Братство. ДМБ 1996

– Вам есть чем заняться, мужики? Там в милицию набирают, в ППС. Вас возьмут без проблем. Чего без дела-то слоняться? Работы всё равно в городе нет.

– Вряд ли возьмут, – я пожал плечами. – Скажут, что психи. Да у нас будет нормальное совместное дело, обдумываем детали. Пытаемся себе найти что-нибудь в мирной жизни, товарищ капитан.

– Пока в нас все бандитов видят, – с горькой усмешкой добавил Царевич.

Семёнов ушёл. В окно мы видели, как он уезжал на служебной машине.

В городе идут разборки, но нас так и будут проверять, конечно. А к этому оперу я присмотрюсь получше, думаю, мы ещё с ним повидаемся.

Но на этом не всё.

Рассказали Шопену идею с компьютерами, но вкратце, потому что сегодня будет встреча с Самоваром, и на ней обсудим больше деталей со всеми, и Газона туда позовём. Соберёмся там все.

Царевич поехал домой отсыпаться перед ночной сменой, но обещал зайти к нам перед работой, ну а я отправился в город – сегодня много встреч.

Сначала повидаюсь с Шустрым и Халявой в центре, потом будет большая встреча с остальными. И вечером я ещё хотел встретиться с Дашей, раз уж выпал шанс возобновить знакомство.

Но о главном я не забывал.

Следователь Ерёмин всё не успокаивается. Даже фотку где-то откопал, возможно, у него было что-то ещё. Не с пустыми руками приехал, значит, и по другим городам мог поездить, есть ребята, кто брал наши снимки на память. Можно будет позвонить и уточнить детали.

Может, это действительно показательная порка от прокуратуры. Мол, разбираемся с военными преступлениями, нашли, на кого можно всё спихнуть, и следак решил заслужить повышение.

Но он в городе, ходит, цепляет. Что-то у него может быть ещё, и нам нужно выяснять, что именно. И молчать, потому что время идёт, а с него требуют результаты, и вечно он здесь жить не будет.

Хотя, конечно, может всучить дело местной военной прокуратуре и уехать, пока здешние будут разбираться с очередным висяком. Но они перегруженные, так что потом забудут.

Короче, настала работа для общительного Шустрого, с которым я договорился встретиться днём.

В городе сегодня произошло значительное событие, хотя вряд ли кто-то придаст этому большое значение. Но сегодня в центре на улице Ленина открылся первый киоск с шаурмой. Первый, но не последний.

Сейчас это торговый прицеп, автолавка, размещённая там, где летом продавали пиво. Там ещё с советских времён прямо на улице стояли высокие столики, где всегда собирались окрестные алкаши. Когда будет лето, поставят столики с зонтиками, будет кафешка.

Владелец не знал, как примут новинку, и не рискнул продавать одну только шаурму, которая здесь стоила аж за 15 тысяч рублей в ценах 1996-го года.

Кроме неё здесь подавали большие хот-доги за целых двадцать шесть тысяч, которые никто не брал, потому что дорого, и большие плоские чебуреки за десять. Ну и была целая россыпь пирожков уже за вполне разумные тысячу или три тысячи рублей, в зависимости от начинки.

Ещё разливали пиво по пять тысяч. Тарелок нет, еду подавали на резанных кусках картона, чай был в пластиковых стаканчиках, с молоком или с тоненьким прозрачным слоем лимона.

Дороговато, но самое то, чтобы согреться, вот народ и выстроился в небольшую очередь. А у кого были деньги, те шли в крытую шашлычную неподалёку отсюда, откуда доносился запах мяса и ревущая на всю катушку песня Газманова:

– Говорил мне хан: не ходи на бархан.

– Решил не рисковать, да? – я остановился у столика, где стоял Шустрый. – А то непонятно, что там за мясо.

– Нормальное там мясо, говорят, но дорого сильно.

Шапка у него, как всегда, сбита набекрень, куртка расстёгнута, тельняшка на всеобщем обозрении. В руке он держал завёрнутую в белый бумажный лист пирожок с капустой, на столе перед ним стоял белый пластиковый стаканчик с чаем, откуда шёл пар.

– Прикинь, за эти деньги можно было мяса взять, целую курицу, – пробурчал он. – Вот я и не стал. Вот Халява богатый, пусть он и берёт.

– Видел его?

– Ага. Ща приедет, в банк ездил, говорит. Кстати, я тут выяснил кое-что… О, вон он, Халявыч, – Шустрый помахал рукой.

В этот раз Славик приехал не на отцовском БМВ, а на праворульной «Тойоте». Но не на «Марк 2», которые встречались в городе повсюду, а на относительно редкой в нашей области «Кресте» бежевого цвета.

Когда он проезжал, стало слышно песню, которую Халява слушал в машине. Помню, клип по ней, рисованный и неприличный, но забавный.

– Хелп ми, доктор Дик…

Славик пристроился между «девяткой» и побитым джипом «Ниссан», стоящими у шашлычной, и пошёл к нам.

– Все уже здесь?

Халява остановился, подумал и подошёл к окошку прицепа, чтобы сделать заказ, и вернулся к нам, пока там всё готовили.

– Лишь бы не пронесло, – сказал он. – Хотя я после армии всё могу съесть. Мы когда весной под Моздоком были, я вот пробовал такую, с Самоваром одну на двоих съели.

– Вкусно? – спросил Шустрый.

– Тогда всё вкусно казалось после армейской баланды, – Славик хмыкнул. – А желудок всё бы переварил, даже гвозди. Помните, тогда в магазе разбитом шоколадку нашли и съели одну на семерых?

– Толстый-толстый слой шоколада, – пропел Шустрый с улыбкой, – всё, что для счастья нам надо. В армии думал – вернусь, так каждый день шоколадки жрать буду. Так в первый день съел сразу три штуки и больше не тянет.

– Куда тебе три? – Халява посмотрел на него. – Жопа не слипнется? А чё, может, внутри посидим? – он показал на шашлычную. Холодно, так-то.

– Дубак, – согласился Боря.

– Попозже, – сказал я. – Или здесь, или в машине у тебя. Разговор есть, надо, чтобы не подслушали.

Три шаурмы сделали быстро, есть мы их ушли в машину, где я рассказал о сегодняшнем визите опера. Парни призадумались.

– Ты говорил, что что-то получилось узнать? – спросил я Шустрого. – Сейчас капнет.

– О, точняк! – он подхватил бумажку, пока соус не капнул на колени. – Короче, побазарил с пацанами, пробил ту тему. Помнишь Ваську Моржова? Из десантников, с нами тогда стояли, их потом отправили под Урус-Мартан.

– Я же в госпитале тогда лежал.

– Да ты его там видел! Я же тогда заглядывал к тебе, он этажом выше лежал, в офицерской палате. Ему тогда пулю в сраку прилетела! Помнишь, Халявыч? – Шустрый засмеялся. – Он зашёл за угол, сидит – серет, жопа-то высунулась, а ему кто-то туда пальнул и попал.

– Самовар бы сказал – в большую ягодичную мышцу, – Халява захихикал.

– Увижу его – вспомню, – сказал я.

Откусил кусок и подумал, что совсем не похоже на ту шаурму, которая будет потом. То ли курица совсем другая, то ли в приправах дело, то ли в чём-то ещё, но мясо сочнее. Соуса мало, но вкус у него ярче, овощей тоже не очень много, и они острые. Надо будет потом ещё взять, пока не поменяли рецепт.

– Ну короче, – продолжал Шустрый. – Короче, Васька Моржов, летёха, вернулся оттуда, и его взяли в ментовку опером. У него же вышка была, вот в отдел один попал, который то ли по кражам, то ли с чем ещё связан, не помню, – Боря откусил кусок и продолжил с набитым ртом: – Так вот, короче, виделся я с ним, покурить вышел, – он проглотил, – и он мне сразу говорит, что следак военный всех гоняет, спрашивает про наших пацанов из-за какого-то журналиста. Вроде как показания даже есть от свидетеля.

Вот это новость неприятная. Но с ней можно работать.

– Опа, – удивился Халява, перестав есть. – И чё за гадина настучала?

– Спокойнее, – сказал я. – В живых из всех, кто там был, остались только мы. Но будь у следака твёрдые показания от одного из нас, он бы к нам не ходил, а нас бы к себе дёргал или вообще бы закрыл в изоляторе.

– Ну так-то да.

– Значит, кто-то из пацанов, кто погиб, случайно где-то рассказал, и следак это выяснил, или кто-то что-то видел. Говорю – конкретики у него нет, но зацепки есть. Вот он и долбит, чтобы раскололись. Хитрит.

– Ну да-а, – протянул Славик, явно расслабляясь. – А ты чё, Шустрый, больше не расспросил. Что за показания? Ну камон, ты чё?

– Так Старый же говорит – не рискуй, чтобы не спалиться… вот он мне сам всё сказал, а я дурачка включил, хе-е, типа не догоняю, а сам запомнил. Но если чё…

Шустрый доел шаурму и хотел было вытереть пальцы об штаны, но Халяву от такого чуть не передёрнуло.

– … если чё, Старый, могу вас свести завтра.

– Давай так сделаем, поговорю с ним. Славик, ты ещё про адвоката утром вспоминал. Можно держать его при себе, на всякий случай.

– Будет наш семейный, матёрый, – Халява призадумался. – Я тут ещё о чём думаю. Вот насчёт бабок на компьютеры. Вот у бандитов занимать опасно, а в банке ссуду хрен дадут. Но… давай на днях к моему отцу сходим, чтобы он занял, хотя бы десять тонн гринов, компов на пять-шесть хватит. Я бы сам сходил, да он подумает, что я их на бухло тяну или на тёлок, и не даст.

– А меня выслушает? – спросил я.

– Так ты говорить умеешь лучше. Не Шустрого же отправлять, – Славик засмеялся. – А ты объяснишь всё по уму, выделит средства. Особенно если там главным не я буду, – он снова хихикнул. – Согласится, скажет, всё лучше, чем по клубам ш***ся. Он же не по доброте душевной, а конкретную сумму в займ, ему гарантии нужны, чтобы накидали: что, куда, зачем.

– Умный у тебя батя, – Шустрый хмыкнул.

– А то.

Сейчас много проблем, но появляются новые контакты и новые возможности. И они всегда были здесь, просто надо было посмотреть. Хотя ладно, конечно, с клубами и компами меня выручило знание из будущего. Выручит и другой опыт.

Но мы ещё собрали не всех.

– Ладно. Поехали к Самовару, – сказал я. – И чего вид такой тягостный стал?

– Да с ним тяжело стало, – всегда весёлый Шустрый помрачнел. – Сам же понимаешь.

– Ничего, всё хорошо будет. Он же всегда с нами был, и сейчас без дела не оставим, не забудем. Как раз я придумал, чем ему можно заняться. Поехали.

Глава 11

* * *

– Вы чё, проблем хотите? – возмущался усатый офицер, высунувшись из грязного «уазика». – Я майор Петренко! Пропусти, сержант! Живо!

– Приказ, товарищ майор, – невозмутимо сказал я. – Запрещено пропускать без особого распоряжения.

– Да ты как со старшим по званию разговариваешь?!

Не нравился он мне, но чем именно я пока понять не мог. И дело не в рёве, орать-то много кто любит. Просто было в нём что-то странное.

Газон смотрел на меня, стоя у лежащего на земле бетонного блока, выкрашенного в чёрно-белые косые полосы. Недалеко от него закрытый шлагбаум. Ручной пулемёт наготове.

А Самовар засел за мешками с песком и следил за нами.

– Я сейчас позвоню полковнику Михайлову! – надрывался майор. – И он вас тут разнесёт! Я выполняю его важный приказ! Пропусти, сержант! Это срочно!

Я понял, что мне не нравится. Машина грязная, и все мы тут грязные, сейчас погода такая: вместо нормального снега повсюду эта грязюка.

Но форма у майора идеально чистая. Он будто только что выбрался из уютного помещения. Или переоделся перед самым блокпостом. А ведь возвращался он со стороны ущелья, где чистых штабов быть не могло.

– Самовар, – позвал я, видя, как он мается, явно что-то заметив, но пока молчал.

– Должно быть, товарищ майор напутал, – тут же отозвался Самовар. – Но у нашего полковника фамилия не Михайлов, а Михаленко.

– Да перепутал-перепутал, – майор поморщился и показал лежащий на переднем сиденье чемоданчик спутниковой связи. – Какая разница? Я ему позвоню сейчас! Он меня ждёт! Или ты позвони в штаб и всё выясни! – он хмыкнул, явно думая, что я не осмелюсь. – Но если так и будешь меня задерживать, то он вас всех…

– Но он же попал в госпиталь ещё три дня назад, – продолжил Самовар, с намёком глядя на меня. – И все вопросы решает его заместитель, подполковник…

И мы оба посмотрели на майора. Тот замялся с таким видом, будто что-то прикидывает про себя.

Не знает он этого факта, хотя уже все в курсе. Но мы уже видели раньше, что значит такой взгляд. Хочет дать по газам, чтобы прорваться, потому что понял, что его раскрыли. Такие умники уже попадались, он не первый.

Так что мы без лишних слов вскинули оружие, и я направил ствол калаша в наглое лицо водилы. Растерявшегося «майора» мы вытащили на землю, а Газон умело, как заправский гопник, полез по его карманам.

– Во, зырьте, пацаны, – он достал пару пачек долларов, а из офицерского кожаного планшета вытащил карту, для сохранности упакованную в плёнку. – Какой фраер богатый. Уловчик-то ништяк. И форма новая совсем, и ему не по размеру.

– Шпиона поймали, – заключил я.

– Да вы чё, пацаны, я же свой, – у захваченного куда-то исчез наглый тон в голосе. – Я не ихний, я свой! Коренной москвич, вы чё? Я же никому ничего плохого не сделал.

На карте, как мы и думали, было всё: все блокпосты в округе с количеством личного состава и техники, радиочастоты и время выхода в эфир, у кого какие позывные, кто командиры и их заместители.

Вся информация о наших войсках, которую этот гад, воюющий против нас за лёгкие деньги от боевиков, даже не удосужился запомнить.

И если бы вместо меня и наблюдательного Самовара здесь были бы какие-нибудь только что прибывшие срочники, гад смог бы проехать. Но мы здесь не первый день, и хитростей повидали всяких. Этот оказался не самым умным.

– Знаем мы таких «своих», – я махнул рукой. – Газон, иди за Маугли. Самовар, что там?

– Поддельные, – тот большим пальцем перебирал купюры. – Ну вот, стал предателем за тридцать сребреников, – он посмотрел на захваченного «майора», – только тебе одни фальшивки отсыпали. Ну ни ума, ни фантазии у человека. Старый, – он посмотрел на меня и кивнул на чемоданчик со спутниковым телефоном. – Можно я домой позвоню, пока командир не видел? А то невеста ждёт.

– Звони, только быстро.

* * *

Паша Туляков, которого мы сразу окрестили Самоваром, был заметно старше любого из нас. Ему было целых двадцать четыре года, когда он попал в армию.

Самовар успел отучиться год в медицинском, откуда вылетел после заваленной сессии, но успел устроиться в экономический институт Тихоборска, избежав внимания военкомата.

Проучился он там аж до пятого курса, но умудрился разругаться с деканом на зимней сессии и вылетел. На второй год попасть не успел – в этот раз военкомат про него вспомнил, явно не без участия злопамятного декана, и Самовар отправился в армию простым срочником.

Если бы не это, то Туляков всё равно бы попал к нам, но уже офицером, таких неопытных лейтенантов-двухгодичников из гражданских вузов с военной кафедрой мы повидали много. И далеко не все из них смогли адаптироваться, как тот же Маугли.

В общем, мы оказались с Самоваром вместе. Сначала он нас сторонился, важничал из-за возраста, но когда пошла жара, он втянулся. Самовар – зануда, любитель умничать и всех поправлять, у него охренительная память и своеобразное чувство юмора, порой слишком тонкое и непонятное простым пацанам. Ещё он начитанный, разбирался во многом, умел слушать. За интеллигента мы его не принимали, потому что он и драться умел, и пить, и не терялся, когда нас прижимало. Не бросал нас, а мы его. Ну и первую помощь умел оказывать лучше всех – сказывалось первое незаконченное образование медика.

Весной этого года, как раз примерно полгода назад, он подорвался на мине, потеряв обе ноги ниже колен и левую руку. Подорвался не по собственной дурости, он-то как раз был аккуратным на этот счёт, а пытался спасти одного… скажем так, гада, который не помнит добро. Не из нашей семёрки.

Мы вытащили Самовара с того поля: Газон пёр его на себе, остальные прикрывали, потому что взрыв привлёк противника. Конечно, домой Туляков вернулся раньше всех. Никаких протезов ему не выдавали, никакой помощи не оказывали.

Само собой, что характер быстро стал угрюмым и сложным, он не хотел общаться и мог наговорить всякого каждому, поэтому пацаны не то чтобы избегали его, просто всячески откладывали визиты к нему на потом. Вплоть до того момента, когда стало поздно.

Только Царевич к нему ходил, и я уже думал об этом, что когда я уехал в той жизни, только Руслан и встречался с каждым из нас. Но все вместе уже не собирались. А потом, когда и его не стало, всё разрушилось окончательно.

И тем не менее, в этот раз я исправлял многое и был настроен помочь Самовару, потому что он в семёрке, и много раз прикрывал каждого из нас. Да, если будут бабки, Пашку не забудем: справим ему протезы, хорошие, наймём специалистов или направим туда, где помогут это всё освоить. Но до этого времени надо его подключать в работу и не бросать.

Если он почувствует, что не забыт и действительно нужен остальным, то выйдет сдвинуться с мёртвой точки. Тем более, мы-то все его хорошо знали, а он нас.

И Самовар действительно мог пригодиться, с такой-то памятью и живым умом. Лишь бы не спивался, как Халява. Впрочем, Слава под присмотром, главное – не оставлять одного, а то старые клубные товарищи живо его притянут продолжать веселье.

На улице начинался снег, который слегка присыпал дорогу. Халява включил поворотник и заехал во двор типичной хрущёвки. Погода не располагала к отдыху на свежем воздухе, поэтому людей было мало. Разве что бабушки у третьего подъезда собрались, наверняка обсуждая новую серию «Санта-Барбары» или «Тропиканы».

Есть знакомые машины: «Нива» Царевича и «девятка» Газона. Сами они курили в стороне за грибком на детской площадке, стоя так, чтобы он их прикрывал от дома. Некоторые привычки останутся навсегда.

К ним подтянулся Шопен, о чём-то с жаром рассказывая. Судя по тому, как он держал руки и двигал тазом, то опять о старом случае с медсестрой в части.

– О, какие люди, – Газон медленно развернулся и направился к нам своеобразной блатной походочкой. – Халява, и трезвый? Ты это, как так-то? А я думаю, чего снег вдруг пошёл.

– А по сопатке? – с напыщенной серьёзностью произнёс Славик.

– Базаришь.

Все пожали друг другу руки, постояли. Парни будто не хотели заходить, искали любую причину, чтобы отложить момент.

Ведь и смотреть на него тяжело, и боялись, что он снова спросит, как тогда: «нахрена вы меня вытащили таким? Лучше бы бросили».

– Видел того фраера из пятой, – проговорил Газон, сплёвывая шелуху от семечек, – из-за которого Самовар подорвался. Раньше, сука, косячил и крысятничал, а сейчас так вообще чёрт стал. Так и хромает, ходит. Зато довольный, при бабках. Подойти захотелось, накидать ему, какое он чмо, да он свалил, как меня увидел. Без нас-то там бы его живо в деревянный бушлат приодели… в цинковый, вернее.

– Да забей на него, – мрачно сказал Царевич. – Ссались тогда все, а кинул остальных только он один. Что его вспоминать?

– Пошли, – я махнул рукой и отправился первым, но остановился перед дверью, оглядев всех. – Только без жалости, пацаны, он этой жалости на гражданке уже наелся. И вот от нас он её не ждёт. Ведите себя, как обычно. Как раньше.

В подъезде собралась компания сомнительной молодёжи, пяток парней, которые агрессивно ржали над какой-то шуткой. Но с нами они связываться не решили, даже уступили дорогу. Будто чуяли, кто мы такие и откуда.

Так что спокойно поднялись на пятый этаж, я нажал кнопку звонка, и с той стороны раздался протяжный звонок. Ох, тяжело же его матери тащить его в больницу с тяжёлой коляской через столько ступенек. Надо что-нибудь придумать и помочь.

Открыли быстро.

– Вы к кому? – спросила усталая женщина лет пятидесяти, укутанная в пуховый платок. – Ой, Русик, а я тебя не узнала, – она посмотрела на Царевича. – А вы тоже с ним?

– Мы к Паше, – сказал я. – Сослуживцы мы его.

– Ой, а сейчас чайник поставлю. У меня только к чаю ничего нет. Заходите!

В квартире влажно, на кухне висели недавно постиранные простыни и наволочки. Маленький чёрно-белый телевизор с радиоантенной там включён на всю катушку, показывали «Сам себе режиссёр». Картинка была с помехами. В паре метров от него сидел дед Пашки Самовара, усатый лысый старик в клетчатой рубашке. На нас он даже не посмотрел, а мать Пашки закрыла дверь, и стало тише.

Мы сразу прошли в комнату, где стоял ещё один телевизор, цветной, на котором тоже крутили «Сам себе режиссёр», но здесь не так громко, звук почти выключен.

Самовар сидел в кресле, к нам он даже не повернулся. Допотопная коляска, тяжёлая и неповоротливая, со следами ржавчины на спицах и ободах колёс, стояла у окна. Комната не особо роскошная, обычная, разве что чувствуется женская рука – здесь чисто, на окне стояли цветы, на стене висел пейзаж с зелёным полем. В стенке всё составлено ровно и аккуратно, пыли не видно.

В воспоминаниях и на снимках Самовар был другим: крепким парнем с хитрым взглядом, обычно спокойным, хоть и себе на уме. Сейчас он тощий, бледный, как покойник, покрытый неряшливой щетиной, с сединой в волосах и шрамом на лице от уха до челюсти.

Правая рука сжимала пульт от телевизора, культя левой спрятана в рукаве красного вязаного свитера. То, что осталось от ног, было укутано синим солдатским одеялом.

– О, Самоварчик, давно не виделись! – нарочито радостным голосом воскликнул Шустрый.

– Чё припёрлись? – хрипло сказал Самовар, так и не оборачиваясь.

– Да поздороваться зашли, – с недоумением ответил Борька.

– Поздоровались? Всё, валите нахрен. Мне некогда.

Шустрый опешил, остальные переглянулись, Халява и Газон посмотрели на меня. Только Царевич будто не заметил этого, но его сложно сбить с толка.

Я вышел вперёд и сел на корточки у кресла, опираясь на поручень, посмотрел на ящик, потом на Самовара, ему в глаза. Тот даже не шевельнулся. Я сделал знак, чтобы остальные расселись. Уходить не будем. Мы тут за другим.

– Два дела к тебе, Самовар, – твёрдо сказал я. – На пять минут, потому что всех нас касается. Закончим – свалим. Добро?

Он медленно повернулся ко мне. Перегаром не пахнет, возможно, пока ещё не нашёл утешения в пузыре, терпит.

– Только без соплей, Старый, – процедил он.

– Какие сопли, Туляков? – дерзко произнёс я. – По делу пришли. Помнишь журналиста того, который про нас статью хотел сделать. Щёлкнуть ещё собирался, как он говорил. И который щёлкал пацанов, пока его не поймали.

– Ну? – взгляд Пашки стал жёстче.

– Короче, брат, попадалово с ним.

– Ты же без этой блатной темы всегда общался, Старый, – проскрипел Самовар раздражённым голосом. – Чё опять начал?

– А потому что это всегда тебя бесило, – я хмыкнул. – Чтобы ты не расслаблялся, Самовар. Давай к делу.

Царевич почувствовал момент и достал две сигареты, себе и ему, прикурил, но как прикурил бы любому человеку, которого уважает: чинно, с достоинством, как одному из нас. Самовар её принял и зыркнул на меня. Взгляд серых глаз усталый, но всё же в нём появился огонёк заинтересованности.

– Короче, если тебе позвОнит следак, – простовато сказал Царевич.

– ПозвонИт, – поправил его Самовар, и Руслан хмыкнул.

– Или сам припрётся, – продолжил уже я. – Знай, что мы все ему говорим, как всё было. И ты то же самое говори.

– И как там было? – в голосе послышалась другая интонация.

– А ничего не было, – добавил я. – Не видели, не знаем. Хрен знает, куда он делся.

– Ну и *** с ним, – Пашка стряхнул пепел. – У нас своих забот хватало. Так и скажу.

Из кухни пришёл рыжий кот, потёрся о ноги Газона, понюхал Шустрого, который только сейчас заметил, что у него из носка торчит ноготь большого пальца, и торопливо спрятал дырку.

Когда кот подошёл к Шопену, то напрягся, наверняка учуяв запах собаки. Но Шопен любил всех животных, кроме гусей, поэтому поднял кошака к себе на колени и начал тискать, гладя сразу двумя руками. Кот стоически терпел, потом замурчал.

– Вот только он, падла такая, что-то заподозрил, – продолжал я. – Но конкретики нет, иначе бы действовал жёстко и официально. Что думаешь по этому поводу?

– Я? – переспросил Самовар, с удивлением посмотрев на меня.

– А кто ещё? Мы к тебе пришли, а у тебя котелок всегда варил.

– Башка-то на месте осталась, – едко добавил Халява.

– И ты в неё не только ешь, – Шустрый засмеялся.

– Подумать надо, – Самовар потёр затылок, потом посмотрел на меня. – А чё, кроме меня никого нет? Адвоката нанять надо.

– Нанят, – я кивнул. – И в смысле, кроме тебя никого? Разговор только для нас, не для чужих ушей, а ты чё отмазываться решил? Все вместе тогда были, и ты тоже с нами. Вот и давай решать, что придумать. Следак же просто так не отстанет.

Это я говорил не в смысле, что он повязан в том деле, а что остаётся одним из нас. И этот смысл до него дойти должен. Пусть думает, хоть что-то. Только так и надо.

– Знаешь, чё думаю, Старый, – задумчиво проговорил он, и все внимательно слушали. – Там кто-то из пацанов в милицию же ушёл. Надо бы поговорить с ними, сказать, что прессуют, но не говорить, как на самом деле было. Они нас поймут, сами, может, тоже какого-нибудь снайпера наказали в своё время, так все делали. И заодно можно узнать, есть ли у него какие-то конкретные показания или улики. А так я думаю, что ты прав – ничего конкретного нет. У следака просто ни ума, ни фантазии, чтобы до чего-то додуматься серьёзного. Но амбиций явно немало, раз приехал издалека. Повышения хочет – вот это сто процентов, и за это он может взяться, пока не угонят назад.