Неприметная дверь

Дана Рэйвен

Неприметная дверь

Бенджамин не принимал гостей раньше девяти утра. И мог спокойно посвятить начало дня своим привычным делам. Его магазинчик старья со всего света располагался на улице, которая волнистой черточкой уходила вверх по брусчатке от Маркет-стрит и упиралась в Хай-стрит.

Сегодняшнее утро не отличалось от прочих, и он начал его, встав с кровати, осторожно разминая стариковские суставы, хрустевшие словно свежий попкорн в кастрюле. Торжественно щелкнув пальцами, Бенджамин улыбнулся, поскольку боль исчезла. Его спальня располагалась над магазином, в котором продавались старинные вещи со всего мира. Сувениры в виде голов животных, подсвечники, зеркала, никогда не смотревшие друг на друга, книги и фолианты, и много всего прочего. Учет он никогда не вел. Что-то продавалась или просто увязывалось за тем любопытным, осмелившимся открыть неприметную дверь рядом с лестничным пролетом, и обомлеть от количества вещей, понатыканных в маленьком пространстве. Некоторые буквально висели в воздухе, потому что места им не нашлось.

Итак, утро Бенджамина начиналось одинаково. Он заправлял постель, сутулясь в своей уютной хлопковой пижаме, и шел на кухню завтракать. Будучи в почтенном возрасте, Бенджамин не отличался большим аппетитом, однако его вкус предполагал некоторые изыски. По утрам, как, впрочем, и в течение трудового дня, старичок варил себе кофе. Точнее сказать, джезва варила, а он лишь посылал ей свое четкое намерение. Она пыхтела ароматным паром и подергивалась от своей важности, а через пару минут наливала густой напиток в его любимую чашку.

Бенджамин мог съесть все, что захочет, но обычно, мечтательно щелкнув пальцами, на его столе появлялся хлеб, вишневый или яблочный джем, масленка со сливочным маслом, а иногда паштет из гусиной печени. Накинув теплый халат прямо на пижаму, старичок шаркал на кухню, где долго и основательно завтракал, разглядывая одну из своих настольных книг. Сегодня это был сборник всех самых известных произведений живописи и скульптуры этого мира. Он кряхтел и щурил глаза под очками с толстыми линзами, ухмылялся и потягивал кофе. Его кухня предполагала, что в ней можно готовить, но Бенджамин не утруждал себя такими глупостями. Щелкал сухими стариковскими пальцами-закорючками, и еда сама появлялась на его столе.

На втором этаже его жилища кроме маленькой спальни с окнами, выходившими на внутренний дворик, куда мы заглянем чуть позже, располагалась привычная всем уборная и ванная. В подсобке торгового зала Бенджамин создал себе комнату отдыха, где проводил ленивое послеполуденное время, когда в его магазинчик не заглядывала ни одна живая душа.

Тахта, накрытая клетчатым пледом, кофейный столик, а темно-красные шторы озаряли пространство алыми всполохами, когда редкое солнце и частый Эдинбургский ветер врывались в его убежище.

Сегодня после завтрака, Бенджамин как обычно принялся разбирать бумаги, направляя их куда следует. Направлял их не по почте или курьерской пересылкой, а вполне себе привычным для него способом. В конце помещения, напротив входной двери магазина, Бенджамин расположил свой стол и удобное кресло с мягким сиденьем, где он мог сидеть достаточно долго, чтобы его костлявый зад не заныл от неудобства.

Проверив первую часть бумаг, Бенджамин щелкнул пальцами и с дальней полки стеллажей по правую руку к нему подлетела шкатулка. Приземлилась напротив и открыла свое деревянное нутро.

Старичок подписал стопку сероватых бумаг, сложил в коробку и закрыл ее. Та покряхтела, будто в ней что-то сгорело, и открылась снова. Бумаги исчезли, вместо них появился клочок с кривой надписью «принято».

То же самое он проделал с остальными бумагами, накопившимися за неделю, и решил выйти подышать осенним воздухом. Дождь еще не так часто посещал город, как поздней осенью, и можно было насладиться лучами полуденного еле теплого солнца.

Во дворе его ждало кресло-качалка под навесом, глядевшим на ухоженные сад. Казалось, старик должен проводить там уйму времени, чтобы все цвело и благополучно росло. В самом начале своего устройства в этом магазинчике Бенджамин нанял местных работников, следивших за всем, что зеленеет, цветет, колосится, жужжит пчелами, жуками и поет птицами. Существа ростом чуть больше трех футов появлялись в саду по мере необходимости, ухаживали за вишневым деревом, вереском, не давали траве разрастись и заполонить собой все, собирали малину и смородину, растущую вдоль забора. Бенджамин оставлял для них подношения, или лучше сказать зарплату в виде мешочков с золотыми монетами. Они имел большой запас этого добра как раз для таких случаев.

Бенджамин уселся в кресло-качалку, теперь уже одетый в свой разношенный черный кардиган, свободные штаны и пухлые тапочки из овечьей шерсти.

Накануне рассматривая туристический каталог из далекой Доминиканской республики, старичок решил провести эксперимент. Выходить за пределы магазинчика ему строго-настрого запрещалось, а желание путешествовать было почти неуемным.

Свое кресло-качалку он превратил в шезлонг, на месте зеленого двора возник кусок песчаного пляжа, крики чаек стали слышны откуда-то сверху, а вместо забора с ягодными кустарниками Бенджамин увидел море. Оно покачивалось пустынным миражем, и с него тянулся легкий бриз, щедро пахнущий арбузным йодом. Старик лег на шезлонг, покрутил Эдинбургское солнце так, чтобы оно нависло прямо над ним и грело чуть побольше. Тут же появился зонтик с шапкой из сухих пальмовых листьев, а в высоком бокале апельсиновый сок.

Бенджамин довольный своим творением решил больше ничего не добавлять и провалялся в этой неге полдня, даже не захотев пообедать.

Когда валяться стало невмоготу, старик вернул все обратно и пошел проверить магазинчик.

Табличку открыто он сменил на противоположную, осторожно выглянул на улицу, закрыл жалюзи и помпезно уселся в свое кресло. Закрыв глаза, он вытянул обе руки по направлению к двери, после чего колокольчик, оповещающий о приходе гостей, сорвался со своей нити, послушно подлетел и упал на стол прямо перед старичком.

Бенджамин открыл глаза, и довольная ухмылка осела на его лице. Он провел рукой вокруг колокольчика и от этих движений круг загорелся огнем, словно горело какое-то масляное горючее. Тепла оно не давало, но создало границы.