Эхо старых костров

– Мне страшно, – Катя зажалась между Леной и Ильёй, голос её дрожал. – Очень страшно. Может, уйдём отсюда? Вернёмся в дом? Прошу вас…

Но Лена смотрела на костёр со странной, почти болезненной тоской, словно огонь загипнотизировал её. Ей казалось, что бабушка сидела рядом и шептала ей на ухо древние предупреждения.

– Сюда приходили, чтобы помнить тех, кто не вернулся из леса, – произнесла Лена старческим голосом своей бабушки, – сюда нельзя приходить с пустыми руками. И нельзя уходить, не оставив чего-то своего.

– Что это значит? – прохрипел Илья, удивлённый не столь фразе, сколько интонации голоса – будто в Лену вселился дух бабушки.

– Не знаю, – растеренно призналась Лена своим обычным голосом. – Бабушка никогда не объясняла до конца.

Никто уже не мог различить, где кончается огонь и начинается ночная пустота. Странное оцепенение сковало всех – каждый оставался один на один с собственным страхом, заперт в ловушке чужих рассказов и своих предчувствий.

Катя беззвучно плакала, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. И самое жуткое – эхо подхватывало её всхлипы, усиливало их и бросало обратно с разных концов поляны. Словно невидимые слушатели издевались над её страхом.

Илья сжал голову руками. Боль в висках пульсировала в такт страшной мысли: если они сейчас замолчат, непонятный шум леса не отпустит их. Он лихорадочно пытался вспомнить ещё какую-нибудь историю из детства, любую страшилку, чтобы вырваться из оцепенения. Но память услужливо подбрасывала только мертвящие картинки из рассказанного Леной: старые костры, люди с пустыми глазницами.

Рот Вадима будто кто-то зашил невидимой нитью. Он с трудом шевелил губами:

– Лес требует. Надо… рассказать… – выдавил он наконец. – Нужна ещё одна история.

– Почему? – голос Андрея дрогнул.

– Потому что лес и костёр… слушают, – ответила за Вадима Лена. – И если мы не дадим им то, что они хотят… они сами возьмут. Прямо из души вырвут. Уж лучше рассказать…