Путь луны. Круг первый. Лилунья. Мистическая повесть.

Путь луны. Круг первый. Лилунья. Мистическая повесть.

Песнь о Лилунье

Лилунья в царстве света и теней,

в ладони — файербол искрится.

Рисует мир — из праха и костей,

и ей уже нельзя остановиться.

Волшебной палочкой взмахнув —

и треснул мрак по хрупкой грани.

Разрушив страх, развеяв сон —

сама придумав заклинанье.

Её имя шепчут ветры над землёй,

и поклоняются дожди.

Свет и тьма зовут своей душой —

но ты спасения не жди.

Судьба лежит в ладонях её рук,

а взгляд — порой сильней огня.

Но магия — как дар или недуг,

воздействие окажет на тебя.

Она не герой, не злодей, не судья,

а просто идёт сквозь время.

Стихии природы — её семья,

а звёзды — родное племя.

Её имя шепчут ветры над землёй,

и поклоняются дожди.

Свет и тьма зовут своей душой —

но ты спасения не жди.

Однажды сожжёт за собою мосты —

чтоб обрести свободу.

И вспыхнет заря багровой волной,

разлившись по небосводу.

Часть первая. Та, которую назвали ведьмой

— • —

Глава первая. Девушка без имени

В старом поселении у каждого человека было имя. Его вышивали на рубахе при рождении, кричали с крыльца приглашая на ужин, вырезали на деревянной ложке и шептали над могилой. Только девушку, жившую на северной окраине, давно никто не называл по имени.

После смерти матери соседние старухи звали её Сиротой, дети — Вороньей дочкой, а мужчины, приходившие тайком за настоем от ломоты, — травницей. Когда она проходила по центральной улице, кто-нибудь обязательно говорил достаточно громко:

— Ведьма идёт.

Она не оборачивалась. Слова, брошенные вслед, цеплялись за подол, как репей. Вечером девушка снимала платье и долго и тщательно чистила его.

Её дом стоял там, где заканчивались огороды и начиналась сырая низина. Весной под окнами цвела мать-и-мачеха, летом пахло мятой, а осенью туман подходил к самому крыльцу. В деревне считали, что она колдует и призывает его, но девушка знала: он никого не слушается. Просто тянется туда, где не гонят его прочь.

Её дар обнаружился рано. В семь лет она сказала, что старая ольха упадёт до рассвета. Небо было чистым, ветра не было, и взрослые только посмеялись. Ночью дерево раскололось от корня и легло поперёк дороги. В десять она услышала подо льдом крик и успела вытащить пастушонка из полыньи. Ей не поверили, что лёд позвал её. Решили, будто она заманила мальчика к реке, а потом испугалась и вытащила его.

К пятнадцати годам девушка научилась молчать о том, что слышала, но это не помогло. Коровы успокаивались, когда она касалась их лба. Засохшие травы пахли сильнее в её ладонях. Огонь в печи наклонялся к ней, как живой. Люди замечали всё и прощали ей только то, чем могли воспользоваться.

В ненастье к её двери приходили после заката.

— Дай травы от дурного сна.

— Посмотри, вернётся ли муж с реки.

— Пошепчи над зерном, чтобы мышь не тронула.

Утром те же люди отворачивались на площади. Благодарность живёт недолго, если за неё могут высмеять.

Однажды перед жатвой девушка проснулась от глухого гула. Звук поднимался из земли, проходил сквозь половицы и отдавался болью в зубах. Она вышла босиком во двор. Над деревней стояло бледное утро, но по воде в ведре пробежала рябь, словно рядом шли тяжёлые повозки.

Девушка поспешила к амбарам.

— Уберите зерно с нижнего настила, — сказала она старосте. — До вечера вода поднимется выше порога.

Староста посмотрел на сухую дорогу и усмехнулся:

— Река в трёх вёрстах.

— Вода придёт не с реки.

— А откуда?

Она повернула голову к колодцу посреди площади. Из его тёмного зева тянуло холодом.

— Снизу.

Люди засмеялись. Кто-то спросил, не собирается ли она доить камни. Мельник посоветовал ей проспаться. Староста велел не пугать работников перед жатвой.

Девушка подошла к колодцу и заглянула вниз. Вода виднелась в глубине чёрная и неподвижная. На её поверхности отражалось лицо, но губы в отражении шевельнулись раньше, чем она успела вдохнуть.

— Безымянная, — произнесло оно.

Девушка отшатнулась. За спиной снова раздался смех, и никто не заметил, как со стенки колодца сорвалась первая капля.

Глава вторая. Смех на площади

К полудню жара стала невыносимой. Куры спрятались под телегами, собаки лежали в пыли, высунув языки. Над домами не было ни облачка, однако из колодца один за другим поднимались влажные пузыри. Они лопались на каменном срубе и оставляли тёмные пятна.

Девушка снова пришла к старосте.

— Велите отойти от колодца.

— Опять начинаешь?

— Я чувствую неладное. Там проснулось что-то чужое.

— В колодце вода, — отрезал он. — А чужое у нас только ты.

Последние слова понравились толпе. Их подхватили сразу, словно ждали удобный момент. Чужая. Ведьма. Воронья дочь. Девушка чувствовала, как каждое слово тянется к колодцу тонкой чёрной нитью.

На край сруба забрался рыжий мальчишка и, кривляясь, вытянул руки.

— Смотри, я тоже колдун! Дождь, приди! Ведьму окати!

Взрослые засмеялись. Мальчик поклонился, поскользнулся и полетел вниз.

Девушка успела схватить его. Мальчик повис над чёрной водой, ударился коленом о стенку, но уцелел. Она потянула его вверх. Колодец сопротивлялся. Из глубины показалось длинное пятно без лица и обвило мальчишку за щиколотку.

— Отпусти, — сказала девушка.

Тень дёрнула сильнее.

Она нахмурилась, а в её ладони вспыхнул огонь — небольшой, белый в середине и багровый по краям. Девушка сама удивилась ему, но времени на страх не осталось. Она метнула огненный шар в колодец и Тень ослабила хватку. Мальчика резко вытолкнуло наверх и он рухнул в руки подбежавшего отца.

На площади стало тихо.

Из колодца донёсся шорох, похожий на множество голосов. Они повторяли всё, чем люди когда-либо называли друг друга в гневе. Лентяй. Побирушка. Проклятая. Безродный. Ненужная. Слова скреблись о камень и просились наружу.

Девушка накрыла колодец тяжёлой крышкой. Под деревом лежал ржавый обруч от бочки. Она подняла его, положила поверх досок и прижала ладонью. Железо зазвенело. Голоса стихли.

— Не снимайте обруч, — сказала она. — И не ругайтесь и не зовите друг друга дурными именами возле воды.

Отец спасённого мальчика всё ещё держал сына на руках. Девушка ждала хотя бы благодарного кивка, но мужчина прижал ребёнка к груди и попятился.

— Она сама его туда потянула, — прошептала торговка рыбой. — Чтобы потом показать силу.

— Видели огонь?

— Без кремня.

— Ведьма.

Слово прокатилось по площади, но уже без смеха. В нём был только страх, а он всегда торопится назначить виноватого.

Староста велел ударить в колокол. К вечеру у его крыльца собралась вся деревня. Девушке не дали слова. Припомнили ольху, полынью, спокойных коров, зимнюю полынью, даже то, что вокруг её дома не дохли пчёлы. Каждый странный случай превратился в улику.

— До заката уйдёшь за северный мост, — объявил староста, глядя на неё. — Вернёшься — свяжем и предадим огню.

— После того как я спасла вашего ребёнка?

Отец мальчика опустил глаза.

— После того как ты показала, кто ты, — ответил староста.

Девушка оглядела знакомые лица. Среди них были те, кому она носила отвары, кого предупреждала о паводке, чьих детей вытаскивала из жара прохладными компрессами. Никто не выступил вперёд.

Тогда она поняла: оправдываться перед ними всё равно что стучать в заколоченную дверь. Шум будет, толку нет.

Она развернулась и пошла к дому.

В вслед ей полетел первый смешок. Нервный, одинокий. Потом второй. К тому времени, когда девушка дошла до околицы, деревня снова хохотала — слишком громко для людей, уверенных в своей правоте.

Глава третья. Сожжённый мост

В доме, где прошла вся её жизнь вещей насобиралось немного: шерстяной плащ матери, мешочек соли, нож с костяной рукоятью, три книги без обложки, связка сушёной мяты и деревянная чашка. Девушка сложила вещи в холщовую суму. Потом сняла с гвоздя ключ и машинально сунула его в карман.

Ключ был бесполезен. Она знала, что после заката в дом войдут чужие, перероют сундук, заберут посуду, а то и разберут стены на дрова. И всё-таки оставить дверь незапертой она не смогла.

На пороге лежал круглый хлеб. Рядом — моток красной нити. Того, кто принёс их, уже не было. Девушка узнала нить: такие пряла Мира, единственная из подруг детства, которая сегодня не смеялась. Но и не поддержала.

Хлеб девушка взяла. Нить оставила.

До северного моста её провожала толпа. Люди держались на расстоянии, будто изгнание могло передаваться через прикосновение. Мальчишки кидали комья земли. Старуха, дважды приходившая к ней за травой от бессонницы, плюнула вслед.

— Смотрите, как гордо идёт!

— Подождите, ещё запросится обратно.

— Без деревни и недели не проживёт.

Мост был узким, деревянным, с почерневшими от дождей перилами. Под ним текла быстрая речка. За водой начинался лес, куда деревенские ходили только днём и непременно вдвоём.

Девушка ступила на первую доску. Колодец на площади находился далеко, но она снова услышала голос:

— Безымянная.

Слово ударило в спину. Толпа подхватила его, не понимая, кому помогает.

— Безымянная ведьма!

— Воронья дочь!

— Возвращайся в своё болото!

На середине моста девушка остановилась. В кармане нагрелся ключ от дома, которого у неё больше не было. Она вынула его и посмотрела сквозь железное ушко на деревню. Издали крыши казались мирными, а люди — маленькими. Над деревней поднималась чёрная нить. Она тянулась от колодца и цеплялась за каждого, кто смеялся.

Девушка поняла, что не хочет возвращаться даже ради мести.

Она дошла до другого берега, положила ладонь на перила и впервые позвала огонь сознательно. Пламя пришло сразу. Оно пробежало по доскам багровой волной, отрезая погоню и обратную дорогу. Никто не пострадал: люди бросились назад, а речная вода удержала огонь между берегами.

— Сумасшедшая! — кричал староста.

Девушка смотрела, как рушится середина моста.

— Возможно, — ответила она. — Но больше вам не помощник.

Она бросила ключ в пламя. Железо мелькнуло в воздухе и исчезло среди углей.

К вечеру от моста остались два обгоревших края, разделённые водой.

Девушка уже шла по лесу. Она не знала, куда ведёт тропа. За спиной остались дом, могила матери и люди, которые отняли у неё имя. Впереди ночь медленно опускалась между сосен.

С восходом Луны на дорогу опустился серебристый луч.

Девушка пошла за ним.

Глава четвёртая. Лунное озеро

Лес не отпускал её три дня.

В первый день тропа вилась между соснами и всякий раз возвращала к одному и тому же месту у поваленного дерева. Во второй день дождь смыл следы, хлеб закончился, а в чаще кто-то наблюдал, прячась за деревьями. На третий день девушка перестала искать дорогу. Она дождалась сумерек и пошла туда, куда падал лунный свет.

Серебряная полоса вывела её к озеру.

Вода казалась чёрной, хотя небо было звёздным, ни одна звезда не отражалась на его поверхности. Вокруг была тишина, словно всё замерло. Девушка опустилась на колени и зачерпнула воду, но руки остались сухими.

— Значит, и ты меня не принимаешь, — сказала она.

Озеро ответило голосом, похожим на звон тонкого льда:

— Ты сама ещё не пришла.

Девушка оглянулась. Берег был пуст.

— Я здесь.

— Здесь та, которую изгнали. Та, которую прокляли. Та, которую назвали чужим именем. А где ты?

Она растерялась, но сил на спор не осталось.

— Не знаю.

— Тогда смотри внимательно.

На воде появилась Луна. Сначала тонкая и юная, затем круглая, тяжёлая, полная света, а после — тёмная, старая, с серебром по краям. Три лика смотрели на девушку одновременно.

Первый произнёс:

— Лея. Та, что любила и ждала любви в ответ.

Второй сказал:

— Элир. Та, что выжила, когда ждать стало некого.

Третий лик молчал дольше всех. Его глаза были темнее воды.

— Лилунья. Та, что сама выбирает, кем ей быть.

Три имени легли на поверхность озера, как три дороги. Девушка могла взять любое. Лея звучала мягко, в ней оставалось тепло материнских рук. Элир была крепкой, словно железное кольцо на колодце. Лилунья тревожила. В этом имени слышались и лунный свет, и шелест ночных крыльев, и смех, которого она больше не боялась.

— Я любила, — сказала девушка. — Я выжила. Но жить только прошлым не стану.

Она коснулась третьего отражения.

Вода намочила её пальцы.

— Моё имя — Лилунья.

Озеро словно вздохнуло. По воде побежали круги, звёзды одна за другой вернулись россыпью отразились на его поверхности, а за спиной девушки зашелестел лес. Где-то далеко, там за сожжённым мостом, люди могли продолжать называть её как угодно. Их слова больше не находили дороги к ней.

Лилунья освежила лицо. Холодная вода смыла дорожную пыль и липкие следы старых прозвищ. На дне озера вспыхнул слабый свет. Из темноты его глубин поднялся маленький чёрный ключ и плавно, словно рыбка, бесшумно скользнул в её раскрытую ладонь.

— От чего этот ключ? — спросила она.

— От двери, которой ещё нет.

— Очень полезно.

По воде прошла рябь. Лилунье показалось, что озеро смеётся.

Она поднялась. Впервые за это время голод, усталость и промокший плащ перестали быть главными. У неё не было дома, зато появилось имя. Этого было достаточно, чтобы сделать следующий шаг.

На другом берегу уже собирался туман.

Глава пятая. Дом из Тумана

Туман стоял плотной стеной. Лилунья вошла в него и сразу потеряла озеро из виду. Белёсая мгла проглотила берег, деревья и даже землю под ногами. Остались только влажный холодок на щеках и чёрный ключ в её руке.

Через несколько шагов ключ дрогнул. Его бородка повернулась сама, словно открывала невидимый замок. Перед Лилуньей проступила дверь: высокая, дубовая. Ни стен, ни крыши вокруг неё не было.

— Кто это пришёл? — раздался голос из-за двери.

— Лилунья.

— Кто дал тебе это имя?

— Лунное озеро.

— Что ты принесла?

Она посмотрела на суму. Плащ, нож, книги, чашка — слишком простой ответ.

— Всё, что у меня осталось.

— Этого мало.

Лилунья стиснула зубы. После трёх дней в лесу терпение тоже подходило к концу.

— Тогда открывай и смотри.

Дверь распахнулась.

За ней стоял дом. Настоящий: с каменным полом, лестницей, тёмными балками под потолком и круглой печью. На полках теснились банки с травами, связки корней, свечи, ступки, перья и книги. В дальней стене было семь окон, и каждое показывало свой пейзаж. За одним шёл дождь, за другим сияло зимнее солнце, в третьем висела огромная полная Луна.

Лилунья шагнула через порог. Дверь захлопнулась, и дом словно вздрогнул.

Печь погасла.

С полок посыпались книги. Лестница выгнулась, как спина рассерженной кошки. Из кухни вылетела метла и попыталась вытолкать незваную гостью обратно.

— Вот, значит, как ты принимаешь хозяйку? — возмутилась Лилунья, когда метла ударила её по ногам.

Она поймала древко, переломила о колено и бросила обе половины на пол. Дом замер.

— Гостей встречают хлебом с солью, — сказала она. — А не грубостью.

В буфете нашлись сушёные яблоки, мука и горшочек мёда. Лилунья разожгла огонь, замесила тесто и положила лепёшку на раскалённые угли. Печь дважды пыталась затушить пламя, но она упрямо разжигала его снова. На третий раз огонь разгорелся.

Дом проверял её до рассвета. Ступени проваливались. Вода в кувшине становилась то льдом, то паром. Кровать отходила от стены, едва Лилунья пыталась лечь. Она ругалась, переставляла мебель обратно и в конце концов уснула прямо на ковре перед печью, положив нож под голову.

Утром рядом стояла чашка горячего настоя. Поломанная метла была аккуратно перевязана серебряной проволокой и подметала золу.

— Мир? — спросила Лилунья.

Полено в печи треснуло, выпустив сноп искр.

На столе лежала большая книга в чёрной коже. Все страницы оказались пустыми, кроме первой. На ней проступили слова:

«Первый круг начинается с имени».

Лилунья обмакнула перо в чернила и написала ниже:

«Я пришла сама и остаюсь по своей доброй воле. Этот Дом не станет клеткой ни для меня, ни для тех, кто войдёт после».

Чернила вспыхнули серебром. Семь окон разом открылись, впуская запах дождя, снега, полыни и далёких морей. На связке у двери появился второй ключ — такой же чёрный, как первый.

Лилунья сняла его с крючка.

— Для кого ты его приготовил?

Дом промолчал.

— Ладно. Подождём.

Она ещё не знала, что ждать придётся двенадцать лет.

Глава шестая. Песнь, которую подхватил ветер

Дом захлопывал нужную книгу перед самым носом, менял местами банки, выпускал дым из печи и подсовывал Лилунье задачи, от которых приличный наставник заранее отказался бы.

В первый год она научилась призвать огонь и не сжигать при этом рукава. Во второй — различать голоса воды. На третий год Лилунья могла пройти через туман и выйти именно там, где задумала, а не на болоте по колено в ряске. С ветром договориться оказалось труднее. Он соглашался только тогда, когда ему нравилась цель, и однажды унёс всю её одежду на верхушки сосен.

Лилунья могла остановить ливень над созревшим полем, снять чужое заклятие.

К Дому из Тумана начали приходить люди. Одни искали помощь. Другие мечтали украсть чёрные книги. Дом распознавал намерения лучше сторожевого пса: перед честными открывал дверь, обманщиков часами водил вокруг одной сосны.

Слава о Лилунье расползалась по дорогам. Возчики рассказывали, будто она держит молнию в рукаве. Рыбаки уверяли, что дожди кланяются ей над озером. Кто-то видел в её ладони огненный шар, кто-то — стаю чёрных птиц. В каждой новой деревне история обрастала подробностями, пока однажды странствующий музыкант не сложил из них песню.

Лилунья услышала её на ярмарке, куда пришла за солью и ламповым маслом.

«Её имя шепчут ветры над землёй,

и поклоняются дожди…»

— Дожди мне не поклоняются, — сказала она торговцу. — Они даже предупреждать не считают нужным.

Торговец уронил мерку соли.

— Это Вы…?

После этого цена сразу стала приятнее.

Лилунья купила всё необходимое и вернулась домой до темноты. Песня пришла следом. Ветер носился вокруг трубы, повторяя припев, пока хозяйка не пригрозила заткнуть дымоход старым одеялом.

Шли годы. На чёрной книге появлялись новые страницы. Лилунья записывала свойства трав, имена ветров, способы закрывать дороги и правила, за нарушение которых магия всегда предъявляла счёт. Только второй ключ продолжал висеть у двери.

В двенадцатую осень Дом начал готовиться к гостю. Сам вымыл окна, выгнал мышей из кладовой и поставил в верхней комнате ещё одну кровать. На столе появился чёрный фонарь без свечи и фитиля.

— Кого ты ждёшь? — спросила Лилунья.

В ответ входная дверь распахнулась. За порогом клубился туман, хотя день был ясным.

Издалека донёсся женский крик.

Глава седьмая. Девушка у порога

Лилунья выбежала из дома и увидела в тумане две фигуры.

Первая принадлежала молодой девушке в порванном сером плаще. Она брела к крыльцу, прижимая к груди холщовую сумку. Вторая скользила за ней по земле. У неё не было тела — только вытянутая тень, слишком густая для пасмурного дня.

— Не оглядывайся! — крикнула Лилунья.

Девушка, разумеется, оглянулась.

Тень поднялась на дыбы. Там, где должно было быть лицо, раскрылась узкая щель.

— Ай… — прошелестела она.

Девушка зажала уши.

Лилунья сорвала с пояса железный ключ и бросила его на землю. Ключ упал на мох и туман закрутился, отделив девушку от преследователя белой стеной.

— В дом! — приказала Лилунья.

Они перескочили порог. Дверь закрылась. По дубовым доскам тут же пробежали чёрные царапины, но Дом встряхнулся, и следы осыпались золой.