Волнение не отпускало Артема с вечера – с той минуты, когда на вахту общежития позвонил его одногруппник Алексей Молчанов и подтвердил встречу Артема с редактором на завтрашнее утро.

– Готовь поляну, Тёмыч, – весело гудел в трубку Молчанов. – Вольский договорился. Завтра станешь знаменитым, Маяковский! Если что, поляна – для меня, а не для Вольского.

Мог ли Артем догадываться, как круто это встреча изменит его жизнь?

Артем встал с кровати и прошелся по комнате. От стены до стены – не больше трех шагов, синие засаленные обои и протертый до белых пятен линолеум под ногами. На потолке желтело пятно от старой протечки. Оно напоминало зевающего во всю пасть бегемота.

Артем сделал три приседания, открыл окно и закурил сигарету. За окном, словно сочувственно подмигивая, мерцал одинокий фонарь и сонно шелестела листва старого клёна. Гуров понял, что уже не сможет уснуть. За стеной раздавались приглушенный смех и пьяные крики. Его сосед – Серёга Лобаков вторую ночь подряд отмечал пересдачу экзамена по английскому. Дребезжащий фальцет Юры Шатунова проникал через розетку и тонкие стены в комнату Артема. Под радостные крики в пятый раз за ночь ставили «Белые розы».

В последнее время Артему все чаще казалось, что его затягивает в трясину. В его жизни ничего не происходило. Общежитие – институт – столовая – общежитие. Учеба на переводчика немецкого и английского языков наводила на него тяжелую тоску. Переводить чужие тексты с русского на иностранный и, с иностранного на русский, ему осточертело. Общежитие напоминало приют для бездомных собак – таких же, как он – неприкаянных и запертых в клетке. Артем жаждал действий, его распирало от желания что-то придумать, создать, построить и показать это всему миру. Ему хотелось движения, хотелось увидеть новые города и даже новые страны.

Написав стихи, Артем впервые почувствовал, что ему удалось, наконец, сделать что-то реальное, свое, осязаемое. Пусть это пока написано размашистым почерком на листках учебной тетради.

Утро пришло незаметно. Затихла пьянка за стеной. Артем быстро собрался и спустился к проходной. Общежитие еще спало, но Антонина Ивановна – вахтерша на пенсии уже заступила на вахту.

– Гуров, стой! – скомандовала она скрипучим голосом. – Ты куда в такую рань намылился?

– По делам, Антонина Иванна.

– Это ты вчера ночью после отбоя припёрся? – закряхтела вахтерша. – Входную дверь опять не закрыл! Сколько раз я вам всем говорила…

– Нет, не я, – Артем протиснулся через турникет. – Мне бежать надо, Антонина Иванна.

– Шляетесь тут вечно, непонятно зачем… – бросила вахтерша ему вслед.

Все обитатели общежития знали панический страх Антонины Ивановны: если входная дверь на ночь останется не заперта, почтенную вахтершу обязательно «обкрадут» или «снасилуют» бандиты.

Выйдя на улицу, Гуров смешался с толпой, медленно плывущей к станции метро. Шел дождь, низкие тучи висели над городом, ветер гонял по улице мусор.

Первый год Артем был под впечатлением от столичного размаха, но уже скоро его стали раздражать эти необустроенные улицы, пустые магазины и озлобленные лица окружающих.

Серый людской поток то сужался, то расширялся, замирал на перекрестках и спустя минуту снова трогался с места. Бледные лица под капюшонами и зонтами, руки спрятаны в карманах – люди уныло шли навстречу очередному дню.

«Дождь – на удачу», – вдруг мелькнуло в голове Артема. Вместе с людским приливом он решительно втиснулся в вагон метро и замер, едва дыша, в ожидании отлива на своей станции.

До встречи с редактором оставался еще целый час, но Артем пришел раньше и ходил кругами вокруг здания редакции. Наконец, время подошло. Артем прошел через шумную проходную и поднялся на второй этаж. Дыхание сбилось, нервная дрожь пробежала по телу. Он смахнул челку со лба и зашел в приемную выпускающего редактора – Иннокентия Павловича Горинского.

Артема встретила пожилая дама в пушистом вязаном свитере с протертыми локтями.

– Здравствуйте, я Артем Гуров, – доложил гость. – К Иннокентию Павловичу.

– Вера Николаевна. – Дикторским голосом представилась дама. – Секретарь Иннокентия Павловича.

Она посмотрела на посетителя – худой, черноволосый, в глазах – напор и волнение одновременно. «Вылитый Блок, только с челкой», – подумала Вера Николаевна и поймала себя на мысли, что неприлично долго рассматривает молодого человека.

– Мне звонили из вашего института. Дмитрий Олегович, кажется, – уточнила она.

Артем энергично закивал.

– Верно. Это наш преподаватель немецкого.

– Я знаю, кто это, – сухо отрезала Вера Николаевна. – Вам повезло, что за вас хлопочет сам Дмитрий Вольский. Тетрадку вашу я вчера передала Иннокентию Павловичу.

Она поправила седую прядь и пригласила Артема в кабинет редактора. Гуров постучал в огромную темную дверь.

Перед Артемом сидел, вальяжно раскинувшись в кресле, худощавый мужчина лет сорока в коричневых очках. Подкрашенные волосы были гладко зализаны на пробор. Из-под зеленого пиджака в крупную клетку выглядывала бордовая водолазка. На лице его было словно написано крупными буквами: «ИМЕНИТЫЙ ЛИТЕРАТОР».

Артем робко присел на край стула перед столом редактора.

– Напомните, вы кто? – важно спросил Иннокентий Павлович.

– Артем Гуров, по поводу рукописи. Я от Дмитрия Олеговича. – Артем вскочил с места, переступил с ноги на ногу и снова опустился на стул.

– От Вольского? – уточнил редактор строгим голосом. – Ну-ну, сейчас посмотрим.

Кабинет был уставлен темной заграничной мебелью. «Румынская», – подумал Артем. На полках стояли тяжелые тома советской классики. Мелькнули корешки томов Евтушенко и Бродского.

– Стихи, значит, пописываете… – протянул Иннокентий Павлович. Недовольно сморщив лоб, он искал в стопке папок нужную рукопись.

– От Вольского, значит… – бормотал редактор. – Так вот же она – тетрадь! А вы говорите – «рукопись»… Ну ладно.

Иннокентий Павлович закинул ногу на ногу, раскрыл тетрадь и начал читать. Прочитав первое стихотворение, он с удивлением скривил губы.

– Ну, даже не знаю, что сказать… Грусть какая-то депрессивная. Что там еще у вас есть?

Он вяло перекинул пару страниц и пробормотал вслух:

      «Сном больны осины,

      Сном больны ветра…»

Иннокентий Павлович прервался и с недоумением посмотрел на молодого человека.

– «Сном больны осины»? Да уж…

Редактор все больше оживлялся в предвкушении разгрома очередного графомана.

– Отчего вдруг такая тоска в ваши молодые годы? – спросил Иннокентий Павлович, отложив тетрадь. – Почему сном -то больны?

Артем Гуров сосредоточенно молчал.

– Понимаю! – продолжил Иннокентий Павлович. В его голосе засквозили менторские нотки. – Увлекся поэзией Серебряного века! Вдохновился, так сказать, утонченной грустью певцов декаданса… Ну что ж, посмотрим ваше следующее творение… – редактор усмехнулся и продолжил чтение.

– Да-а… – протянул Иннокентий Павлович через минуту и закрыл тетрадь. – Книжки вы читаете правильные. Но, послушайте, молодой человек… Это же все – подражание подражателям. Вы это для кого писали, молодой человек?

Артем отвел взгляд.

– Я просто захотел это написать, – подавленно ответил он.

– Захотел написать… Зачем? – Иннокентий Павлович вопросительно поднял левую бровь и выдержал многозначительную паузу. – Думал, напечатаюсь-ка я в солидном издании. Стану известным столичным литератором. Войду в круг московской, так сказать, интеллигенции, разве не так?

– Не совсем так… – пробормотал Артем поникшим голосом.

– Не совсем? – Редактор распалялся все больше. – Вот что я вам скажу, молодой человек. Я – москвич в третьем поколении! Знал Аксёнова, сам Булат Окуджава жал мне руку. – Редактор словно приподнялся в воздухе от значимости упомянутых личностей.

– А тут всякие графоманы из провинции мне тетрадки суют. Только из уважения к Дмитрию Олеговичу. Вот так! – Он снова осел в кресло.

Артем почувствовал, как его щеки запылали. В горле пересохло. Он опустил голову и сжал губы.

– Вы в институте какую специальность выбрали? – сменил тему редактор. – Переводчик с немецкого? Великолепно! Есть же Гёте, Брехт, Ремарк, – назидательно продолжил Иннокентий Павлович. – Попробуйте заняться переводами… Может, там что-то получится. Но поэзия – это не ваше, извините.

Редактор пожал плечами и вернул Артему тетрадь. Взгляд Иннокентия Павловича потух, он уже потерял интерес к молодому человеку.

Не произнеся ни слова, Артем вышел из кабинета, плотно закрыл дверь и также молча прошел мимо Веры Николаевны. Секретарь с тоской посмотрела ему вслед.

В душе Артема полыхало, он ощущал себя учеником начальных классов, которого вызвали к директору и отчитали в присутствии всего педагогического коллектива. От обиды хотелось выть на серое небо.

Рассудком Артем понимал, что редактор, скорее всего, прав: его стихи – любительские, сырые. «Сумбурные» – вспомнил он Вольского – таких как он десятки в день приходят в эту редакцию, но уязвленное самолюбие взвилось на дыбы, как пришпоренная лошадь. Артем ничего ни мог с этим поделать. Человеческие амбиции – страшная штука. Они застилают глаза, разгоняют по венам адреналин и стальными щипцами изгибают линию судьбы.

В институт Артем не поехал и целый день бродил по улицам, подставляя лицо под холодный дождь. Постепенно, накал переживаний спал, встреча с редактором отошла на задний план и в голове начали вырисовываться новые грандиозные планы. Лишь к вечеру, приняв окончательное решение, он успокоился.

Заснув с туманной мечтой в голове, Артем проснулся на следующее утро с четкой целью. Гуров отправился в деканат и написал заявление об отчислении из института. Недоуменные вопросы одногруппников он игнорировал со стоической твердостью. Преподаватель немецкого – Дмитрий Олегович Вольский долго молчал, рассматривая Артема в своем фирменном скептическом стиле.

– Удивлен, признаться. Хотя и ждал от тебя чего-то в этом духе… – Вольский усмехнулся. – Тебе, Артем, нужно своё дело. Не знаю какое, но переводами ты точно заниматься не будешь. – Преподаватель крепко пожал Артему руку и выставил из кабинета.

Артем сдал учебную литературу, собрал документы, заехал на Казанский вокзал и, отстояв час в очереди, купил билет на ночной поезд. Вечером в общежитии он собрал вещи, сел на кровать и закурил. Весь его скарб уложился в две спортивные сумки. Ему даже стало обидно: целых три года жизни – и всего две сумки.

Артем проверил еще раз: билет на поезд, паспорт – всё на месте. Без них в Москве никуда, особенно на вокзале. Милиция Москвы трепетно относилась к прибывающим гостям столицы. Уезжающие из нее тоже попадали в ее поле зрения. «Прописки нет? Как же так? Пройдемте, гражданин. Надо сделать запрос по месту жительства. Вы опаздываете? Ну, можно решить вопрос по-быстрому…» У Артема пока еще оставалась временная прописка, но на всякий случай он вложил в паспорт пару купюр.

Короткий стук в дверь. Не дожидаясь приглашения, в комнату ввалился Серега Лобаков.

– Выручай, сосед! Дай две сигареты, – осипшим голосом попросил он. – Прижало, сил нет! – Серега мучительно скривил губы и поднял брови домиком.

Артем протянул ему пачку сигарет «Космос». Серега вытащил три штуки, закурил, уселся на стул и посмотрел на сумки.

– Уезжаешь?

– Да.

– Правильно делаешь: тоска адская в этом болоте. Может, давай на дорожку по сто грамм?

– Нет, Серёг, сейчас не буду.

– Жаль. Ты что, за кордон собрался?

– Домой, – уклонился Артем.

– А дома то что ловить? Ты ж сюда не для того приезжал, чтоб потом домой возвращаться? – удивился Лобаков. – У меня вот кореш был. Поехал он год назад по студенческому обмену в Чехословакию. По музыкальной линии. Побыл в Праге пару недель, а потом тихо-тихо от группы отстал и растворился. Говорят, до сих пор там по кабакам на рояле играет.

Лобаков затянулся сигаретой.

– Ну, может, тогда по пятьдесят? Нет? Ну ладно, а я пойду хряпну, если осталось что… Удачи тебе, Гуров. И спасибо за сигареты. Век не забуду. – Он пожал Артему руку и пошел в свою комнату.

Через минуту за стеной снова раздалось знакомое до боли:

– Белые розы, белые розы,

беззащитны шипы…

Артем с волнением думал про Наташу Вяземскую. Она училась на его курсе в параллельной группе и полгода назад поселилась в общежитии. Он вспомнил их первую встречу: Артем шел мимо проходной и увидел её с огромным чемоданом в руке. Короткое серое пальто, коралловый берет и зеленый шарф вокруг шеи. «Питерская штучка», – подумал тогда Артем. Рядом с Наташей стоял комендант общежития – старшина пограничных войск в отставке – Николай Егорыч Зубило.

– Эй, боец! – окликнул комендант Артема. – Ко мне! Помоги даме с чемоданом! – скомандовал Николай Егорыч. – Видишь, лифт не работает.

Артем схватил чемодан, и они с Наташей пошли на четвертый этаж.

– Комната двести пятнадцать, пожалуйста, – уточнила она и развязала шарф. Артем занес чемодан в комнату и уже собрался уходить.

– Вы очень любезны. – Она протянула ему руку. Артем обхватил ее своей ладонью. Рука была теплая и невесомая. А потом посмотрел ей в глаза: глубокие, завораживающие, светящиеся каким-то космическим светом. Артем замер как истукан. Наташа попыталась высвободить ладонь, но Артем, словно в оцепенении, крепко сжал ее. Наташа улыбнулась:

– Приходите вечером на чай. Я устраиваю новоселье.

Уже через месяц Артем чувствовал себя метеоритом, прочно попавшим в гравитационное поле ее магнетизма. От Наташи веяло нежностью, спокойствием и рассудительностью – как раз то, чего катастрофически не хватало Артему.

Артем огромными прыжками взлетел на четвертый этаж и постучал в ее дверь, на которой висел старый советский плакат с веселой молочницей в обнимку с коровами.

«Увеличивай надои молока!» – призывала надпись на плакате.

Наташа открыла дверь.

– Привет, Артем. Заходи.

– Ты одна? – Артем, запыхавшись, прошел в комнату. – Где соседка?

– Ушла на телеграф посылать телеграмму. У её тети сегодня день рождения. Придет через час.

– А я попрощаться зашел, – пытаясь выглядеть равнодушно, заявил он, хотя в душе у него бурлило.

– Попрощаться? – обескураженно переспросила Наташа. – Ты уезжаешь?

– Да. Прямо сейчас. Поезд ночью.

– Ночью? Вот так поворот… – Наташа на миг смутилась, но затем быстро пришла в себя. – А что случилось?

– Я отчислился из института. Еду домой.

Её тонкие черные брови взметнулись ко лбу. Несколько секунд Наташа в недоумении смотрела на Артема.

– Отчислился?! И ничего мне не сказал… – Она прошла к столу, взяла в руки тетрадки, потом положила их снова на место. – Не ожидала… Ну, ты выспись в поезде. Давай хотя бы чаю на дорожку выпьем. У меня черный, турецкий. – Наташа побежала на кухню – ставить чайник.

Пока она готовила чай, Артем разглядывал фотографии на стене. Ему очень нравилась та, где маленькая Наташа в смешной панаме сидела на коленях у деда. Лицо деда казалось ему смутно знакомым. Наверно, он был известным ученым или писателем и попадался Артему где-то на страницах учебников.

Наташа разлила по кружкам крепкую заварку и кипяток и присела на кровать.

– Был в редакции? – спросила она, поглаживая русые локоны.

– Был, – кивнул Артем и усмехнулся. – Редактор сказал – полная бездарщина, мокрого места не оставил. Но, если честно, я рад, что сходил к нему и рад, что он меня отшил. В этой редакции так пахло пылью и какой-то… безнадегой! У меня прямо камень с души свалился. Во мне что-то прорвалось и вышло. Ну знаешь, как нарыв. И я принял решение. Артем махнул рукой и чуть не завалил настольную лампу.

– Уехать домой? – усмехнулась Наташа и подлила ему в чашку кипятка. – Странное решение.

– Вот еще! – вскинулся Артем. – Я сам буду принимать решения!

– Иногда полезно и других послушать. – Она полностью вернулась в свое обычное состояние. – И кстати, про литературу. Не похож ты на поэта.

– Что значит – не похож?! – Артем возмущенно вскинул голову. – А как, по-твоему, выглядят поэты?

– Ты не можешь и десяти минут на одном месте посидеть, – усмехнулась Наташа. – Все бежишь куда-то… Как ты будешь писать? Там усидчивость нужна.

– Пушкин тоже беспокойный был, – возразил Артем. – И что, я теперь должен бросить литературу? Только потому, что так решил этот редактор? На этой «Молодости» свет клином не сошелся. Теперь из принципа не брошу!

– Но институт ты же бросаешь? – сказал она.

– Это другое…

– Выходит, и меня тоже… – добавила вдруг Наташа. – А я думала, мы сегодня сходим в парк.

Молодые люди часто ходили в парк «Сокольники», что был в двух кварталах от общежития. Наташа любила этот полузаброшенный лесопарк с пустынными дорожками, узкими просеками и развороченными лавочками.

Артем вскинул голову. Кровь в висках запульсировала. Он схватил чашку и сделал большой глоток. Только сейчас он понял, как тяжело ему думать о том, что уже завтра он не увидит ее, не услышит ее голос.

– Сахар бери, не стесняйся. – Наташа придвинула ему вазочку. – Нина Сергеевна, которая тебе по грамматике «трояк» влепила, принесла нам две пачки. Помнишь, как ты с ней препирался? А она, кстати, переживает за нас, общежитских. Говорит, без сахара мозги работать не будут.

Артем взял два куска и опустил их в чашку.

– А мне ты стихи так и не показал, – то ли с укором, то ли с усмешкой сказала Наташа.

Артем промолчал. Он хотел показать, но уже в печатном виде, в каком-нибудь солидном толстом журнале.

– Я думаю, с институтом ты совершаешь большую глупость, Артем, – сказала Наташа. – Три года отучился и бросаешь на полпути. Не будешь потом локти кусать? Возьми хотя бы «академ»!

– Ну уж нет! – Артем вскочил со стула, едва не опрокинув кружку с кипятком. – Ну, закончу, а что потом? Диплом переводчика… Переводить чужие мысли, чужие тексты? Синхронить не понятно кого, не понятно для кого ….

Наташе нравилось смотреть, когда Артем вот так загорался и начинал увлеченно жестикулировать. Волосы падали ему на лоб, он откидывал их, глаза возбужденно блестели.

– Я буду кусать локти, если останусь, – замотал головой Артем. – И дело не в стихах и не в этом редакторе… Они просто как последняя капля, понимаешь? Время уходит, а я сижу как пес на цепи. На одном месте. Кругом – серость, тоска.

– Придумал ты это себе все, – возразила Наташа. – Любишь ты палку перегибать.

– Нет. Так и есть. Тошнит от всего этого! – воскликнул Артем. – Хожу по улицам, как зомби. Знаешь, что я понял? – Артем загадочно посмотрел в окно. – Настоящая жизнь только там, за границей. Это факт! Там – море возможностей. Там – цивилизация! Там люди – другие. А здесь… я с ума сойду! – с чувством заключил он и снова сел на стул.

– Здесь? Ты про институт? Или в целом? – прищурилась Наташа.

Он хмыкнул.

– Ну и вопросы у тебя, прямо скажем… Наверно, в целом.

– Значит, решил заграницу уехать?! – она пристально посмотрела на Артема. – Ты там знаешь кого-нибудь?

– А зачем? Языками владею, дядя у меня в торговом флоте служил, заходил в порты. Даст пару адресов.

– В порты? Не смеши людей, это сколько лет назад было?

– Не знаю, – отмахнулся Артем. – Дядя в «Совфрахте» большая шишка был. Я все равно решил ехать.

– Но с дипломом переводчика проще попасть заграницу!

– Я не смогу ждать еще два года. Не собираюсь тут загнивать.

– Загнивать? – возмутилась Наташа. – А другие как же? Мне ты тоже этого желаешь?

– Конечно нет. – Артем осекся. – Поехали со мной! – он рывком развернулся к Наташе. – Бросай все и поехали!

– Ну уж нет! – холодно ответила Наташа. – У меня другие планы. И кстати, там твои стихи точно никому не нужны, – заметила Наташа.

– Знаю, – кивнул Артем. – Здесь тоже никому. Стихи подождут. Буду материал нарабатывать.

Молодые люди замолчали.

– Страшно, конечно, вот так все бросить… – вдруг признался Артем.

– Не волнуйся, справишься, – усмехнулась Наташа. – Ты легкий на подъем. Тем более, там – море возможностей и люди замечательные. Как ты говоришь…

– Жалею только об одном… – Артем запнулся и покраснел. – Что тебя не скоро увижу.

– Так значит, мы еще увидимся? – покосилась на него Наташа. – Разве ты не насовсем уезжаешь?

– Возможно, – промямлил Артем.

– Возможно, что увидимся или что насовсем?

Артем окончательно стушевался. Он не знал, что ответить.

– Будешь мне писать? – Наташа посмотрела в окно.

– Устроюсь, напишу.

– Пиши, Артем, пиши. Адрес ты знаешь. На деревню, дедушке.

Наташа нахмурилась и замолчала. Артем не знал, что сказать. В глубине души он чувствовал, что она была к нему неравнодушна, но никогда этого не показывала. Он же не делал первого шага, боясь её насмешек. Артем не отличался особой мнительностью, но с Наташей он иногда словно впадал в ступор и не знал, как себя вести. И вот он сидел, дул на чай и усердно размешивал в чашке сахар. Потом посмотрел на Наташу, ее грустное лицо и понял: если сейчас он не решится и не уйдет, то останется здесь. Ради нее. И все его грандиозные планы пойдут прахом. Выпив две чашки, Артем с усилием поднялся со стула. Наташа молча смотрела на него. С грустью, обидой и надеждой. Но Артем напрягся, опустив глаза в пол.

– Ну, ладно. Спасибо за чай! – Артем выжидал.

«Вдруг она сама попросит его остаться. Тогда, возможно…»

Но Наташа молчала.

– Ты предупреди Антонину Иванну, чтобы не выкидывала незнакомую почту, если что… – всё тянул Артем.

– Обязательно. – Наташа подошла к нему и протянула руку. – Ну, что же… Давай пожмем друг другу руки. И в дальний путь…

Артем вдруг почувствовал внезапный порыв и наклонился к ней. Как давно уже он хотел ее поцеловать! Но в последнюю секунду остановился. Нет. Иначе он не решится. В глазах Наташи промелькнуло разочарование.

Вокзал накрыло туманом и дымом из вагонных печек. Артем расхаживал по перрону, ожидая посадки в поезд «Москва – Тюмень». Опаздывающие пассажиры пробивались сквозь толпу, громко торопили друг друга и дергали за рукава проводниц: «Девушка, миленькая, это какой вагон?»

Кто-то стоял и курил у края платформы, с инженерным интересом разглядывая шпалы и колеса поезда. Кто-то обнимался с провожающими и утирая слезы, обещал написать, как только доберется до места…

Артем огляделся по сторонам. Глупо, конечно, надеяться, но вдруг Наташа придет хотя бы проводить его? Как в фильмах: бродит по перрону печальный и всеми забытый герой туда-сюда, ничего не подозревая, а тут вдруг за спиной раздается знакомый голос: голос Наташи. Но она не пришла.

Артем понимал: с того момента, как он познакомился с ней в общежитии, Наташа была единственной причиной, которая удерживала его в институте. Он знал, что будет тосковать, жалеть, что не остался с ней. Артем понял, что влюбился в неё. Но что-то в его душе, упрямое и сильное, как ветер в спину толкало вперед. Тем более сейчас, когда «Союз» медленно, как рассыпающийся плот, уходил под воду, он должен вырваться, чтобы не уйти на дно вместе с его обломками.