Дары волхвов

«Я всегда смотрел, но не видел», — подумал он, разглядывая репродукцию иконы Иоанна Предтечи. И сейчас, будто прозрев, начинал различать тончайшие нити смыслов, связывающие земное и небесное, материю и дух, прошлое и настоящее.

Он аккуратно, стараясь не вызывать подозрений, расспрашивал отца Георгия о деталях богослужения. И только на третью бессонную ночь, сопоставив устройство алтаря и православную символику, понял, где именно нужно искать.

Жертвенник в левой части алтаря, где готовят Агнца для литургии... Икона Иоанна Крестителя в нише прямо над ним... Озарение ударило вспышкой. Головоломка решилась.

Александр выхватил телефон. Руки ходили ходуном от литра выпитого кофе и глухого недосыпа, но он упрямо набрал знакомый номер.

— Они под жертвенником, — выдохнул он в трубку, не давая отцу Георгию вставить ни слова. — Свидетельства крови. Я уверен!

Отец Георгий ответил спустя долгую паузу, и в динамике было слышно его взволнованное дыхание:

— Жертвенник... — пробормотал он. — Это святое место... Но если там действительно сокрыты доказательства злодеяний... Господь простит нас. Приходите сегодня вечером в храм. После закрытия.

До вечера оставалось ещё долгих девять часов, и это ожидание оказалось самым изматывающим испытанием. Чтобы не сойти с ума, Александр заставил себя пойти в редакцию «Восхода». Провинциальная жизнь текла своим чередом, равнодушная к призракам и вековым тайнам. Заставив себя сесть за компьютер, он механически правил репортаж о подготовке городских котельных к зимнему сезону.

Строчки сливались перед глазами. Журналист то и дело поглядывал в окно редакции, выходящее на улицу 50 лет Октября. Именно тогда паранойя, зревшая в нем последние дни, обрела четкие очертания. У обочины, под голыми ветвями тополя, уже третий час стоял неприметный тёмно-синий внедорожник с тонированными стеклами. Машина не уезжала, двигатель был заглушен, но Александр готов был поклясться, что сквозь лобовое стекло за окнами редакции внимательно наблюдают.

«Кто это?» — с тревогой думал он, машинально теребя в кармане связку ключей. В половине седьмого вечера он вышел через запасной выход типографии, дворами пробрался к улице Кирова и, сделав большой крюк, чтобы скинуть возможный «хвост», направился к Сретенской церкви.

В храме пахло плавленым воском и ладаном. Отец Георгий ждал его у царских врат. Лицо священника в слабом свете лампад казалось осунувшимся, изрезанным глубокими тенями.

— Вы понимаете, о чём просите, Александр? — дробным эхом отозвались слова настоятеля в окаменевшей тишине храма. — Жертвенник — это святое место. На нём готовятся Святые Дары. Мирянину не дозволено даже касаться его. То, что мы собираемся сделать, граничит со святотатством.

— Свидетельства лежат именно там. Дух отца Владимира не просто так привёл нас сюда, — твёрдо ответил журналист. — Разве очистить его имя — больший грех, чем оставить тайник нетронутым?

Отец Георгий долго смотрел на лик Спасителя над царскими вратами. Затем глубоко, прерывисто вздохнул и перекрестился. Подойдя к ризнице, старец благоговейно достал епитрахиль и возложил её на шею.

— Стойте здесь. У самой двери, — строго скомандовал священник. — Ни шагу дальше. Держите фонарь и направьте луч на пол. К жертвеннику я прикоснусь сам.

Александр послушно замер у входа в алтарь. Широкий луч выхватил из мрака массивный каменный стол в северо-западном углу, покрытый расшитой парчовой тканью. Над ним со стены строго взирал лик Иоанна Предтечи.

Отец Георгий подошёл к святыне. Он опустился на колени и коснулся лбом холодного пола.

— Господи, прости дерзновение моё, ибо не ради поругания творю сие, но ради правды Твоей, — шёпотом произнёс настоятель.

Поднявшись, он осторожно, стараясь не помять, снял с жертвенника священные покровы. Под ними обнаружилось глянцевое каменное основание. Священник упёрся большими, мозолистыми ладонями в край монолита. Его массивная фигура напряглась, под рясой перекатились мышцы.

Камень не поддавался.

Лицо отца Георгия побагровело от натуги, на лбу выступила испарина. Он сжал зубы и с глухим рычанием навалился на святыню всем своим весом. Тишину храма разорвал неприятный, скрежещущий звук — плита неохотно, миллиметр за миллиметром, поползла по каменному полу. Воздух наполнился запахом сухой известковой пыли.

Отодвинув массивное основание в сторону, шумно дышащий священник отступил на шаг. Под ним обнаружилась каменная кладка, в центре которой был высечен глубокий крест.

— Идите сюда, Александр. — Отец Георгий перевёл дух, отирая влажный лоб. — Дальше — ваша часть пути. Я сделал всё, что дозволено пастырю.

Опустившись на колени, Александр направил луч фонарика в самую глубь каменного креста и смахнул налипшую грязь. Его догадка подтвердилась: прямо на стыке каменных перекладин чернела узкая прорезь замочной скважины.

Тяжелый ключ с выгравированной монограммой Христа вошел в нее как влитой. Александр с усилием провернул его. В тишине раздался натужный, ржавый стон скрытого в камне механизма, глухим эхом взлетевший к самым куполам. Часть пола вдруг дрогнула, просела и медленно поползла в сторону, обнажая зияющий провал. Из темноты пахнуло глухой сыростью, подвальной прелью и ветхой бумагой — запертым дыханием прошлых эпох, которое никто не тревожил долгие десятилетия.

Отец Георгий взялся за фонарь, готовясь спуститься первым, но Александр остановил его.

— Позвольте мне. Мой прадед был хранителем этой тайны. Справедливо будет, если первым туда спущусь я. Позвольте мне принять эту ответственность.

Священник молча кивнул и отступил.

Крутые ступени, ведущие под фундамент, были скользкими от конденсата. Спустившись, Александр оказался в небольшой крипте с низким сводчатым потолком. Яркий луч, разрезав мрак, выхватил из темноты деревянный сундук, стянутый рыжими от ржавчины железными полосами. Рядом стоял старинный столик на гнутых ножках, изъеденный древоточцем. На нём лежало Евангелие в потёртом кожаном переплёте, пустая, высохшая чернильница и несколько хрупких листов бумаги.

Александр бережно взял один из листов. Бумага истончилась от времени, края крошились. Он начал читать вслух:

«5 октября 1932 года. Предчувствую скорый конец своего земного пути. Кто-то донёс, что я скрываю золото. Пусть тешатся охотой за металлом. Наша святыня — не купеческий клад. Это бремя, переданное нам со Святой Горы в те годы, когда Ирбит шумел великой ярмаркой. Три знака почтения, оставленные теми, кто первым увидел свет в ночи...»

Он продолжил чтение:

«...Ещё я успел сокрыть свидетельства о зверствах, учинённых в подвале нашей церкви в 1918 году, когда устроили здесь застенок для „врагов революции“. Документы о том, как пытали и расстреливали невинных людей. О том, кто отдавал приказы и чьими руками творилось беззаконие.

Среди палачей были те, кто ныне занимает высокие посты в городе. Пётр Зимин, Михаил Корольков, Иван Ершов, Константин Торопов. Они трепещут, страшась разоблачения. Потому и желают стереть с лица земли и церковь, и меня — последнего свидетеля их злодеяний.

Однако я успел сокрыть документы там, где их не сыщут. И сохранил показания очевидцев, записанные из их уст.

Иван Рулёв поклялся предать моё тело земле в алтаре, если меня убьют. И сберечь ключ от тайника, пока не настанет час открыть его.

Да простит Господь моих убийц...»

Запись обрывалась на полуфразе, оборванная ломаным росчерком пера.

Отец Георгий, спустившийся следом, стоял у подножия лестницы, затаив дыхание.

— Боже правый... — прошептал он, набожно крестясь. — Значит, храм закрыли не только из-за богоборческой политики, но и чтобы замести следы массовых убийств?

— Похоже на то, — кивнул Александр, опускаясь перед сундуком на колени.

С натужным скрипом крышка откинулась. Внутри тускло блеснуло золото церковной утвари — потир, дискос, звездица, оклады икон. Но самое ценное лежало на дне — объёмная папка из потрескавшейся телячьей кожи. Внутри оказались фотографии, списки расстрелянных и протоколы допросов с сургучными печатями ЧК.

— Валерий Зимин как-то пронюхал об этом, — Александр посмотрел на священника снизу вверх, чувствуя, как хаос в голове наконец превращается в ясную картину. — Раскопал папки своего деда из ЧК. Он приходил сюда зачистить следы. Уничтожить всё, что может бросить тень на его фамилию.

— Но кто-то его опередил... — задумчиво произнёс отец Георгий.

— Не кто-то. А я.

Холодный, нервный голос, раздавшийся сверху, заставил обоих замереть.

Александр вскинул луч фонаря. На верхних ступенях лестницы стоял дьякон Николай. Его высокая фигура казалась зловещим угольным силуэтом на фоне тусклого света, пробивавшегося из алтаря. В подрагивающей руке тускло поблескивала вороненая сталь пистолета. Ствол смотрел прямо в грудь журналисту.

— Николай? Что ты делаешь?! — отец Георгий инстинктивно шагнул вперед.

— Назад, отче! — выкрикнул дьякон, сорвавшись на фальцет. Его трясло. — Не берите грех на душу, не вынуждайте меня стрелять! Просто отдайте папку.

— Так это твоих рук дело? — Александр шагнул перед священником, закрывая его своим телом. — Инфаркт Зимина... Ты его отравил?

— Он сам напросился! — выкрикнул Николай, и пистолет в его руке заходил ходуном. — Этот старый маразматик откопал дневники деда! Решил, что будет доить нас! Семью Корольковых!

— Твой предок был палачом, — твёрдо произнёс Александр.

— Время было такое! — огрызнулся дьякон. — Папку на ступеньки. И оба к стене. Живо!

Александр медленно, нарочито плавно опустил кожаную папку на нижнюю ступеньку, но к стене отступать не стал. Журналистский инстинкт подсказывал: Николай — не хладнокровный киллер. Он напуган до смерти, загнан в угол собственным страхом. Этим нужно было пользоваться, чтобы выиграть секунды.

— Подумай, Николай, — заговорил Рулёв ровным, почти гипнотическим голосом, не сводя глаз с дрожащего ствола. — С Зиминым всё прошло гладко. Отрава, сердечный приступ, концы в воду. Но здесь? Два трупа в алтаре? Настоятель и журналист с пулевыми ранениями? Как ты собираешься это скрыть? Тебя первого пустят в разработку.

На бледном лбу Королькова выступила испарина. Пистолет в его руках предательски заходил ходуном.

— Я скажу, что застал грабителей! Вы вскрыли могилу, а я защищал святыню! — визгливо выкрикнул дьякон, но в его срывающемся голосе не было ни капли уверенности. Он сам понимал уязвимость своего плана.

— Коля, опомнись, — скорбно произнёс отец Георгий, делая полшага вперёд. Священник смотрел на своего помощника с глубокой горечью. — Дедовский грех на тебе не лежит, пока ты сам кровь не прольёшь. Опусти оружие. Ещё не поздно.

— Заткнитесь! Назад, я сказал! — дьякон обеими руками сжал пистолет, тяжело, со свистом втягивая воздух. Паника окончательно лишила его рассудка. Палец потянулся к спусковому крючку.

И в этот момент, когда напряжение в крипте натянулось до звенящего предела, наверху гулко грохнула тяжёлая входная дверь, которую Николай в спешке оставил приоткрытой. Раздались быстрые, тяжёлые шаги по каменным плитам храма.

Дьякон вздрогнул. Он рефлекторно дёрнулся, на долю секунды оторвав безумный взгляд от Александра и метнув его в сторону тёмной лестницы.

Этой секунды хватило.

С верхних ступеней прямо в лицо Королькову ударил ослепительный, невыносимо яркий сноп света.

— Уголовный розыск! Оружие на пол! — громовой рык капитана Соколова многократно усилился акустикой подземелья.

Ослеплённый дьякон вскрикнул, инстинктивно вскидывая левую руку, чтобы закрыть глаза от режущего луча. Александр, не теряя ни мгновения, рванулся вперёд и с силой ударил Королькова по запястью снизу вверх.

Пистолет со звоном отлетел в темноту крипты.

В следующую секунду Соколов, сбежав по ступеням через две, всей массой впечатал Николая лицом в шершавую кирпичную стену. Раздался сухой, отрывистый щелчок наручников.

— Корольков Николай Васильевич, вы задержаны по подозрению в убийстве Валерия Петровича Зимина, — чеканно произнёс тяжело дышащий полицейский, профессионально прижимая дьякона к стене. — Права разъясню в отделе.

Соколов поднял пистолет двумя пальцами и покачал головой:

— «Макаров» сорок восьмого года... Семейная реликвия, Корольков? Наследство деда-чекиста?

Дьякон отвернулся. Он молчал, плотно сжав губы, но бешено пульсирующая на виске жилка выдавала его с потрохами.

— Твои подельники уже вовсю сдают тебя следствию, — капитан подался вперед, заглядывая задержанному в лицо. — Поют как по нотам. Кто отдавал приказы, сколько заплатили — выкладывают всё.

Соколов выдержал паузу, давая тишине надавить на предателя.

— Даже фельдшер со скорой заговорил. Тот самый, что «не заметил» следов яда у Зимина. Парень до смерти боится пойти прицепом за убийство. Ты остался один, Корольков.

Александр чувствовал, как бешено колотившееся сердце наконец замедляет ход. Он перевел изумленный взгляд на оперативника:

— Капитан... Как вы здесь оказались?

Соколов отступил на шаг и дернул замок сбившейся куртки. Его голос звучал сухо, почти буднично:

— Ваша родственница была у меня за десять дней до гибели. Твердила про какой-то тайник, говорила, что Зимин ей угрожает. Поначалу списал на старческую мнительность, мало ли таких заявлений... Но когда она погибла, а следом нашли труп Зимина. Тут уж и слепому ясно, что это звенья одной цепи.

Опер перевёл холодный взгляд на задержанного, который всё никак не мог восстановить дыхание.

— Мы пасли Королькова. Когда технари вскрыли мобильник отца Георгия, там сидел «троян». Дьякон писал все разговоры шефа. Кстати, синий джип у вашей редакции — это наружка. Мои люди вас страховали. И когда Корольков двинулся за вами к храму, мне сразу скинули отмашку.

— То есть в нашу первую встречу вы блефовали? — Александр прищурился.

— Прощупывал вас. Ну и пугнуть пытался, чтобы вы не лезли под пули, пока я копаю доказательства, — Соколов устало усмехнулся. — Не вышло. Породу сразу видно, вы упрямый, как прадед. Зато теперь у нас полный комплект: мотив, ствол и явка с повинной.

Час спустя, когда оперативно-следственная группа увезла поникшего дьякона, а криминалисты закончили работу в алтаре, Александр и отец Георгий вышли на крыльцо. Воздух был по-осеннему свеж и резок. Первые лучи рассвета пробивались сквозь низкие облака, окрашивая их края в нежно-розовый цвет.

Александр молчал, засматриваясь на то, как солнце зажигает крест на лазурном куполе.

— Отец Владимир наконец обретёт покой, — тихо произнес священник, нарушив тишину и плотнее кутаясь в рясу. — Его останки мы перезахороним с почестями, как полагается. А бумаги... пусть их изучают историки. Знаете, Александр, в Евангелии сказано: «Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным». Палачи ведь думали, что уничтожили эти списки, сожгли дотла. А отец Владимир сохранил их. Спрятал, зная, что идёт на смерть. Понимаете, Александр? У Бога действительно нет забытых имен...

Александр нащупал в кармане куртки диктофон. Тонкий пластиковый корпус холодил пальцы. Материала, собранного им за эти дни, хватало уже не на одну газетную статью — это была основа для целой документальной книги.

— Я напишу обо всём этом, отче, — твердо произнес журналист. — Город должен узнать правду о Сретенской церкви. И о людях, которые столько десятилетий хранили эту истину ценой своих жизней.

ГЛАВА 5. Семейные тайны

Вернувшись в квартиру, Александр заварил крепкий кофе и открыл ноутбук. Перекинув фотографии с телефона на жёсткий диск, он принялся внимательно изучать ночные кадры из алтаря.

Чуда не произошло: на цифровых снимках никакого призрака не оказалось. На экране была видна лишь пустая крипта, сдвинутый жертвенник да бегающие тени от луча фонарика. Полупрозрачная фигура отца Владимира, которую он так отчётливо видел, на цифровом снимке не проявилась — эта иная реальность существовала исключительно для живого человеческого глаза.

Однако, пролистывая кадры, на одном из снимков, сделанном ещё до того, как они сдвинули святыню, Александр заметил странность. В северо-восточном углу кадра, прямо над замаскированной плитой, мерцала едва уловимая световая аномалия. Вытянутое бледно-голубое пятно, отдалённо напоминающее человеческий силуэт, смазывало пиксели. Для закоренелого скептика это выглядело бы как блик или дефект оптики, но после пережитого ночью Александр знал правду.

Его размышления прервал звонок мобильного. На экране высветился незнакомый местный номер.

— Александр Владимирович? — раздался в трубке чуть дрожащий женский голос. — Это Анна Ивановна Кротова. Мы вчера виделись в церковном дворе. Взяла ваш номер у Корнилова в редакции.

— Да, Анна Ивановна, я вас помню. Что-то случилось?

— Нам нужно срочно поговорить. Это касается отца Владимира Удинцева, вашей семьи и... ночных событий. Можно мне прийти?

Через полчаса пожилая женщина уже сидела за кухонным столом. На её осунувшемся лице читались следы бессонной, мучительной ночи; она то и дело бросала испуганные взгляды на распечатанные сканы старых протоколов ЧК, лежащие перед журналистом.

— Сегодня утром узнала, что к храму приезжала полиция, — начала она без предисловий. — Соседка видела, как дьякона Николая выводили в наручниках. А потом узнала, что вы с отцом Георгием тоже были там. Вы нашли его, да? Тайник?

Александр кивнул и кратко рассказал о ночных событиях: о вскрытой могиле, о найденных документах и вооруженном нападении дьякона. О призраке он благоразумно умолчал.

Но Анна Ивановна перехватила его взгляд, безошибочно угадав ход мыслей. По её морщинистым щекам покатились слёзы, и она тихо перекрестилась:

— Значит, дедушка наконец обретёт покой. Слава Богу.

— Дедушка?! — Александр замер с чашкой кофе в руке. — Отец Владимир Удинцев был вашим дедом?

— Да. Я дочь Анны Удинцевой.

— Той самой девочки, которую тайно вывезли из Ирбита? — вспомнил Александр недавний рассказ настоятеля. — И спрятали под другой фамилией, чтобы спасти от ОГПУ?

— Всё верно, — женщина устало кивнула. — Всю жизнь наша семья жила с оглядкой, скрывая своё происхождение.

— Почему же вы не сказали мне об этом вчера?

— Простите... Я должна была убедиться, что вам можно верить, — она тяжело опустила плечи. — Эта тайна слишком долго лежала во мраке. Дед хранил её от чужих ушей, но перед самым арестом успел передать маме напутствие. Сказал, что в церкви спрятано нечто большее, чем богослужебные сосуды. Упоминал какого-то «греческого странника» и его груз, который суждено извлечь из темноты только человеку вашей крови. Он всегда твердил: «Придёт время, и Рулёв откроет засов». Иван, ваш прадед, остался единственным настоящим другом деда в годы опалы. Похоже, теперь ваш черед.

Она достала из сумочки старую, потрескавшуюся по краям фотокарточку и положила её на стол перед Александром.

— Вот. Снято в тридцатом году, за два года до расстрела.

На чёрно-белом снимке стояли двое мужчин на фоне Сретенской церкви. Один — в рясе, с наперсным крестом и добрыми, проницательными глазами. Второй — высокий, широкоплечий, в строгом пальто и кепке. Они улыбались, положив руки друг другу на плечи.

— Иван Рулёв сдержал обещание, — продолжила Анна Ивановна. — Похоронил моего деда под алтарём, как тот и просил. И всю жизнь берёг ключи. Передал их сыну, тот — своей дочери, вашей двоюродной бабушке...

— Которая перед смертью доверила их мне, — завершил мысль Александр. — Но почему именно сейчас всё вскрылось?

— Потому что Валерий Зимин нарушил равновесие, — в голосе женщины зазвучал металл. — Он раскопал личный архив своего деда-чекиста. Нашёл хронику массовых расправ и узнал, что доказательства спрятаны в храме. Он искал их, чтобы уничтожить. Эти записи бьют не по мертвецам, а по живым и влиятельным. По Корольковым в том числе. В нашем городе прошлое умеет убивать.

— В найденных документах я действительно видел фамилию Королькова среди тех, кто подписывал расстрельные акты, — кивнул Александр.

— Именно. Их семьи десятилетиями связаны круговой порукой молчания. Когда Зимин начал проявлять нездоровую активность вокруг храма, Корольковы запаниковали. Николай принял духовный сан из холодного расчёта: ряса давала ему ключи от алтаря и позволяла в любой момент легально перерыть храм в поисках компромата.

— Значит, речь идёт о круговой поруке длиной почти в век?

— И не только о ней, — Анна Ивановна подалась вперёд, понизив голос. — Здесь замешаны большие деньги. Аркадий Тарасов — местный олигарх — уже выкупил почти всю землю вокруг церкви. За бесценок забрал бывший церковный двор и огромный пустырь, где раньше стояли заводские цеха.

— Откуда вы всё это знаете? — удивился Александр.

— Двадцать лет проработала в администрации, — устало улыбнулась женщина. — Земельные схемы — моя стихия.

Александр нахмурился, пытаясь связать воедино старые расстрелы и современный бизнес.

— Но снести действующую церковь ему никто не даст.

— А ему и не нужно трогать храм, — в её взгляде мелькнуло что-то жёсткое, непреклонное. — Он вложил сотни миллионов рублей в проект огромного торгово-развлекательного комплекса. Согласовал всё с карманными чиновниками. Стройка должна начаться вплотную к исторической ограде, экскаваторы уже подогнали.

Александр застыл. Разрозненные факты наконец-то встали на свои места.

— Подождите... Расстрелы шли в подвале храма. Но куда они девали тела?

— Закапывали на пустыре за котельной, — Анна Ивановна мрачно кивнула. — Как раз там, где Тарасов собирается рыть котлован под свой торговый центр.

— И если мы опубликуем дневники и списки... — медленно произнёс журналист. — Если следствие докажет, что вся эта земля — сплошная братская могила...

— То стройку заморозят, — закончила за него женщина. — Потребуется экспертиза, приедет комиссия из Москвы. Вся эта земля на годы повиснет мертвым грузом. Любая застройка станет невозможной, а Тарасов понесет катастрофические убытки.

— И при чём здесь дьякон? — спросил Александр.

— При том, что Тарасов щедро спонсирует Корольковых. Они — его глаза и уши. У них обоюдный интерес: одни прячут свой исторический позор, а другой спасает свои миллионы. Вот поэтому Николай и убрал Зимина. Им нужно было уничтожить любые улики до того, как в землю вонзится первый ковш экскаватора.

Разговор прервала внезапная, требовательная трель дверного звонка. Александр вздрогнул. После ночных кошмаров гостей он точно не ждал. Подойдя к двери и глянув в глазок, он с облегчением выдохнул и повернул замок.

На пороге стоял Соколов. В руках капитан держал объёмную кожаную папку. Пройдя следом за хозяином на кухню и заметив Анну Ивановну, он вежливо наклонил голову:

— Здравствуйте. Хорошо, что вы тоже здесь. Нам нужно поговорить. Без протокола.

От бессонной ночи его лицо осунулось и посерело, но в глазах горел азарт человека, который наконец-то докопался до сути.

— Корольков поплыл почти сразу, как только я выложил перед ним распечатки звонков и запись с телефона отца Георгия. Крыть ему было нечем. Оказывается, он подмешал Валерию Петровичу в чай препарат, вызвавший сердечный приступ. Обычная экспертиза ничего бы не нашла — списали бы на возраст. Но мы копнули глубже. Кроме того, из показаний мы узнали, что Зимин пытался шантажировать вашу родственницу.

— Бабушку Машу? Чем же?

— Грозился растрепать какую-то «позорную тайну» вашей семьи, если она не отдаст ему ключи от церковного тайника.

Соколов достал из папки старый снимок и положил его на стол:

— Это фото нашли в архиве Зимина, — пояснил капитан. — Видимо, дед-чекист сохранил на память. Узнаёте кого-нибудь?

На пожелтевшей карточке 1918 года застыла группа людей в кожаных куртках и фуражках со звёздами — сотрудники местной ЧК. У Александра перехватило дыхание. В самом центре он узнал молодого Ивана Рулёва — того самого человека, который на снимке Анны Ивановны стоял рядом со священником двенадцать лет спустя.