Записки контрразведчика. Взгляд изнутри на противоборство КГБ и ЦРУ, и не только… Книга 1

Площадь Маяковского в те годы, впрочем, как и сейчас, была символом свободомыслия. Эпизодически по выходным на постамент у памятника Владимиру Владимировичу поднимались молодые поэты-шестидесятники, а также артисты и просто молодые люди, вокруг которых собирались толпы москвичей.

С этих импровизированных подмостков читались неформальные и не согласованные с литературными инстанциями стихи Мандельштама, Цветаевой, Пастернака, Ахматовой, Гумилева, Саши Белого или Андрея Черного, что считалось грубейшим нарушением порядка и закона.

Милиция и дружинники (бригадмильцы) устраивали облавы на москвичей, приходивших на те импровизированные поэтические митинги, доставляли задержанных для профилактических бесед в 108-е отделение милиции на Пушкинскую улицу.

Но мне, знавшему все проходные дворы в округе, удавалось всегда избегать подобного общения с дружинниками и представителями правоохранительных органов. Посещение тех поэтических митингов было лишь тягой к запретному, свойственная, наверное, всем юношам.

Однако всегда я старался придерживаться здравого смысла. И в увлечении молодежными течениями, романтикой эпохи шестидесятников, и в стремлении шагать в ногу со страной с ее «идеологией марксизма-ленинизма как самой передовой идеологией в мире». Мои взгляды на жизнь, отношение к окружающему миру и людям формировались, конечно же, в семье.

Как оказалось, о своих истинных корнях я толком ничего не знал. Только в последние месяцы жизни моей мамы в 2009 году, подолгу беседуя с ней, и уже после ее кончины, разбирая семейные документы, я получил наиболее полный ответ на все вопросы о моем происхождении…

О родителях мои самые первые воспоминания обрывочны. Одно из них, когда я проснулся от яркого солнечного света в своей кроватке в комнате с окнами, выходящими во двор, на первом этаже в нашей квартире в Старопименовском переулке. Над кроваткой висела бумажная тарелка-репродуктор черного цвета, из нее еле слышно звучала музыка.

Родители сидели на диване в противоположной стороне комнаты, обняв друг друга, и о чем-то тихо переговаривались и улыбались мне. Я слез на пол, побежал к ним, они взяли меня на колени, и я остро ощутил, что это мой дом и что это самые близкие мне на свете люди…

Что мне известно о них, об их родственниках и прошлом их предков?

Мой отец, Григорий Федорович Клименко, родился в 1912 году в селе Белое в Луганской области. Село так называлось потому, что располагалось у подножия высокой горы белого цвета (скорее всего меловой), вдоль горы пролегала железная дорога.

Своего отца, шахтера, он не помнил – тот умер очень рано. Воспитывался мой отец в семье деда вместе с тремя старшими братьями и сестрой, был самым младшим.

О своем детстве и ранней юности он мне мало что рассказывал. Известно лишь, что семья владела крепким хозяйством, жила на обособленном хуторе.

В 1928 году, после смерти деда, семью раскулачили, и его мать вместе с детьми была сослана в Сибирь.

В ссылку, как рассказывал отец, долго вместе с товарищами по несчастью ехали в вагонах-теплушках без каких-либо удобств. Высадили их в открытом поле. Они посмотрели вокруг и, по его словам, поняли, что на голом месте им просто не выжить – умрут от голода. Отец, с благословения матери, вместе с многими другими сбежал из Сибири.

Он прятался в ящиках для угля под днищами товарных вагонов. Меняя поезда, добрался до Луганска (Ворошиловград), где присоединился к строительной бригаде, в которой работал один из его братьев.

Они с бригадой ездили в поисках работы по стране, строили объекты в Ярославле, Баку, Днепрогэс, ТЭЦ в Москве при заводе AMO (ЗИС), откуда отца и призвали в Красную армию.

Служил он в Наро-Фоминске, был командиром башни танка, принимал участие в физкультурном параде на Красной площади, участвовал в художественной самодеятельности, пел в сводном армейском хоре.

После армии вернулся в Москву, поступил работать на завод имени Сталина (ЗИС, в дальнейшем ЗИЛ), и ему предоставили жилье – комнату в так называемых «испанских домах» на Варшавском шоссе, в которых были расселены семьи испанских антифашистов, вывезенные из Испании в СССР во время и после войны.

Началась Великая Отечественная война. Отец не был призван в армию по состоянию здоровья (болезнь легких), а также потому, что у работников завода, как сотрудников оборонного предприятия, выпускавшего мины и другие боеприпасы и грузовые автомобили, была бронь.

Во время войны отец и познакомился с моей мамой. Она сразу после окончания средней школы весной 1941 года вместо поступления в МВТУ им. Баумана, куда она уже подала документы, пошла работать на ЗИЛ.

На заводе отец первоначально работал техником по ремонту оборудования литейного цеха номер три. После окончания вечернего отделения техникума в том же цехе стал инженером по технике безопасности. Долгое время по профсоюзной линии возглавлял цеховой комитет и позднее объединенный комитет трех литейных цехов. Был членом заводского профсоюзного комитета, а потом – начальником общественного отдела кадров ЗИЛа. Награжден многими медалями, неоднократно поощрялся приказами директора завода, а также грамотами по линии ВЦСПС.

На ЗИЛе он пользовался у рабочих и в коллективе инженерно-технических работников большим авторитетом и уважением. Умел находить общий язык со всеми. В качестве председателя крупнейшего на ЗИЛе цехкома ему приходилось общаться с приглашенными на завод композиторами и артистами, с футболистами команды заводского клуба мастеров «Торпедо» и с многими другими.

Его манера говорить, мягко и доброжелательно, притягивала к нему людей, но в дружбу это не перетекало, он старался все свободное время проводить дома, с семьей.

После выхода на пенсию, отработав более чем сорок лет на ЗИЛе, отец практически до последних дней был комендантом кооперативного жилого дома в Сумском проезде (Южный административный округ Москвы), где они проживали вместе с мамой в однокомнатной квартире.

Вот такой жизненный путь прошел мой отец. Каким же он был человеком, каким он мне запомнился?

В браке отец с мамой прожили пятьдесят пять лет до его кончины, и они жили счастливо. Я не помню, чтобы они когда-нибудь серьезно ссорились, чтобы он хоть раз повысил на нее голос, чтобы довел маму до слез. Отношения между ними сложились исключительно доброжелательные и уважительные. Разговаривая с мамой, он часто улыбался, подшучивал и подтрунивал над ней, но всегда это делал по-доброму.

Отец никогда не курил, выпивал редко, хотя очень любил застолья из-за возможности пошутить, побалагурить и посмеяться от души. А если ему против его воли наливали водку в рюмку, он всегда просил маму, которую звал Калинкой, выручить его.

Из-за отцовского гостеприимства и потому, что наша комната была довольно большой, друзья родителей собирались, как правило, у нас отмечать большинство праздников – Первое мая, 7 ноября, Новый год.

С удовольствием отец ездил в дома отдыха и санатории. В молодости хорошо танцевал и вальс, и танго, и фокстрот. Как рассказывали те, кто знал его в те годы, пользовался успехом у женщин.

Отец следил за своим здоровьем, предпочитал овощи, фрукты, но от хорошего мяса или вкусной рыбы никогда не отказывался. Вспоминал частенько о том, какой же вкусной в молодости ему казалась сельдь иваси.

Он подолгу и с удовольствием принимал теплые ванны, но и закалялся, обтираясь прохладной водой (и пытался безуспешно приучить меня к этому), и даже после восьмидесяти лет ежедневно делал интенсивную физзарядку.

Очень любил природу, гулять по лесу и в парке, кататься на лодке. Часто они с мамой пешком ходили от Старопименовского переулка до стадиона «Динамо», когда еще не было «Лужников», на футбольные матчи (был заядлым болельщиком команды «Торпедо», а мама предпочитала «Спартак»).

Насколько я помню, он все время работал. Уходил из дома раньше всех, возвращался последним. Оканчивал сначала вечернюю школу – девятый и десятый классы, затем техникум, вечерами принимал рабочих в профкоме, потом в отделе кадров.

Он мог аккуратнейшим образом все починить или исправить, смастерить что-то, подточить, подкрасить, подклеить, спаять, зашить – мастер на все руки. Отец любил чинить ручные и настенные часы, освоил профессию часовщика самостоятельно и даже подрабатывал починкой часов.

Меня он воспитывал только личным примером – никогда не поднимал на меня руку, никогда серьезно не ругал, учебой моей практически не занимался и лишь изредка, когда я еще учился в начальной школе, проверял дневник.

Но любил читать мне нотации, по поводу и без, и делал это в ироничной манере, с усмешкой. Я терпеть не мог эти «лекции».

Теплые и доверительные отношения между отцом и мной в юности и в последующие годы как-то не сложились, я всегда был ближе к матери, чем к нему. В юности он казался мне слишком правильным, всегда знавшим, что и как надо делать.

У него во всем существовал особый порядок, любая вещь находилась в строго отведенном для нее месте. Для каждого инструмента отведен свой ящичек. Гвозди или шурупы рассортированы по размерам и для них свои коробочки. В ящиках письменного стола все должно лежать так, как он положил, одежда никогда не должна быть разбросана по квартире. И так во всем. К этой педантичности отец приучил и меня, за что я ему чрезвычайно благодарен.

Он очень хотел, чтобы я получил высшее образование, пусть и военное. Но к выбранной мною профессии сотрудника КГБ первоначально отнесся без одобрения и даже скептически. Последовавшие затем мои успехи в учебе и по службе воспринимал без особого энтузиазма, весьма спокойно – как должное.

Мою первую женитьбу отец категорически не одобрил и не поддержал, отговаривал. На свадьбу в Калинин (теперь Тверь) и вовсе отказался ехать. Но в дальнейшем, как мудрый человек, исходил из того, что это мой выбор, моя судьба…

На похвалы он был достаточно скуп, в кругу семьи эмоции проявлял нечасто, пока не появились внуки, в которых он души не чаял.

Внукам искренне радовался, баловал их, любил проводить с ними время не только дома, но и летом на моих служебных дачах – сначала в подмосковном поселке Тарасовская, а затем в Малаховке.

Но больше всего ему нравилось вместе с ними отдыхать на Рижском взморье, где они с мамой практически ежегодно снимали в Юрмале (в Майори) комнату, окружая внуков заботой и вниманием.

Единственный раз в жизни я видел, как у отца на глаза навернулись слезы, когда мы дома отмечали присвоение мне в 1994 году первого генеральского звания. Я тогда произнес тост в его адрес со словами благодарности за поддержку и жизненную школу.

И после восьмидесяти отец не утратил присущих ему бодрости, оптимизма и интереса к жизни – ходил гулять в Битцевский парк, читал прессу, живо интересовался международными событиями, смотрел по телевизору все без исключения футбольные матчи.

Отец скончался в возрасте восьмидесяти девяти лет 20 декабря 2001 года, в то время как я уже год пробыл в длительной, рассчитанной на четыре года, командировке за границей в Израиле.

В Израиле, в должности советника российского посольства я осуществлял официальные профессиональные контакты и проводил переговоры по ряду вопросов с Моссад (разведкой) и Шабак (контрразведкой), Министерством обороны и полицией Государства Израиль.

Я успел вернуться из Тель-Авива в Москву и проводить отца в последний путь. Мама сама организовала его похороны, мужественно вынесла все эти скорбные процедуры на своих плечах.

Несмотря на то что у нее остались я, двое внуков и двое правнуков, с уходом отца для нее жизнь практически потеряла смысл. Она не уезжала из дома больше, чем на неделю, и старалась побыстрее вернуться обратно.

В последние годы жизни мама постоянно вспоминала эпизоды из своего детства, юности, вспоминала отца, рассматривала фотографии своей молодости и молодости отца, своих давно ушедших бабушек, мои фотографии. Безуспешно пыталась рассортировать их тематически. Ни сил, ни терпения на это у нее так и не хватило.

Моя мама – Калерия Петровна Клименко (Миквиц в девичестве – эта фамилия значилась в ее паспорте, но на самом деле она была Минквитц) родилась в Москве 19 октября 1923 года.

С родней по линии мамы у меня как раз и возникло больше всего вопросов. Во-первых, мама толком не помнила, кто есть кто из многочисленных родственников, а во-вторых, после Октябрьской революции дворянскими корнями интересоваться вообще было небезопасно.

Как и большинство граждан Советского Союза, я шагал в ногу со временем: со второго класса стал пионером, начальную школу окончил на одни пятерки, 19 мая 1962 года на параде в честь сорокалетия советской пионерии с гордостью нес по Красной площади знамя пионерской организации Свердловского района города Москвы.

Но вопрос о моих корнях занимал меня всегда…

Воспитывали маму две двоюродные бабушки. Одна из них, Калерия Георгиевна Михайлова, до революции владела модным ателье в центре Москвы. Другая – Наталья Ивановна Бочарникова, родственница Калерии Георгиевны, имела поместье в Борисоглебском уезде Тамбовской губернии (там до сих пор есть железнодорожный остановочный пункт «Бочарникове») и недвижимость в Москве.

С нами в Старопименовском переулке также жила Анна Рафаиловна Постникова, в молодости работавшая в ателье у Михайловой и слывшая искусной вышивальщицей бисером, она расшивала наряды даже для царской семьи.

Моя бабушка по маме Анна Федоровна Минквитц, ее брат Петр и сестры Татьяна, Вера и Оля (Ляля) родились в населенном пункте Сашино Кингисеппского района Санкт-Петербургской губернии в семье потомственных дворян Санкт-Петербургской губернии Федора Федоровича фон Минквитца и его супруги Анны Николаевны фон Минквитц, в девичестве фон Майер, дочери известного в Санкт-Петербурге и Москве хирурга Николая фон Майера и его супруги Леокадии фон Майер, в девичестве Михайловой (Калерия Георгиевна – ее сестра).

Федор фон Минквитц был фабрикантом, семья имела съемные квартиры в Москве и Санкт-Петербурге, дачу в подмосковном поселке Петелино, а в Сашино, в родовом гнезде, владели кирпичным трехэтажным особняком наподобие замка на берегу озера, и там же располагалась их бумагоделательная фабрика.

Но чаще семья жила за границей в швейцарском Давосе, в Вене или Париже, а после ранней смерти Федора фон Минквитца его жена Анна Николаевна (моя прабабушка) из-за проблем со здоровьем годами жила и лечилась в санатории в Лозанне.

Во время Первой мировой войны моя бабушка Анна Федоровна одно время проживала в Москве, в квартире, где позже родились и моя мама, и я. Бабушка училась в гимназии на Большой Никитской улице напротив Консерватории. Ее брат Петр обучался в юнкерском училище в Санкт-Петербурге.

После революции в двадцатые годы юнкерское училище эвакуировали в Крым, а потом в Европу, и мамина бабушка Анна Николаевна с дочерьми последовала за сыном в Крым, а затем за границу в Австрию и далее во Францию.

Но одна из ее дочерей Анна Федоровна после знакомства в Крыму с Петром Николаевичем Лукашовым, заведующим хозяйством Детского дома имени 3-го Интернационала при Отделе народного образования исполкома Анапы, не захотела уезжать из России и осталась в Анапе. Петр и Анна стали родителями моей мамы.

До 1941 года из Парижа маме от ее бабушки Анны Николаевны приходили поздравительные открытки, письма и даже посылки, но с началом войны переписка прервалась и больше не возобновлялась. Связь с этой родней мы утратили навсегда.

Родная сестра Анны – Мэри Николаевна фон Минквитц, в замужестве Карауш, жила в Риге. Ее супруг, Николай Иванович, родом из Бессарабии, преподавал математику в Таганрогском и в других высших учебных заведениях России.

Их сына Владимира, химика по образованию, начальника цеха химзавода в подмосковном Троицке, репрессировали в 1937 году, но в шестидесятые годы его реабилитировали. Сестра Владимира – Евгения Николаевна, моя тетка, многие годы проработала в Госплане СССР и периодически жила у нас, в Старопименовском переулке.

Вторая дочь Мэри и Николая Ивановича – Ольга, также моя двоюродная тетка, посвятила свою жизнь коневодству, выращивала племенных тяжеловозов. Была знакома с маршалом С. М. Буденным, впоследствии стала заместителем министра сельского хозяйства Туркменской ССР, возглавляла НИИ коневодства в Тамбове, затем в Сигулде (Латвия), была секретарем парторганизации Академии наук Латвийской ССР.

Моя мама родилась в Москве и жила в Старопименовском переулке. В тридцатые годы началось уплотнение москвичей, и в нашу отдельную пятикомнатную квартиру в две комнаты подселили жильцов – Симонович и Мост. А когда потребовалось оформлять прописку гражданам СССР, каждая из моих бабушек обитала в отдельной комнате, их так и прописали в этих комнатах, так же как и наших новых соседей.

После кончины бабушек в начале шестидесятых годов их комнаты передали чужим людям. Как я помню, у нас сначала вместе с двумя бабушками, собакой по имени Крошка и кошкой, которую звали Крапива, было три комнаты, затем две, а в конце концов я с родителями остался в одной, но самой большой комнате той, нашей, квартиры.

Как я уже упоминал, я был ближе к маме, чем к отцу, и это легко объяснимо. Отец большую часть времени проводил на работе, а мама находилась постоянно со мной дома – она не работала по болезни до моих тринадцати лет. Безграничную заботу и любовь мамы я несу по жизни в своем сердце.

Мама училась в Москве сначала в школе № 167 в Дегтярном переулке, а затем в школе № 175 в Старопименовском переулке (в этих же школах затем последовательно учился и я).

До революции 175-я школа была частной гимназией Креймана, а после революции ее национализировали, и с 1931 по 1937 годы бывшая гимназия стала носить название 25-й образцовой школы. Тут обучались дети партийных лидеров, членов правительства, известных политических деятелей, дипломатов, актеров, руководителей иностранных компартий.

В 1937 году, после ликвидации образцовых школ, этой школе присвоили номер 175, и она стала простой общеобразовательной, но все равно традиционно в нее направлялись дети «особых» родителей.

Вспоминая школу, мама часто рассказывала о Надежде Константиновне Крупской, чей рабочий кабинет находился в той же школе, – как Крупская выглядела, какая у нее была походка, как вокруг нее собирались дети и насколько она была доброжелательной и приветливой женщиной.

В параллельных классах вместе с мамой учились Василий Сталин, его сестра Светлана Аллилуева, будущий супруг Светланы Г. И. Морозов, сын маршала Буденного Василий, внучки Максима Горького, С. Л. Берия-Гегечкори, Светлана Молотова, дети Н. А. Булганина, А. И. Микояна, А. Н. Туполева и другие дети высокопоставленных чиновников Советского государства.

Детей Сталина в школу привозили в правительственном лимузине, но автомобиль никогда не подъезжал к фасаду школьного здания, а останавливался за углом в Воротниковском переулке. Василия и Светлану всегда сопровождала одетая в черную одежду слегка горбатая женщина, теперь бы ее назвали гувернанткой.

Дети вождя были нормальными советскими детьми без комплексов зазнайства, вместе с другими носились по крышам близлежащих сараев, ходили в гости домой к другим детям, играли в уличные игры, в том числе в нашем дворе.

Мама была по возрасту младше Василия Сталина, но старше Светланы Аллилуевой, а вот мамина более взрослая подруга сидела за одной партой с Василием, поэтому и мама бывала в их общей компании.

Школьники из параллельных классов специально подбегали к детям вождя посмотреть на подпись Сталина в школьных дневниках Светланы и Василия, где Иосиф Виссарионович расписывался еженедельно.

Мама в юности была очень спортивной, любила кататься на беговых коньках, и ей прочили большое будущее в этом виде спорта, но она предпочла спортивную гимнастику и успешно занималась в обществе «Спартак». Участвовала в спортивных парадах на Красной площади.

После окончания школы в 1941 году она подала документы на поступление в МВТУ им. Баумана, но началась война. В тот же день, 22 июня, мама поступила на работу на автозавод им. Сталина. Ее направили в литейный цех номер три, где она позже и познакомилась с моим отцом.

Несмотря на все тяготы военного периода, мама вспоминала то время как счастливые годы ее жизни. Они с отцом были молоды, влюблены, у них была крыша над головой, по военным меркам они получали неплохой паек и достаточно хлеба.

Во время войны в Москве работали театры, и они с отцом пересмотрели весь репертуар Большого театра и Московского академического Музыкального театра им. К. С. Станиславского и В. И. Немировича-Данченко. Знакомые из администрации давали им контрамарки.

Когда я подрос, родители и меня стали приобщать к театральной жизни, мы вместе побывали на спектаклях «Руслан и Людмила», «Пиковая дама», «Евгений Онегин», «Ромео и Джульетта», «Лебединое озеро», «Спартак», «Спящая красавица», а в концертном зале им. Чайковского неоднократно смотрели выступления танцевальных коллективов под управлением Игоря Моисеева и ансамбля Надежды Надеждиной «Березка».

В 1949 году случилось событие, отразившееся на всей последующей жизни мамы. В августе она заболела воспалением легких, и ее положили в Московский городской НИИ туберкулеза с диагнозом «плеврит», где ей сделали операцию – удалили семь ребер и часть легкого. Мама находилась на грани жизни и смерти, но выжила, оставшись инвалидом на всю жизнь.

В 1950 году ей назначили пенсию по инвалидности, но я подрастал, денег в семье не хватало, и поэтому в 1957 году мама от инвалидности отказалась по материальным соображениям и вновь поступила на ЗИЛ, но уже в абразивный цех, где и проработала двадцать четыре года до 1981 года, до выхода на пенсию по возрасту.

Мама дважды избиралась депутатом районного Совета, заносилась на заводскую Доску почета, награждена медалью «Ветеран труда», приглашалась в Кремль, где ей в 1981 году вручили медаль «За трудовое отличие».

Как-то в детстве я спросил маму, почему она не пошла на фронт во время Великой Отечественной, хотя и училась на курсах медсестер. Она ответила: «А кто бы стал заботиться о моих бабушках?» В этом вся она, ведь смысл ее жизни заключался в том, чтобы приносить пользу близким и родным.

Отец и я всегда были обстираны, выглажены и сыты, в доме – уют и порядок. В нашей семье всегда все решалось по-доброму, и этот тон задавала мама, которая не позволяла себе демонстрировать перепады настроения, а они у нее наверняка случались, как у любого человека.

Она очень переживала, когда стало понятно, что мой первый брак сложился неудачно, но никогда эту тему и не пыталась обсуждать, зная, что я к этому отнесусь негативно.

В отличие от отца мама постоянно интересовалась моими успехами на работе, собирала прессу, где упоминались случаи разоблачения американских разведчиков и агентов, гордилась моими наградами и заслугами – я был неотъемлемой частью ее жизни.

До своих последних дней она старалась окружить меня своей заботой и любовью. Не проходило дня, чтобы она не позвонила и не спросила, все ли у меня в порядке и как я себя чувствую. Постоянно советовала что-то из области самолечения – йога, травы, старинные рецепты.

Она не хотела быть кому-нибудь в тягость, сама за собой ухаживала, саму себя всем обеспечивала. После смерти отца мама надолго замкнулась. Ей было тяжело даже ненадолго покинуть свой дом, где у нее под рукой привычные ей вещи, лекарства и разные снадобья, которые она готовила себе сама.

Мама отказывалась пожить со мной и моей семьей за границей, когда мы были в командировке в Израиле. Да и на дачу в Подмосковье к нам не ездила. Ее все время тянуло домой. Она если и болела, то старалась, чтобы никто не знал. Боялась стать обузой.

Последние годы она болела постоянно, иногда не могла спать или двигаться, но ни на что не жаловалась, сама приводила себя в порядок, не хотела, чтобы ее видели в болезненном состоянии, страдающей.

Сильный человек и сильный характер – только так можно охарактеризовать ее. И еще она очень гордилась тем, что ее подруги и знакомые называли ее мудрой женщиной…

Она скончалась утром 1 ноября 2009 года.

Интересные зигзаги происходят в человеческой судьбе… Я – далекий потомок немецких и русских дворян, с одной стороны, и зажиточных украинских хуторян, с другой, – стал генерал-лейтенантом ФСБ России, наследницы грозных организаций ВЧК, ОГПУ, НКВД, КГБ. Именно они в первой половине прошлого столетия в силу исторических и политических причин подвергали репрессиям именно те сословия, представителями которых были мои предки.

Я проработал в органах безопасности тридцать семь лет, и мне по прошествии лет не стыдно ни за один поступок, ни за одно принятое и реализованное мной решение. Определяющими были чувство ответственности за порученное дело, исполнительность и трудовая дисциплина, бережное отношение к кадрам, категорическое непринятие подковерных игр – полагаю, эти качества унаследованы мной от родителей, воспитаны ими во мне.