Птичка перелётная. Маршрут для обречённых

— А-а-а… — закричала во всё горло Сантана, — вызовите скорую.

Страшная боль от поясницы до пупка пронзила живот. От боли закружилась голова и перед глазами замелькали мошки.

— Что, Люба? — из смежной комнаты выбежал Николай.

— Не знаю, что-то кольнуло, я чуть не потеряла сознание от боли. Может, схватки начались

— Я вызову скорую?

— Нет, вроде прошло. Помоги встать, я в туалет хочу.

— А-а-а… — снова закричала Сантана. — Скорую… скорую…

— Тьфу, ты! — Николай обернулся на исходивший из телевизора крик. — Не разберёшь, кто кричит. Она-то чего орёт?

— Сантана ждёт ребёнка от Сиси.

— Сиси? Это что, имя такое?

— Ну да, Коля, я же тебе рассказывала. Сиси хочет получить опеку над Ченнингом…

— Хорошее имечко для мужика.

— Он миллионер. Сантана ждёт от него ребёнка, но у неё… выкидыш, представляешь, — Люба кивнула на телевизор и приподнялась.

— Да уж! — Николай протянул руку.

Люба попыталась опереться о боковину, но раскладушка взвизгнула и накренилась.

— Осторожней! — Николай подхватил перекладину, выпрямил и подал жене руку. — И не надоела тебе эта «Санта-Барбара»?

— Ты что!.. — Опираясь на руку мужа, Люба сначала села, а потом встала на ноги. Раскладушка благодарно пискнула. — Это же так интересно.

— Пойдём, я провожу тебя до туалета.

— Постой, — Люба отодвинула рукой загораживающего экран мужа. — Джулия и Мэйсон возвращаются в особняк!

— Тебе терпеть нельзя. Пошли.

— Ну подожди, подожди, — Люба скривилась, терпеть действительно стало невмоготу, но пропускать эпизод с любимым героем не хотелось. Она обожала Мэйсона. Люба сжала ноги. Кадр резко сменился и на экране появилась стройная блондинка в купальнике.

— «Херболайт»! — восклицал голос за кадром. — Секрет вашей стройности.

Люба погладила одной рукой поясницу, другой живот.

— Пойдём, пока реклама.

За последние три недели живот стремительно вырос до размеров «пора рожать», хотя срок был только через месяц. Любе же хотелось поскорее родить. Из-за многоводия и поперечного положения плода вокруг пупка вытягивались уродливые бледно-фиолетовые растяжки. Живот продолжал расти, превращаясь в зеркало и, кажется, не собирался останавливаться. Она переживала, что однажды кожа лопнет от натяжения; успокаивали только заверения врача.

Кроме этого, Люба не могла спать на диване: огромный живот давил на желудок. Пришлось взять у родителей раскладушку и огромную пуховую подушку. Люба подпирала подушкой спину, проваливалась в растянутый брезент раскладушки и в таком, почти сидячем положении, спала.

— Ладно, я сама. — Люба отвела руку мужа. — А ты лучше сходи мусор выброси, а то меня от запаха этого мутит уже.

— Вроде не пахнет, — пожал плечами Николай, но ослушаться жену не решился, зная, что у беременных бывают причуды и похлеще.

Николай достал из ведра пакет, вышел из дома и направился к мусорной площадке. Сбрасываемый жителями трёх домов мусор горкой возвышался над контейнером и частично растащенный собаками валялся рядом на земле. Николай размахнулся и швырнул пакет в мусорную возвышенность. Вслед за пакетом в гущу останков человеческой жизнедеятельности отправилось и обручальное кольцо, слетевшее с безымянного пальца Николая.

— Чёрт! — выругался Николай и поморщился. Кольцо было ему великовато, но носить его на среднем пальце Люба не разрешала, считала, что это плохая примета. Ослушаться и тем заставить беременную жену нервничать Николай не смел.

Он стоял в растерянности, не зная, как поступить, пока к площадке, громыхая металлическими сочленениями, не подъехал оранжевый мусоровоз. Николай отошёл в сторону и стал наблюдать за тем, как железные пальцы вцепились в бортик переполненного контейнера и, рассыпая излишки мусора на дорожку, подняли его ввысь. Доставив контейнер до кузова, механическая рука вывалила содержимое в барабан машины. Загрузившись, машина сложила железную руку и погромыхала обратно.

Николай подошёл к пустому контейнеру, заглянул в него, подвигал ногой рассыпанный по площадке мусор. Глупо было надеяться — кольца не было. Люба расстроится. Как ей сказать?

Он грустно посмотрел на окна второго этажа. В одном из них мерцали отсветы экрана телевизора. Николай вздохнул и побрёл домой.

Когда он вошёл в комнату, Люба всё так же лежала на раскладушке и смотрела любимый сериал.

— Пробка вышла, — не оборачиваясь кинула Люба.

— Что? — не понял Николай и посмотрел на экран.

«Возможно, Пробка — это имя одного из персонажей», — предположил он. — «Кто их знает? Раз есть миллионер Сиси, то и Пробка вполне может оказаться какой-нибудь санта-барбарической дамой». Но дам на экране не было, только молодой симпатичный мужчина потягивал из бокала виски.

— Слизь такая, защитная. Она выходит перед родами.

— Ого! — Николай обошёл раскладушку и стал перед Любой, закрывая экран. — Тогда я звоню в скорую.

— Подожди, хочу досмотреть. — Люба выгнулась, заглядывая за фигуру мужа. — Отойди.

— Люба! Какой сериал? Тебе рожать… У тебя преждевременные роды, а скорая пока доедет… — Он стал заикаться от волнения.

— Досмотрю и поеду, — Люба выгнулась так, что алюминиевая ножка согнулась и брезент под ней опустился, коснувшись пола.

— Совсем с ума сошла со своей «Санта-Барбарой»!

— Так схваток нет, успею.

— Всё, я пошёл вызывать скорую!

Николай решительно направился к двери, и не напрасно. Когда Любу привезли в роддом, осматривающий её врач, покачал головой:

— Да у вас, деточка, матка уже на пять пальцев раскрыта, рожать пора. Почему так поздно приехали?

— Так у меня схваток не было… и нет.

— Совсем? — нахмурился врач.

— Ну, одна была вроде, и всё.

Врач положил руку ей на живот:

— Вот пошла схватка, чувствуете?

— Нет, — пожала плечами Люба.

— Так, — вздохнул врач. — Поперечное положение плода, плюс коррекционная родовая деятельность. Будем резать.

Глава 5

Жара сгустилась в огромный желеобразный ком и, прикинувшись облаком Магритта, зависла над городом. Элла хорошо переносила зной, но, как назло, автобус застрял в пробке. Для их небольшого города пробка — явление редкое, но что-то случилось: то ли машина сбила велосипедиста, то ли велосипедист налетел на автомобиль, и движение остановилось.

В салоне автобуса мгновенно стало нечем дышать, положение не спасали даже раскрытые окна и люки. По просьбе задыхающихся пассажиров водитель открыл двери. Недолго думая, Элла выскочила из салона и пошла пешком. За ней выскочили ещё двое: высокий молодой человек спортивного телосложения и широкоплечий мужчина «под сорок».

Элла пошла прямо, молодой человек двинулся за ней, а мужчина свернул направо.

День близился к завершению, но жара продолжала плавить сухой, наполненный взвесью пыли воздух. Пройдя три квартала, Элла нырнула в фойе театра. Молодой мужчина остановился у афиши, посмотрел на неё и направился к кассе.

В полупустом фойе было немногим прохладней, чем на улице, зато не было пыли. Раздался первый звонок, и топтавшиеся в фойе люди направились к дверям, ведущим в зал. Элла подошла к зеркалу, достала из сумочки расчёску и причесала тёмно-каштановые пряди. Волосы были её гордостью: длинные, густые, блестящие, доходящие до линии талии. Элла никогда не заплетала их в косу, не накручивала и не закалывала, предпочитая носить их распущенными и гладко-причёсанными.

Чтобы избежать толкотни и позволить зрителям занять дальние места, Элла простояла перед зеркалом до третьего звонка и только после него отправилась в зал. Когда она вошла, свет в зале начали гасить, но это её не смутило; своё место Элла знала хорошо, нашла бы его даже с закрытыми глазами. Она всегда покупала билет во второй ряд, третье кресло от прохода. В этот раз Элла тоже купила билет заранее — второй ряд, десятое место, но оно оказалось занято. На её месте сидела необъятных размеров дама со взбитой мочалкой на голове и, аппетитно чавкая, дожёвывала купленную в буфете плюшку.

— Извините, вы заняли моё место, — негромко произнесла Элла, чуть склонившись над дамой.

— Да? — приподняла та нарисованную бровь. — Ну садись рядом, свободно же.

— У меня десятое… — Элла протянула билет.

— А у меня девятое, — не глядя на билет, чередуя слова с чавканьем, произнесла дама.

— Тогда садитесь на своё.

Дама проглотила остатки плюшки и уставилась на Эллу.

— Какая разница?

— Я хочу сидеть на своём месте, — сказала Элла приглушённо, так как с заднего ряда на неё недовольно зацыкали.

Свет в зале погас, занавес разъехался, а она всё ещё стояла в проходе.

— Освободите место, пожалуйста, — Элла старалась держать себя в руках, но чувствовала, как лицо её наливается краской гнева.

— Не буду я скакать, у меня колени больные. — Дама опустила голову, выдавив на кружевной воротник второй подбородок, и принялась стряхивать на пол крошки с обширной груди.

— Пересядьте, — не уступала Элла.

— Не мешайте смотреть, — изрыгнула дама в её сторону капустной отрыжкой.

— Пересядьте…

— Не мешайте, — недовольно зашикали с заднего ряда.

Элла плюхнулась на свободное сиденье. Настроение было испорчено, она смотрела на сцену, но боковое зрение не выпускало из виду наглую соседку с пышным жабо на груди. Через десять минут женщина достала из сумки плитку шоколада, развернула её, шурша обёрткой, и начала есть. Откусывая шоколад, она таращилась на терзающегося раздумьями Гамлета и качала головой. Её лицо отражало глубокие переживания, словно вместе с принцем датским она искала ответы на философские вопросы о бренности жизни, смерти и неизбежности конца.

Рядом мучилась переживаниями Элла; впереди неё, загораживая сцену, маячила кучерявая голова какого-то парня. Парень был высоким настолько, что с её места виднелась только макушка принца датского. Элла обожала Шекспира, знала всю пьесу наизусть, но надежда насладиться в этот вечер игрой актёров окончательно рухнула. Она наклонила голову вправо, пытаясь охватить взглядом большую часть сцены, но сидящий впереди парень, тоже наклонил голову вправо. Элла сжала губы и гневно задышала ему в затылок.

Усугубляли момент мрачные декорации и приглушённый свет рампы. Гамлет, вытянув зажатый в руке череп, шагнул вперёд, остановился, многозначительно набрал в лёгкие воздух, чтобы произнести знаменитую фразу, и в этот момент дама в жабо громко чихнула. Гамлет вздрогнул, череп выпал и покатился со сцены вниз под ноги высокому парню в первом ряду.

Все замерли: зал в немом ожидании, Гамлет в испуганной растерянности.

Высокий парень наклонился, подобрал череп и, стряхнув с него пыль, громко произнёс:

— Бедный Йорик.

— Ха-ха-ха! — разразилась громогласным смехом дама в жабо, и весь зал, как по команде, рухнул дружным хохотом. Смеялась и Элла. Долго, заливисто, отпуская скопившееся раздражение.

***

Он догнал её на выходе из театра, улыбнулся.

— Как вам спектакль?

— Понравился. Особенно ваша сцена. Вот уж не думала, что из трагедии можно сделать комедию, но вам удалось.

— Я старался.

— Вы актёр?

— Я Егор.

— Это мне ни о чём не говорит. — Элла посмотрела на часики. — Извините, я тороплюсь.

— На автобус?

Элла остановилась и внимательно посмотрела в ясные серые глаза под сросшимися в волну бровями.

— Откуда вы?..

— Я тоже езжу восемьдесят шестым, часто вас вижу.

— А я ни разу вас не видела.

— Неудивительно, вы всё время смотрите в книжку. Ахматова, кажется.

— Да…

— «Двадцать первое. Ночь. Понедельник.

Очертанья столицы во тьме.

Сочинил же какой-то бездельник,

Что бывает любовь на земле».

— Во мгле…

— Что?

— Очертанья столицы во мгле, а не «тьме».

— Эх, перепутал.

— Ничего страшного. — Элла посмотрела вдаль. — Вы хорошо читаете.

— Можно мне вас проводить?

— Ну раз нам по пути…

***

— Кажется, ты запуталась.

— Когда кажется, креститься надо. — Элла весело улыбнулась в ответ на замечание сестры и щёлкнула Катю по носу.

— Когда отношения не единственные, в них легко запутаться, — назидательно упрекнула Катя.

— Завидуешь?

— Чему?

— Что у меня вон сколько кавалеров, а у тебя только рыжий Сёмка. — Элла показала сестре язык.

— Что ж тут хорошего? Разврат.

— Разврат — это когда все одновременно, а у меня по очереди.

— Разве можно любить по очереди?

— А кто говорит про любовь?

Элла вынула из шкатулки нить розового жемчуга, накинула на шею, полюбовалась в зеркало. Дорогие бусы ей подарил отец в свой последний приезд в отпуск. Благодаря заработанным на Севере деньгам он мог позволить себе щедрые траты. Отец дарил подарки жене и дочерям, но для Эллы всегда находил что-то особенное. Он гордился дочерью, и не жалел средств на то, чтобы подчеркнуть её красу.

— Но ты же с ними целовалась!

— Это что, преступление?

— А разве без любви целоваться не противно?

— Не противно! — Элла нагнулась к зеркалу, чтоб подвести ресницы. — Если умеючи. Сёмка-то умеет?

— Не знаю. — Катя надула губы и отвернулась к окну.

— У-у-у… Да ты ещё нецелованная, а рассуждаешь о чём не знаешь, — усмехнулась Элла.

— Узнаю, — обиженно буркнула под нос Катя. — А целоваться надо по любви. В этом вся прелесть. Иначе это будет просто обмен микробами, бактериями и ещё кучей противностей.

— Не доросла ещё такие рассуждения рассуждать.

— На возраст кивают, когда нет убедительных аргументов в защиту своей позиции.

— Ничего себе! — Элла развернулась. — И откуда ты такие выражения знаешь?

— Слышала, как папа говорил.

— Ну хорошо, а вот если отношения по-ущербному одиноки, не намекает ли это на ограниченность во взглядах тех, кто в этих отношениях.

— Ты просто ищешь оправдание своей распущенности.

Элла положила на трюмо брасматик и присела на диван рядом с сестрой.

— Может, и так, — она вздохнула. — Но естественный отбор ещё никто не отменял.

— Ну и как ты будешь выкручиваться, когда Паша, а потом и Рома вернутся из армии. Что ты им скажешь? Как объяснишь, что теперь встречаешься с Егором?

— Не знаю. Надеюсь, что сами отвалятся, как старая засохшая болячка, — Элла рассмеялась и обняла сестру. — Катька, ты же сестра моя, должна быть на моей стороне. Ну что Пашка? Одни понты, и те незаслуженные, дурак дураком, подумаешь, смазливая мордашка, разве для мужика это главное?

— Зачем же ты с ним встречалась?

— Хм, — Элла пожала плечами. — Не знаю. Просто. Пристал, отвязаться не могла.

— А Ромка?

— Ромка? Это вообще недоразумение. Даже говорить о нём не хочу. У него самого рыльце в пушку. Только Пашка за порог, он ко мне. Вот пусть сами между собой отношения и выясняют, мне пофиг.

— А Егор? Ты его любишь?

— Егор? Егор он другой, понимаешь. Он мне больше подходит, он начитанный, хорошо разбирается в искусстве. Занимается спортом. Играет на гитаре, участвует в школьном ансамбле.

— Он что, ещё учится?

— Заканчивает, — Элла выпустила из объятий сестру. — Он младше меня на два года, хотя по нему не скажешь. Он перспективен, собирается поступать в университет, хочет стать дипломатом. Он мне интересен. Мне с ним хорошо. Это мой человек. И он хочет познакомить меня со своими родителями.

— Я не поняла, ты его любишь?

— Конечно. Я разве не сказала?

— Нет. Не сказала. Сказала, что подходит.

— Кать, ну не придирайся к словам.

— Если он заканчивает школу, значит, скоро пойдёт в армию?

— Да, — Элла поджала губы.

— Снова провожать будешь?

— Буду.

— А ждать?

— И ждать.

Глава 6

Она пахла ванилью и корицей. Он — одеколоном «Саша» и сигаретами. Оливия Марковна и Христофор Игнатьевич внешне были похожи, как брат и сестра. Оба темноволосые, круглолицые, кучерявые, немного полноватые. Оба приветливые. Она — в лёгком нежно-голубом платье, он — в сером костюме при галстуке.

На круглом столе — немецкий сервиз «Мадонна», в хрустальной вазе — гора конфет, в металлической коробке — россыпь печений. Вокруг стола — мягкие стулья в красивой атласной обивке, ни дать ни взять из гарнитура «Генриха Гамбса». Над головой висела люстра из чешского стекла. Пол покрывал необычный ковёр с гобеленовым рисунком — такой и на стене не в каждом доме встретишь.

— У нас по-простому. — Оливия Марковна мило улыбнулась. — Присаживайтесь. Егорушка, ухаживай за дамой.

— Ну что ты, Оличка. Называть юную девушку дамой — не комильфо.

— Я не про возраст, Христоф, я про статус. Надеюсь, Элла меня поняла и не обиделась.

— Нет, конечно. — Элла присела на отодвинутый Егором стул. — Красиво у вас.

— Остатки роскоши. Это всё из Германии, всё, что успели прихватить вместе с выводом войск.

— А я никогда не была за границей. — Элла поправила на груди жемчужные бусы. — Как там?

— Даже не знаю, как и сказать… — замялась Оливия Марковна.

— По-другому… — подсказал Христофор Игнатьевич.

— Давайте я налью вам чай, по-нашему, по-русски.

Хозяйка подхватила сервизный чайник и принялась разливать янтарную жидкость по перламутровым чашкам.

Руки у Оливии Марковны ухоженные, тонкие пальцы с идеальным маникюром, ровный слой бежевого лака на мелких, по форме напоминающих семечки, ноготках.

— Егор говорил, вы в школе работаете. У вас педагогическое образование?

— Я учусь… на заочном, а пока в школе работаю музработником.

— Хорошая профессия для женщины, — одобрительно кивнул Христофор Игнатьевич и пригубил чашку. — Благородная. Ответственная. И опасная.

Оливия удивлённо посмотрела на мужа.

— Чем же так опасна профессия учителя?

— Тем, что учитель, как кувшин: чем наполнен, то из него и польётся. Хорошо, если доброе и светлое.

— Ну у тебя и аналогия, Христоф. Сравнить учителя с кувшином! — Оливия засмеялась лёгким бархатным смехом.

— Я вообще про человека. Разве не так? Стоит только качнуть, в смысле, разозлить, и такое может политься. Я вот вчера в автобусе случайно, не нарочно, зацепил портфелем колготы рядом стоявшей женщины. Капрон порвался, а я такое в свой адрес услышал, мама не горюй. Только что не прокляла. Я от стыда готов был выскочить на первой же остановке. Пришлось ей стольник дать, чтоб она успокоилась.

— А ты не прижимайся к чужим женщинам, — Оливия театрально-строго посмотрела на мужа. — А то ещё и от меня достанется.

— Ты таких слов не знаешь… слава Богу. — Христофор Игнатьевич потянулся за печеньем.

— И что женщина? Успокоилась?

— Ага. К вышесказанному ещё добавила, что я — буржуй недорезанный, интеллигент в шляпе, думаю, что всё в этом мире купить можно. Деньги, однако, взяла. Не побрезговала. А я на ближайшей остановке вышел и пешком пошёл.

— Вот видишь, а я тебе говорила, надо было шарабан брать, сейчас бы на нём на работу ездил.

— Не шарабан, Оливушка, а Трабант. — Христофор приобнял жену.

— Шарабан, Тарабан, какая разница? Ведь всего за пятнадцать марок предлагали.

— Ну и как ты себе это представляешь? Во мне 120 кило весу и почти 2 метра роста, и я, как лягушонка в коробчёнке, в офис ездить буду? Людей смешить.

— Пф-ф… — пожала плечами Оливия, — подумаешь! Откуда в тебе это чванство? — Оливия повернулась к Элле. — Моя сестра с мужем оба под 150 весят, однако, не постеснялись, купили себе «Матис» и рады-радёхоньки, даже в Воронеж на нём из Новгорода ездили.

— Ой, — махнул Христофор Игнатьевич в сторону, предположительно, Новгорода.

— Может, нам тоже «Матис» купить? Говорят, он недорого стоит. Оставшиеся марки обменяем…

— Не выдумывай. Знаешь, как в народе этот твой «Матис» прозвали?

— Как?

— «Сумасшедшая табуретка».

— Ну и езди автобусом, — обиженно поджала губы Оливия. — Раз тебе нравится проклятья слушать.

— Если я буду ездить на машине, то рано или поздно сам скачусь до проклятий, а то и до мата.

— Ты?! — Оливия отстранилась и осуждающе уставилась на мужа.

— А чем я лучше других. Известный феномен — даже самый спокойный и культурный человек за рулём становится агрессивней, для него все вокруг — козлы, курицы и идиоты.

— Ужас какой! Не ожидала от тебя! — Оливия отвернулась.

— Ну что ты разошлась, милая? — Христофор снова обнял жену. — Тебе до магазина прогуляться — одно удовольствие.

— Я — ладно, а Егорушка на тренировку опаздывает.

— Мам, всё нормально. Мне нравится на автобусе. Ну да, тесновато бывает, зато автобус нас познакомил и объединил. — Егор обнял Эллу, копируя отца.

— Вам тоже нравится на автобусе? — в поисках поддержки обратилась к Элле Оливия Игнатьевна.

— Не очень, — ответила Элла, разворачивая конфету. — Летом там дышать нечем. Я люблю свежий воздух, всегда открываю окна, когда вхожу, и тут же на меня начинают шипеть разные старушки. Боятся заболеть. — Элла скривила губы в презрительную усмешку. — А от инфаркта они умереть не боятся.

— Вот видишь. — Оливия строго посмотрела на мужа. — А был бы шарабан, Егор возил бы на нём девушку.

— У меня прав нет, — подмигнул отцу Егор.

— А на него права не нужны.

— Как это?..

Чаепитие, организованное с целью знакомства Эллы с родителями, растянулось на три часа. Они ещё о чём-то спорили, потом дружно смеялись, потом снова спорили, говорили об обыденном и возвышенном: о кризисе, который вот-вот разразится во всём мире, о женщинах, которых любил Соломон, о погибшей орхидее по имени Матильда, об утрированных гримом эмоциях персонажей театра Кабуки.

Элла старалась поддерживать тему; она мало что понимала в кризисе, зато кое-что знала о Соломоне. Не боясь показаться глупой, призналась, что все её познания в цветоводстве ограничены геранью, растущей у неё на подоконнике, которая, как оказалось, совсем и не герань, а пеларгония. Зато про японское театральное искусство высказалась хоть и сдержанно, но со знанием дела: «В Кабуки — и маски, и музыка, и ритм, и костюмы, всё работает на создание атмосферы, вводящей зрителя в лёгкий транс».

Элла понимала, что самое первое впечатление задаёт тон на всю жизнь, и потому очень старалась понравиться родителям Егора. И, кажется, это ей удалось.

Уже стоя в прихожей, мать протянула Элле на прощание пакетик с конфетами.

— Егор сказал, что у вас есть младшая сестра, это для неё.

Элла заулыбалась.

— Она не такая уж и маленькая. Всего на два года младше меня.

— Всё равно. — Оливия передала пакет Егору.

— Такая же красивая, как её сестра? — отвесил на прощание комплимент Христофор Игнатьевич.

— Она похожа на папу, а я на маму, — уклонилась от прямого ответа Элла и, спохватившись, добавила: — Но умна не по годам. И серьёзная.

— Вы тоже неглупая девушка. Редкое сочетание красоты и ума. — Христофор Игнатьевич взял руку Эллы в свою и, галантно склонившись, прильнул к ней губами.

— Какие у вас замечательные бусы! — Оливия ревниво крутила пальчиками золотой кулон в форме буквы «О» с крохотным бриллиантом в середине.

— Это натуральный жемчуг, подарок отца.