Ловушка для Боба

В результате оправдал созданную заочно дрянную репутацию и поднял целую волну негатива, направленного на российский футбол. В выигрыше остался менеджер и, как ни удивительно, команда.

О нас заговорили, нами стали интересоваться. Зарубежные газеты запестрели заголовками: «Колесо Красной машины раздавит любого!», «Берегись, Red wheel!», «Боб – Красное Колесо летит на вас».

На различных ток‑шоу и пресс‑конференциях задавали вопрос о моем поступке спортсменам, ведущим и даже психологам, и все дружно осуждали его.

Я стал такой же знаменитостью, как когда‑та французский нападающий Зидан. Несколько лет назад капитан сборной Франции ударил головой соперника‑итальянца в грудь на последних минутах финала чемпионата мира. Этим поступком он поднял трибуны в едином порыве и остановил игру, шокировав всех: болельщиков, тренеров, судей.

Но в ту минуту никто не знал, что азартный Марко Матерацци не раз до этого столкновения цеплял Зизу за майку и отпускал оскорбления в адрес его матери и сестры. Мир до сих пор не понимает, как ярчайший футболист своего времени в самый важный момент карьеры мог поддаться секундным эмоциям.

Никто, кроме меня.

«Красное колесо», или «Red wheel» – так прозвали меня репортеры. Эта кличка до сих пор следует за мной повсюду. Я даже привык к ней, и когда кто‑нибудь окликает так, оборачиваюсь.

Мой отец тоже не стоял в стороне.

Он сделал все, чтобы закрыть лживую газетенку, а потом принялся за меня. Его звонок и короткие два слова: «Немедленно домой!» – до сих пор звучат в ушах, хотя уже прошло два года после скандала.

С той статьи моя жизнь превратилась в ад, в борьбу за выживание. С одной стороны, давление тренерского штаба и менеджеров, которые требовали исключить меня из команды, с другой – отец.

Соперники относились к нам, как к прокаженным, всячески норовили задеть, называли читерами (мошенниками). Некоторые футболисты увидели во мне злейшего врага и стали открыто возмущаться. Только Иваныч и такие друзья, как Мишка Громов, Леха и Рыжий по‑прежнему защищали меня.

А я тренировался, как бешеный, хотел доказать, что деньги отца ко мне никакого отношения не имеют. Колотил и колотил по мячу до седьмого пота и постепенно вышел на такой уровень мастерства, что обо мне заговорили как о самом талантливом футболисте в лиге.

Но это, увы, не принесло мне счастья. Если тренеры и менеджеры сменили гнев на милость, то упрямство отца сломать оказалось невозможно.

Поняв, что угрозами и уговорами от меня ничего не добиться, полгода назад он перешёл к решительным действиям.

– Вырвись на недельку в отпуск, – как всегда приказным тоном велел он и отключился.

– Что делать, Сергей Иванович? – пришел я с проблемой к тренеру.

– Если надо, поезжай. Новогодние каникулы проведи дома, отец успокоится.

– А если нет?

– Тогда подключусь я.

– Не хочу, я не маленький, сам наломал дров, сам и расхлебывать буду.

– Удачи.

Иваныч похлопал меня по плечу и ушел в кабинет, а я побрел собирать вещи.

– Ты чего такой хмурый? – спросил Мишка, который тоже уезжал домой.

Выслушав меня, он покачал головой и предложил составить компанию. Я с радостью согласился. Нет, я не боялся отца, хотя в гневе он мог быть суровым и неуступчивым. Я переживал за друзей, команду и тренеров, потому что папаша имел власть и деньги, чтобы навсегда закрыть мне дорогу в футбол, а заодно испортить жизнь окружающим.

Но он поступил еще более жестоко.

Дома нас ждали.

– Богдан, сынок, – бросилась ко мне мама. – О боже, как ты похудел и вытянулся!

Она положила руки мне на плечи и, встав на цыпочки, крепко поцеловала в щеки, потом засмеялась, вытирая губы.

– Прости, колючий, – погладил подбородок я. – Не успел побриться.

– Тебя в футбольном центре совсем не кормят? – из кабинета вышел отец.

Он всегда работал, потому что бизнес требовал внимания и сосредоточенности. Вот и сейчас он держал в руках какие‑то бумаги, а за его спиной виднелась голова секретарши.

– Это мышцы, пап, мускулы, – я задираю рукава свитера и напрягаю трицепсы. – Видишь?

– А я думал, футболисты ногами работают, – пожимает он плечами и передает папку секретарю.

– И руками, и головой тоже.

– Разве в игре мозги нужны? Бегаете и бегаете, бездельники.

Вот и поговорили с любящим родителем!

Отец уже потерял к нам интерес, а у меня пропало радужное настроение. Вот так всегда: мое занятие он считает пустяшным и никчемным, бессмысленной тратой времени. И никакие доводы, что профессиональные футболисты хорошо зарабатывают, на него не действуют.

– Да, крутой мужик у тебя папаня! – успокаивает меня Мишка, когда я провожаю его в гостевую комнату. – Не обращай внимания, несколько дней потерпи.

– Я не выдержу дома неделю. Не выдержу! Он начнет возить меня по офисам и заводам, рассказывать и показывать, какой он молодец.

– Давай, я буду его слушать, охать, ахать, а еще восхищаться им, а ты просто ходи следом.

– Ну, не знаю…

– Бобка! – с визгом в комнату врывается младшая сестра, Полинка, и бросается на шею.

Она обхватывает мой торс ногами, а носом трется о мой нос, как в детстве. Тепло разливается в груди, словно неуемная энергия сестренки заряжает меня силой.

– Слазь, дуреха! Что делаешь? Ты же взрослая. И я не один.

– Ой! – взвизгивает сестра и тут замечает Мишку. – Простите, простите! – она кокетливо наклоняет светлую головку, делает круглыми синие глаза и протягивает Громову руку. – Я Полина Колесникова, студентка, комсомолка, а еще настоящая красавица. А вы кто?

Ошарашенный Мишка пожимает ее пальцы, потом стреляет в меня вопросительным взглядом: «Что делать‑то?»

– Целуй, – одними губами говорю я и глазами показываю на ладонь сестры.

«Спятил?» – также глазами спрашивает он, но наклоняется и прикладывается губами к коже.

– Ай! Зачем вы так? – вскрикивает Полинка и выдергивает пальцы. – Я же не девица девятнадцатого века. У нас не принято.

Мишка краснеет до ушей и показывает из‑за спины кулак, а я держусь за живот от смеха. Сестра, которая никогда не смущается, вдруг тоже вспыхивает, как мак, и сбегает.

За ужином отец объявляет:

– Завтра встаем рано, едем на наше зимовье!

– К‑куда? – заикается Мишка.

После моих слов об офисах и заводах он не может принять такой поворот.

– На охоту пойдем. В тех краях видели матерого кабана.

Мы с Мишкой растерянно переглядываемся: отдых в заснеженном лесу мы не планировали. Совсем.

Глава 6. Богдан

После слов отца мы с Мишкой какое‑то время молчим. Да и что делать? Собирать вещи и сматываться? Как‑то не по‑мужски прятаться от проблем. Да и сестренка весь день смотрела сияющими глазами на Громова и готова была слушать его россказни футболистов сутки. А этот дурак таял от ее томных взглядов и вздохов и заливался соловьем.

Нет, я конечно, не против сближения моего лучшего друга с сестрой, но все же… Полинка, хотя и шустрая девчонка, но молоко на губах не обсохло, жизни не видела, проблем не знала, а тут крутой парень, не чета ее хлюпикам из универа. Есть от чего потерять голову.

– Что делать будем? – приходит поздно вечером ко мне в комнату друг.

– Ну, не сбегать же! – я стою у шкафа, разглядывая одежду и прикидывая, что можно дать Мишке.

– Странно все это. Я даже стрелять не умею. И потом…

– Говори уже, чего замолчал.

– А вдруг твой отец что‑то задумал?

Смотрю на Мишку и смех разбирает: вот кого отец ввёл в ступор, а я уже привык к его непредсказуемым решениям. Чего‑то подобного ожидал.

– Не бойся. Он человек разумный, на открытое вредительство сыну и чужому ребёнку не пойдёт.

– И все равно, я же видел за столом, что он недоволен моим визитом.

– Миха, успокойся! Все будет хорошо! У нас зимовка современная. Есть дом, баня, своя котельная, рация для связи. И семья для обслуживания тоже есть. Дядя Ваня живет там постоянно. Если не захочешь, в лес не пойдём.

– А мы поедем одни?

– Ты что! С сопровождением кучи народа, так что не волнуйся, вернёмся вовремя.

Я успокаиваю друга, а сам все равно волнуюсь. Не нравится мне эта ситуация, и поведение отца не нравится. Спускаюсь вниз, где мама помогает кухарке убирать со стола.

– Мам…

– Что? – она оборачивается и улыбается, потом вытирает руки о фартук.

Мама – домохозяйка, не работает, но я ни разу не видел, чтобы она сидела без дела. Совершенно не похожа на других жён олигархов, которые занимаются собой. Хотя не удивлюсь, если у бати есть любовница и не одна. Большие деньги притягивают к себе всякую шушеру.

– Как думаешь, отец ничего не затевает, чтобы меня удержать дома?

– Зря ты о нем такого невысокого мнения, Богдан, – мама укоризненно качает головой. – Он, конечно, хотел бы, чтобы ты был рядом и участвовал в работе компании, но принимает твоё упрямство. Говорит, что перебесишься, сам к нему придёшь.

Слова мамы не успокоили, я полночи ворочался, прикидывая, что может сделать отец, но так ничего и не придумал. Утром выехали рано на двух машинах. Мы с Мишкой сидели в вездеходе отца, во второй ехали охранники. В посёлке, расположенном в нескольких километрах от зимовки, пересели на снегоходы.

Солнце весело освещало верхушки елей, на синем небе не было ни облачка, от белоснежной равнины слепило глаза, и настроение постепенно поднималось.

– Эх, хорошо! – кричит Мишка.

– Ага! Здорово! – отвечаю я.

В доме ярко пылает камин, над баней вьётся струйка дыма, чувствуется, что загодя сторож готовился к приезду хозяина.

– Владимир Викторович, – суетится вокруг отца дядя Ваня, – сразу в лес пойдём или сначала чайку пофурындуем?

Отец привёз сторожа из карельской глубинки, и тот иногда вставлял в речь местные словечки.

– Пофурындуем, Иван Михайлович, обязательно пофурындуем, но позже. Душа горит, хочется разрядки.

Через полчаса мы выезжаем на охоту. Пробираемся лесными тропами на специальных лыжах, стараемся не зацепить ветки кустов и деревьев, чтобы не спугнуть зверя.

– Слушай, Боб, – догоняет меня Мишка. – Я вчера читал, что охота на матёрого кабана разрешена только до тридцать первого декабря, а сегодня уже третье января. Твоему отцу ничего за это нарушение не будет?

– Смеёшься? – кошусь на него взглядом. – Батя из тех людей, что сам устанавливает правила. Я потому и спорить с ним не стал. Накосячил с журналюгой, теперь вот расхлебываю.

Но все завершилось довольно быстро. Лесник привёл нас к лежбищу кабана, охотники встретили свирепого зверя дружным залпом из ружей. На обратном пути подстрелили еще несколько глухарей.

От вида крови на снегу мне стало дурно, и я отвернулся. Не понимаю уничтожения ради забавы животных и птиц. Такие развлечения не приемлю, поэтому батя считает меня слабаком и помыкает, как хочет. Из‑за него я когда‑то сбежал из дома в спортивный интернат, да и сейчас появляюсь в родительском особняке по особому случаю.

И все равно возвращаемся на зимовку довольные и возбужденные. От переизбытка кислорода закрываются глаза и шумит в голове. После сытного обеда, который приготовила жена сторожа, Лидия Фёдоровна, маленькая, но очень шустрая женщина, нас вообще разморило.

– Отдохните, – приказывает нам отец. – Я же вижу, как вы морщитесь от вида крови. Михайлович свежевать кабана будет.

Мы с Мишкой сбегаем на второй этаж. Он вытаскивает телефон и разочарованно бросает его на кровать.

– Связи нет.

– Конечно, мы далеко от вышки.

– А сколько километров до посёлка? Может, сгоняет туда по‑быстрому.

– И что тебе приспичило? – смотрю на него подозрительно. – Темнеет уже. По лесу пробираться в такое время – так себе удовольствие.

– Жаль. И что делать будем?

– С кем вдруг поболтать захотелось? С Полиной? Ты смотри, с ней надо быть осторожнее. Сеструха – красотка, но совсем безбашенная. Не заметишь, как голову потеряешь и в ручного питомца превратишься. Тяв‑тяв!

– Да ладно тебе! – друг смущенно отводит глаза.

Мы немного поболтали и не заметили, как задремали: день в лесу на свежем воздухе, впечатления и вкусная еда выключили нас обоих.

Когда открываю глаза, не понимаю, где нахожусь. В комнате чернота, хоть глаз выколи, и через окно не проникает свет.

Неужели ночь? Мы столько проспали?

– Мишка, подъем! – я вскакиваю и тормошу друга, который заснул на диване.

– А, что? Где мы? – он сонно трёт глаза. – Почему темно?

– Не знаю, – щелкаю выключателем, но не загорается ни одна люстра. – Надо проверить. Вдруг генератор загнулся.

Ощупывая все вокруг, мы спускаемся на первый этаж. Здесь тоже тихо и темно.

– А где все? – глухо спрашивает Мишка.

– Может, в бане? Папа, дядя Ваня, вы где?

В полной тишине мы пробираемся по дому. От скрипа деревянного пола по коже бежит мороз: жутковато. Я нахожу подсобку, где спрятан генератор и поднимаю рубильник. Оба вздыхаем от облегчения, где свет, там жизнь, не зря так говорят.

Но по‑прежнему в доме пусто. Трогаю на плите кастрюли, они ещё тёплые. Такое впечатление, что все поужинали и вышли во двор. Одеваюсь, Мишка повторяет за мной. Вылетаем на крыльцо – пусто.

– Погоди, – хлопает себя по лбу друг. – А собаки где?

Точно, не доносится лай собак, а они обычно чутко реагируют на чужака, которыми сегодня являемся мы. Не сговариваемся и бежим к вольерам – никого.

– Ничего не понимаю, – теряюсь я.

– Слушай, пока мы спали, может, апокалипсис какой‑нибудь случился?

– Не болтай лишнего! Конечно, за два часа все вымерли, и только мы в бункере отсиделись.

Отвечаю резко, а в душе уже зреет подозрение. Несусь к бане – в баке горячая вода, на столе в комнате отдыха – пышет паром самовар, на блюде лежит нарезанный пирог. Мы хватаем по куску и запихиваем их в рот. На обоих нападает нервный жор.

– Рация. Ты видел рацию? – вдруг вспоминает Мишка.

– Да. На столе в кухне.

Мчимся обратно, сразу набираю координаты отца. Он отвечает мгновенно, словно ждал звонка.

– Батя, куда вы все исчезли? – кричу я.

– Уехали домой, – спокойно отвечает он.

И от этого ледяного тона становится не по себе. Судорогой стянуло шею, я не смог ее повернуть.

– Как домой? – хором вопим мы.

– Сын, поживи на зимовке немного. Еда, вода, тепло – все есть. Свежий воздух, природа, чем не отпуск.

– Не могу! У нас тренировочный матч через пять дней! – от ужаса голос опускается до хрипа. – Батя, как ты мог? Это же подло…

Я был готов к любой выходке отца, но эта…

– Ваши матчи никуда не денутся, – чеканит отец. – Охрана за вами приедет через десять дней.

– Ты понимаешь, что наказываешь не только меня? Мы ведущие игроки команды! Нас же выгонят из лиги!

– Это мне совсем не интересно?

Отец отключается, а я стою с рацией в руках и вижу, как мигает последняя красная полоска аккумулятора. Мы с Мишкой срываемся с места и мечемся вдвоём по дому в поисках зарядного устройства, перерываем все шкафы и полки – пусто.

В своём жестоком домострое отец не учёл одного: я давно уже не тот щуплый мальчик, который вбирал голову в плечи от окрика родителя. Футбол закалил характер и отточил стремление добиваться победы любой ценой до совершенства.

Мы с Мишкой ни секунды не раздумывали, что делать в этой ситуации. На следующий день собрались и вышли в путь. Снежные лыжи не нашли, но дорожка с колеями от снегоходов виднелась хорошо.

– Сколько идти? – спрашивает Мишка, вглядываясь в глубину леса.

– Примерно десять километров.

– К обеду управимся, – друг бодро поправляет на плечах рюкзак с припасами и первый ступает на колею.

Его ноги проваливаются до колен.

* * *

– Богдан, закончил растяжку? – окликает меня Иваныч и выдёргивает из горьких воспоминаний, которые иногда ещё настигают меня.

Да и о том, как практически ползли по заснеженной целине, вспоминать не хотелось. К вечеру увидели вдалеке огоньки и прибавили ходу. Становилось так жутко, что постоянно оглядывались и, казалось, что среди чёрных елей мелькают чьи‑то глаза.

Вышли на пригорок, с которого как на ладони виднелся нарядный из‑за огней посёлок. Ног уже не чувствовали, передвигали их машинально, как роботы. Замёрзли, перенервничали, устали от напряжения и опасности за спиной.

– Боб, а если с горочки бегом? – предлагает Мишка, с тоской вглядываясь вдаль. – Смотри, снега мало.

– Тогда уж лучше кубарем, – шучу я, хотя тоже мечтаю оказаться в тепле и почувствовать наконец защищенность.

Думать о поступке отца не хочу, гоню эти мысли прочь, но уверен, что домой не вернусь ни за что. Разделяет мое мнение и Мишка. Друг вырос в семье, где совсем другие отношения среди родных.

– Нет, можем шеи сломать. Наперегонки.

Мы припустили, постепенно набирая скорость. И тут из чащи послышался вой. Я вздрогнул, обернулся и потерял равновесие. Ноги заскользили по льду, по пути натыкаясь на камни и корни, и я провалился по пояс в яму. Острая боль ударила в голову и вырвалась из глотки криком. Мишка, уже почти добежавший до основания холма, резко затормозил.

Он сразу вернулся, вытащил меня, а потом понёс на плечах до самого посёлка. Как он справился, не представляю, я то терял сознание от боли, то приходил в себя. Окончательно очнулся в местной больнице: перелом большеберцовой кости со смещением.

Полтора месяца в гипсе, потом ещё три месяца восстановительного периода. В июне приступил к тренировкам, а завтра – первая моя игра в сезоне.

Черт! Волнуюсь, как новичок.

Кладу руку на грудь, так сильно колотится сердце. До боли хочется почувствовать адреналин в крови, возбуждение, дикое стремление к победе.

А это невероятное состояние катарсиса, когда ты забиваешь мяч!

Ты теряешь себя, несёшься, как безумный, по полю и кричишь, кричишь во всю глотку до хрипа, до потери голоса…

А вместе с тобой ревут трибуны. И падаешь перед ними на колени, целуешь зелень стадиона, благодаря болельщиков и небеса за пережитые эмоции.

Смотрю на тренера.

– Да, Сергей Иванович, закончил.

– Иди, погоняй мяч в квадрате.

С вечера отключаю телефон, не хочу, чтобы кто‑то случайно или намеренно сбил боевой настрой. Первый тайм играю, как зверь. Каким‑то чутьем угадываю, куда передадут мяч и несусь в то место быстрее пули. Удаётся забить гол, потом второй. Подъем в душе такой, что впору взлететь. Менеджер сидит на трибуне и в тренерской зоне не показывается.

Но нога даёт о себе знать. Непроизвольно тяну руку к больному месту и поглаживаю. Зоркий глаз тренера замечает это.

– Боб, отдохни немного, – говорит он и выпускает на поле запасного.

Стиснув зубы, наблюдаю за вторым таймом, а он идёт все хуже. Противники забивают сразу два мяча. Сидеть уже не могу, выскакиваю и прилипаю к ограждению.

– Иваныч, выпусти меня, прошу! Иваныч! – зову тренера.

И вот когда до конца матча остаётся пять минут, он оборачивается, пристально смотрит на меня и согласно кивает.

Ура! Мой звездный час! Я сейчас всем покажу, на что способен.

Принимаю точную передачу от Мишки и несусь к вражеским воротам. Противники остаются в стороне. Уже вижу, как вратарь мечется у авоськи (сетка ворот – сленг), заношу ногу для удара и… вскрикиваю от такой резкой боли, что искры из глаз. Нога подламывается, мяч уходит поверх штанги, и падая, вижу ухмыляющееся лицо Паскевича.

Что случилось вечером, плохо помню. В голове осталось только, что хотел нажраться до поросячьего визга от отчаяния. Не мог смотреть в глаза Иванычу, ненавидел менеджера, который развёл руками и выдал:

– Я так и знал!

И главное, мне никто не поверил, что сволочной Паскевич ударил меня намеренно по больной ноге, и что к носку его бутсы был приделан острый шип.

Глава 7. Олеся

Операция по спасению телефона проходит на «ура». Поставив тарелку на нужный стол, я пробегаю мимо кадки, хватаю свой мобильник и несусь обратно. Ноги дрожат от ужаса, спина леденеет, словно ждёт: вот‑вот раздастся выстрел.

Но до тощей официантки в шапочке, падающей на глаза, никому нет дела, да и мне пора сказать «Адьоз» этому месту. Выскакиваю на улицу, почти не дыша, сдергиваю с себя униформу и бросаю ее на стул у двери.

Все! Я свободна! Теперь к такси. Надеюсь, дядечка‑испанец ещё меня ждёт. Водитель не подводит, я плюхаюсь на заднее сиденье.

– Vamos? – шофёр смотрит на меня в зеркало.

– Vamos! – повторяю я и добавляю: – Go, go!

Кажется, мы друг друга поняли. Машина разворачивается и направляется к отелю, а я облегченно откидываюсь на спинку и закрываю глаза. Неужели получилось? Не ожидала от себя такой прыти.

Наконец могу отдышаться, успокоиться и прийти в себя. Настроение поднимается до небес. Просматриваю запись, и глаза лезут на лоб: вижу то, что не смогла разглядеть под ветками дерева. На ноге Колесникова багровеет огромный синяк. Вот это он и показывал капитану!

Тут же отправляю видео редактору канала, потом набираю его номер и кричу.

– Ефим Иванович, этот материал подойдёт?

– Сейчас, сейчас, смотрю, – в ухе – шорохи, щелчки, чьё‑то дыхание, и вдруг тишина взрывается торжественными криками. – Морозова… Олеся… ты молоток! Умница!

Меня от гордости распирает, как воздушный шар. Ещё чуть‑чуть, и вылечу сквозь окно. Водитель косится в зеркало, не понимает, бедняга, почему я так возбудилась.

– Все отлично! – показываю ему большой палец, потом делаю сердечко.

Таксист пожимает плечами, но улыбается. Думает, наверное, что ширнулась чем‑то в баре. И пусть думает! Жизнь прекрасна!

Прокручиваю ещё раз видео, и новая мысль прошибает голову. Звоню боссу.

– Ефим Иванович! Видели синяк на ноге Колесникова? Я тут подумала… А что, если его промах не случаен? Не зря же он так возмущался в баре, что напился.

– Хм, Морозова, а черепушка у тебя варит. Говоришь, команда проиграла не из‑за ошибки нападающего?

– Да. Никто же его не услышал, судьи не просмотрели в записи тщательно момент, все казалось очевидным.

Иногда идеи лучше держать в голове, а язык за зубами. Но этому учатся всю жизнь, а я от радости совершаю самую большую в своей жизни ошибку.

– Морозова, – говорит босс и замолкает.

Я терпеливо жду похвалы, сердце поет от радости за выполненную работу. В мечтах я уже выбралась из мира насекомых и устраиваюсь за столом репортера.

– Да, Ефим Иванович…

– Ты думаешь, что Паскевич ударил не по мячу, а по ноге Колесникова намеренно?

– Да! Он и не бил по мячу. Хотел просто затормозить атаку. Последние же минуты матча шли…

– Хм… так‑то оно так… но в большом спорте всякое бывает.

– Остановите кадр, где Боб показывает ногу, и увеличьте его, в центре синяка красная дырочка, словно прокол.

– Да‑да, есть. Но это значит, что… Морозова! Да ты настоящая находка для канала! Мы можем вместо одной передачи сделать несколько, провести детективное расследование. Задержись‑ка в Барселоне. Узнай подробности!

Мне кажется, что на голову вылили ушат ледяной воды.

– Как? – ору во всю глотку.

Таксист вздрагивает, дергает руль, машина виляет, выезжает на соседнюю полосу и чуть не сталкивается с несущимся навстречу мерседесом.

– Морозова, миссия выполнима.

– Ефим Иванович!

– И там… телефон держи включенным…

– Ефим Иванович! – уже чуть не плачу я.

– Твой обратный билет мы поменяем.

– Нет! Не надо!

– Дерзай, девочка! Вперёд!

Шеф отключается, оставив меня в таком шоке, что даже инстинкт самосохранения не срабатывает. Не замечаю манёвров водителя, валюсь к одному стеклу, потом бьюсь лбом о переднее кресло и наконец падаю на сиденье, телефон вываливается из рук.