Ни эллина, ни иудея

Леонид Литвиненко

Ни эллина, ни иудея

Глава первая – Григорий

Варвара Фёдоровна сняла маленький нательный крестик и повернулась к сыну. Совсем недавно она, вздыхая и утирая слёзы, повесила его здесь, зацепив за угол лакированного киота с образом Богородицы.

– Сынок, не посрами, но и на рожон не лезь! Что делать? Вот такая она, жизнь…

Она обращалась к Григорию – младшему своему ребёнку. Он стоял и внимательно смотрел на мать. Было тоскливое чувство, будто он, а не ворвавшаяся в их жизнь война, был причиной её переживаний. Гриша не любил расстраивать мать: даже будучи малышом и нашкодив, он очень переживал и ругал себя за проказы.

Месяц назад ему исполнилось восемнадцать лет, и его призвали в армию. Но радости от первого взрослого этапа жизни сына у Варвары не было: недавно им объявили, что началась война.

Надев крест на шею Григория, она посмотрела на уже взрослого сына и будто перенеслась назад – в те счастливые годы, когда её старшие дети жили вместе с ней и Семёном Филиповичем. Супругам уже было за сорок, когда Господь неожиданно послал им Гришу – будто в ответ на частые сетования мужа.

– Вот случится со мной что – вам даже ножи наточить некому будет, – бывало, говорил он Варваре.

И вот – пожалуйста: она родила сынишку!

Муж был счастлив. Ему нравилось возиться с мальчишкой. Как только Гриша немного подрос, они подолгу пропадали вместе на охоте и рыбалке. Сын очень любил доброго и немногословного Семёна. Было видно, что во всём он старается походить на отца.

Ещё когда Гриша был совсем маленьким и только начал внятно складывать слова в предложения, они как‑то вечером сидели за столом. Его уже взрослые сёстры, Нюра и Катя, как всегда, без умолку болтали между собой, в очередной раз нервируя Семёна. Над столом раздался серьёзный детский голос:

– Цыц! Бабье племя! – и он стукнул ложкой об стол, в точности копируя отца.

За столом все замолкли; даже Варвара замерла с половником в руках. А потом всё «бабье племя» их семьи захохотало.

– Ну вот! Ножи пока не точит, но уже руководит, – сквозь смех сказала Варвара.

Семён улыбался, щуря добрые глаза на сынишку.

Гриша рос не то чтобы послушным, но каким‑то не по годам рассудительным ребёнком. Родившийся так поздно мальчик вдохнул молодость в Семёна Филиповича – как, впрочем, и в свою мать. Уже взрослые, замужние дочери теперь чаще заходили к родителям и маленькому братику. Мальчишка, сам того не ведая, собрал всю семью вместе – и уже не было заметно, что сёстры имеют свои семьи и заботы. Будто бы они по‑прежнему жили все вместе в их стареньком домике на краю кубанской станицы у моря. Они были счастливы.

Воспитание сына не обременяло Варвару Фёдоровну: дочери радостно помогали возиться с братиком. Своих детей у них пока не было. Сёстры очень любили Гришу и подолгу пропадали в родительском доме.

Лето сорок первого года навалилось на эту счастливую семью горем.

В начале июня не вернулся с моря отец, а к концу – громыхнула война. И вот уже она собирала призванного сына на фронт.

«Верно говорят: беда не приходит одна», – думала Варвара.

Дочери как могли успокаивали мать, хотя, конечно, все понимали и украдкой всхлипывали, глядя на так похожего на их погибшего отца брата. Гриша вырос крепким и красивым парнем. Он был невысоким, но, что называется, в корень. Его не испортили внимание и любовь почти пожилых родителей и старших сестёр. Гриша был очень похож на погибшего Семёна – спокойного и обстоятельного человека, в котором чувствовалась какая‑то скрытая сила.

Мать осторожно протёрла крест и, надев его на шею сыну, перекрестилась.

– Береги его, сынок, и всегда поступай по совести!

Этот крест отец оставил на берегу – в маленьком домике рыбаков, откуда они выходили в море. Так он делал, когда их бригада, переодевшись и взяв снасти, шла на песчаную полоску пляжа к своим каюкам. В тот день Семён Филипович не вернулся на берег: бригада рыбацкой артели попала в неожиданный шторм. Все рыбаки погибли.

Молчаливый и старый бригадир Кондрат, уже давно не ходивший в море и занимавшийся приёмом и сдачей рыбы на берегу, спустя неделю пришёл к ним в дом. Молча сунув Варваре платок, в котором лежал завёрнутый крестик, он развернулся и, не проронив ни слова, вышел.

Кондрату было тяжело: они много лет дружили с Семёном.

– Отца твоего я с Первой мировой дождалась. Бог даст, и тебя дождусь, Гриша, – сказала она.

Она не дождалась сына, умерев перед самой победой от долгой болезни. Но, получив от него письмо из госпиталя в сорок третьем году, твёрдо знала: Григорий вернётся в родную станицу.

После ранения и лечения его приказом оставили в том же эвакогоспитале, где он поправлялся, – отвечать за хозчасть. Госпиталь, как и многие в те годы, находился в глубоком тылу. И, конечно, мать очень обрадовалась.

«Значит, и внуки будут! Ничего, если я их уже не увижу в этой жизни. На всё Воля Божья!»

Она понимала, что серьёзно больна.

Но всё это будет потом. А сейчас они, как в трауре, тихо присели на дорожку под красным углом избы, где горела зажжённая Варварой свеча у икон. Гриша уходил на фронт.

Воодушевления, как многие его сверстники, Григорий не испытывал. Его отец – кавалер двух Георгиевских крестов за бои под Эрзинджаном – много рассказывал сыну о Первой мировой, и Григорий понимал: романтики в этом мало. Его дед по матери был из казаков и тоже побывал на войне. Что‑то Гриша слышал и от него, пока старик был жив и жил вместе с ними.

«Наверное, и мой черёд пришёл», – думал он спокойно.

Недолго пробыв в учебной части и каком‑то запасном полку, он почти сразу оказался на грохочущем переднем крае. Было страшно, но, видимо, отцовское воспитание помогало ему держаться. Скоро командование заметило и зауважало этого немногословного молодого сапёра. Его много носило дорогами войны, но как‑то везло: ранений не было, а на груди гордо висела медаль «За отвагу».

Глава вторая – Танк

Летом сорок третьего года его часть воевала севернее Новороссийска.

«Отсюда, пожалуй, я уже и не выберусь», – думал Гриша.

Чуть в стороне от них шли страшные бои за город – все эти места были ареной ожесточённой схватки.

«Ну хоть помру почти дома! – подумал он. – Хорошо хоть, мать и сёстры с семьями эвакуировались».

Недавно он получил письмо уже из тылового города Горького. Сёстры, Нюра и Катя, устроились в госпиталь; судя по письмам, жили они неплохо – насколько это было возможно в те трудные годы.

От тех ребят, с которыми он начинал службу и вместе попал сюда, скоро осталась жалкая горстка.

Его вызвали к майору почти ночью.

– Пойдёшь с ними, Григорий! – майор повернулся к двум бойцам из разведки, пристально смотревшим на Гришу. – Это мой лучший боец из сапёров!

– Если бы не генерал, то я бы его вам вообще не дал! – угрюмо сказал он и резко отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Разведчики нравились Грише: несколько раз он пересекался с ними по службе. Эти серьёзные люди в маскхалатах, ходившие за языками по ту сторону фронта, будто вечно находившиеся на грани жизни и смерти, вызывали в нём уважение.