Кривозубые Хроники

«Чёртовы наручники…» — мелькнула мысль.

Когда он снова открыл глаза, его запястья были свободны. Женщина нахмурилась. Во сне его вновь ждала та же комната. Тот же стол. Та же женщина. Мужчина исчез, но клетка в углу больше не была пустой. Внутри, свернувшись клубком, сидела девочка. На её плече устроилась крыса, мерно перебирая лапками. Женщина снова посмотрела на него и повторила:

– Вы валялись под окном нагим, выставив срамоту напоказ. Это непристойно.

Слава ощутил, как странное осознание наполняет его разум. Он здесь не просто так. Он понимает. Он управляет.

Женщина приблизилась, почти вплотную, её дыхание касалось его кожи. Он смотрел на неё, наблюдал, как её грудь вздымалась от возмущения, как ткань платья натягивалась на упругих формах. Слава ухмыльнулся. В следующий миг его рука резко схватила девушку за плечо, рывком развернув лицом к себе. Она в замешательстве раскрыла рот, но не успела ничего сказать — его пальцы уже скользнули по её шее, затем вниз, по ключицам, срывая бретельки. Он чувствовал, как её кожа теплеет под его ладонями. Слава медленно стянул платье, наслаждаясь моментом. Он ждал, когда увидит её полностью, как тонкая ткань сползёт, оголяя тело. Когда платье рухнуло к её ногам, Слава заметил, как напряглись её соски, как лёгкая дрожь прошла по телу женщины. Он провёл пальцами по её упругой груди, сжимая, изучая. Слава чувствовал, как кровь приливает к паху, как его член тяжелеет, напрягается, встаёт, пульсируя от возбуждения. Он не скрывал этого — наоборот, он хотел, чтобы она увидела. Он схватил её за волосы, заставляя поднять голову, чтобы взгляды их пересеклись.

– На колени, — тихо, но твёрдо сказал он.

Женщина покорно села и смотрела на парня снизу вверх, её дыхание сбилось. Она замерла, будто решая, но Слава не дал ей выбора. Он схватил её затылок и силой потянул к себе. Его ствол скользнул по её губам, растягивая их, проникая внутрь рта. Он не дал ей времени привыкнуть, сразу начал двигаться, загоняя себя глубже. Губы женщины плотно обхватили его плоть, язык судорожно пытался найти место, но Слава только сильнее вжал её голову на себя.

– Дыши через нос, — прошептал он, наблюдая, как её глаза расширились от неожиданности.

Он вгонял себя всё глубже, толчками, пока его член не ушёл полностью в горло. Мышцы вокруг сжались, но он не отступил. Её руки вскоре вцепились в его бёдра, словно пытались остановить, но он продолжал. Слава наслаждался тем, как её рот принимает его, как горячая влажность обволакивает его плоть.

Когда он наконец вытащил, она закашлялась, её губы были мокрыми, глаза слезились. Но он не дал ей передышки. Он рывком поднял её, затем бросил через прогиб на стол. Её грудь вздрогнула от удара о холодную поверхность, но он не собирался останавливаться. Схватив её за бёдра, он резко раздвинул их, его пальцы впились в нежную кожу, оставляя следы. Он видел, как её тело предательски поддалось, прижалось к столу в ожидании. Он толкнулся вперёд, проникая в неё сразу глубоко, заполняя до предела. Женщина вскрикнула, её ногти скользнули по поверхности стола, но он не остановился. Его движения были резкими, каждым толчком он вгонял член до конца. Стол дрожал, её тело сотрясалось от каждого удара, её стоны становились всё громче. Он смотрел, как её пальцы сжимают воздух, как спина выгибается. Он схватил её за талию, двигаясь быстрее, глубже.

– Ты в моей власти, — прошептал Слава, его голос был низким, наполненным уверенностью.

Её реакция была безмолвной, но тело говорило за неё. Последние толчки — сильные, глубокие — кульминация была неизбежна. Он застыл на мгновение, позволяя жару разлиться внутри неё. Тяжёлое дыхание, липкий жар между телами. Женщина отвела взгляд, её грудь вздымалась быстро и прерывисто. Затем она резко повернулась, кашляя, вытирая рот рукавом.

Из клетки донеслось шебуршение. Женщина вскинула голову, тревожно оглядывая угол. Дверца клетки была открыта, а сама девочка уже скрывалась в тени угла.

– Они сбежали!

Полицейская в ужасе вскочила, но мир снова задрожал. Комната искажалась, словно нарисованная на воде картина. Голоса стали дальними, ускользающими, пока не исчезли совсем.

Слава открыл глаза, лёжа под кроватью. Боли он больше не чувствовал. Лёгкость наполняла мышцы, словно он и не был на грани гибели. Парень медленно вылез, всё ещё ощущая тяжесть сна в голове. И тут он увидел её. Девочку с крысой, наблюдавшую за ним. Слава застыл. Внутри всё похолодело. Рука машинально потянулась к носу. На пальцах — коричневый след. Он провёл рукой, стряхивая остатки собачьего дерьма. В следующий миг видение исчезло. Он долго стоял, вглядываясь в пустое место на постели, где секунду назад сидела девочка, потом выдохнул. В глубине сознания не покидало одно гнетущее чувство — что-то было не так.

|| Глава 5 ||

Слава стоял и вглядывался в пустоту, где секунду назад сидела девочка с крысой. Комната дышала тишиной, тьма по углам чуть подрагивала, как кожа старой змеи, сброшенная, но ещё тёплая. Он был цел. Ни ломоты в костях, ни рваных ощущений. Только слабая сухость во рту и лёгкое головокружение, как после долгого забвения.

Он повернулся, чтобы сделать шаг, и тут что-то обожгло руку. Будто молчаливый взрыв боли сомкнулся на предплечье. В груди сжалось — не страх, а нечто первобытное, звериное, безымянное. Он дёрнулся, пошатнулся и едва не упал, но удержался, хватаясь за край кровати.

И тогда пространство изогнулось. Комната потекла. Пол превратился в зеркальную ртуть, стены — в слои кожи, сдираемой один за другим. Из каждой складки вырастали глаза — человеческие, звериные, гигантские насекомьи фасетки. Они моргали вразнобой, смотрели сквозь него, а за каждым взглядом была мысль, но чужая, навязчивая.

Лица вырастали из стен, как нарывы: знакомые и незнакомые, детские, старческие, перекошенные в агонии, некоторые раздвоенные, будто кто-то пытался соединить два черепа в один. Из пола тянулись руки — то человеческие, то обгорелые, то лишённые кожи, нервами наружу. Они касались его ног, ползли вверх по бедру. Всё тело онемело, но не от страха — от избытка. Образы, запахи, звуки — всё слилось в мутный, яростный, отвратительный шторм.

Цвета — ядовито-жёлтые, омерзительно-голубые, сальные розовые пятна, сочившиеся в темноте, как гной. Звуки стали телом, касающимся его груди, жужжанием в ушах, словно в черепе роились осы. Мир закрутился, разломался на ломкие фрагменты, как стекло под сапогом.

Тело вдруг налилось ватой. Он рухнул, как мешок с костями, прямо в тягучую, ненастоящую реальность, которая разваливалась под ним. Не громко, не резко — как старый свёрток одежды, тихо, почти бережно. Последнее, что он ощутил, — это прохладное прикосновение к щеке и медленно опускающаяся темнота, как шёлковая вуаль на глаза.

* * *

Слава пришёл в себя не сразу. Сначала — звук. Где-то рядом что-то капало, будто вода, но с металлическим отголоском, словно кто-то накапал кровь в медный таз. Потом — ощущение. Простыня, слегка шершавая, под щекой. Воздух — не затхлый, но слишком стерильный, как будто его перед этим вываривали в кастрюле. Свет над головой раздражал глаза. Он их прикрыл, но тут же открыл снова. Перед ним — мать. Глаза блестят от слёз. За её спиной — Степантополь, всё с тем же лицом, будто вырезанным из дерева, и взглядом, как у человека, что много раз наблюдал смерть и каждый раз делал выдох в ответ.

Слава приподнялся, сплюнул на пол — вязко, медленно.

– Ты в порядке, — сдержанно произнесла мать.

Он хотел что-то сказать, но только кивнул, а потом, вместо слов благодарности, резким движением ноги пнул Степантополя в живот. Тот, не проронив ни звука, откатился в соседнюю палату, оставив на дверном косяке вмятину от затылка. Мать ахнула.

– Уйдите, — послышался спокойный голос от входа. Медик вошёл, не глядя на карлика. Мать, поколебавшись, вышла. Степантополь не вернулся. Врач подошёл, присел рядом, небрежно осматривая Славу. Тот уже чувствовал себя нормально, даже слишком. Будто тело его вернулось в исходное состояние, как заштопанная кукла, с выверенной симметрией шрамов и ровным дыханием.

– Вы необычный молодой человек, — сказал доктор. — Когда я впервые увидел ваши анализы, я подумал, что вы вампир.

Слава хмыкнул.

– Правда?

– Нет. Просто наблюдал вашу реакцию, — пожал плечами тот. — Лишь анализировал. Так проще понять, насколько вы осознаёте происходящее.

Врач замолчал. На секунду. Достаточную, чтобы Слава вспомнил. Вспомнил, что его укусили. Что у него перед глазами мелькали формы, цвета и образы, которые не мог бы породить обычный кошмар. Что он видел девочку с крысой. Он вспомнил, как смахнул дерьмо с носа — и она исчезла. Тогда он подумал, что всё это галлюцинации. Но теперь. Что, если первое было ложью? Если яд, принятый им в бреду, вызвал иллюзию — иллюзию того, что девочка не существует. А собачье дерьмо на носу, как и раньше, дало другой эффект. Галлюцинацию на галлюцинацию. Минус на минус. И теперь всё сошлось. Он ничего не сказал, только смотрел на потолок. Тот казался далёким и ровным. Как финал.

Доктор встал, осмотрел записи, кивнул и вышел, оставив дверь приоткрытой. За ней слышалось чьё-то шипение и тихие шаги. Слава остался один. На руке — всё ещё след укуса. Как воспоминание, как печать, как предупреждение. Он не знал, что будет дальше.

Дверь снова открылась. Тот же врач, без спешки, как будто просто прогуливался по своей собственной лаборатории, вернулся в палату и, не глядя на Славу, закрыл за собой дверь.

– Есть ещё одна вещь, — начал он, перебирая в руках какие-то заметки. — Вы… в весьма необычном положении.

– Ты про укус? — хрипло спросил Слава.

– Нет. Укус — незначителен. Последствия другого события куда важнее.

Он присел на край койки и с лёгким щелчком развернул лист, на котором были странные кривые и диаграммы.

– По всем данным — вы беременны.

Слава не пошевелился. Лишь посмотрел на доктора, будто ждал пояснения. Тот продолжил:

– Довольно редкое, но не невозможное состояние. Впрочем, в вашем случае… всё иначе. Вам повезло — вы прошли все условия. Непреднамеренно, но последовательно: повешение на петле, прикреплённой к потолку пластилином, падение с высоты, полное разрушение значительной части костной системы, введение полового органа в анус и выживание. Этого достаточно.

Слава перевёл взгляд на свои ладони. Тело действительно было целым. Но внутри — зародыш жизни?

– Условия… кто вообще их придумал? — пробормотал он.

– Никто. Они просто есть. Как закон притяжения. Как собачье дерьмо на носу. Обыкновенная биология и физика.

Он встал, поправил воротник и, уже направляясь к выходу, бросил через плечо:

– А, к слову, вы погибнете без шансов. Мы можем извлечь… или оставить. Решайте сами. Но если решите оставить — ребёнку понадобится имя.

Слава кивнул. Не из согласия, а потому что иначе не мог. Мир вокруг него уже давно перестал быть логичным. А теперь стал почти личным.

– Назовите его… моим именем.

Врач слегка улыбнулся, не оборачиваясь:

– Уже записал.

|| Глава 6 || Часть II ||

1779 год. Пура́вла — столица Углухбия́нии. Город, где роскошь и труха живут бок о бок: резные фасады дворцов процветают, а под блеском фонарей в переулках кишат плесневица да гнильца. В эту ночь снег шёл медленно и упрямо, будто сам воздух решил залатать все следы. Тюремные ворота распахнулись без торжественности — грубо, на пол-оборота. Себа́стьяна Гому́нколорновича вывели за ограду и почти сразу оставили одного. Ни слов, ни бумаг, ни напутствий. Лишь короткий толчок в спину, будто напоминая, что обратно путь всегда найдётся.

Тюрьма стояла в стороне от города — место, которое с трудом можно было назвать окраиной. Дальше тянулась тайга: тёмная, плотная, притихшая под снегом. Чёрные стволы елей тянулись вглубь, ветви глухо скрипели под тяжестью инея, а между ними терялась узкая дорога. Огни столицы мерцали где-то далеко, едва различимые, будто не город вовсе, а воспоминание о нём. Себастьян остановился, вдохнул холодный воздух и не обернулся.

Когда-то, в двенадцать лет, Себастьян, благодаря острому уму, сумел поступить в университет. Однако вскоре вокруг его имени поползли слухи. Говорили, будто он насиловал, убивал, читал мысли прямо из чужих голов, продал душу дьяволу, усердно делал уроки. Эти сплетни ( особенно последняя ) обернулись арестом и приговором — двадцать лет лишения свободы. Всё своё заключение парень в основном питался исключительно деревянными вилками. Как он сумел выжить — загадка, на которую никто не нашёл ответа. Охранники лишь пожимали плечами: если жив и не жалуется, значит, так и надо. Постепенно Себастьян стал фигурой особой: среди заключённых приобрёл авторитет, для стражи оставался тихим и удобным примерным узником. И вот теперь его выпускают. Не в 1786-м, как полагалось, а досрочно — за «славное поведеньице». Себастьян выходит не как сломленный человек, а как тот, кто сумел перетерпеть и дождаться своего часа.

Цель у него была одна — университет. Не возвращение и не восстановление: слишком громко звучало его имя, слишком легко оно превращалось в повод для отказа. Документов у него не осталось, как и прошлого, которому кто-то был бы рад. Примут ли его туда — или выгонят с порога — значения не имело. Важно было лишь одно: снова оказаться по ту сторону кафедр и коридоров, где знания ценятся выше слухов. А если для этого придётся солгать, украсть или выдумать себе новую жизнь — значит, так тому и быть.

Первые дни на свободе Себастьян провёл так, будто у него уже был план. Он почти не задерживался на улице: чужие взгляды раздражали его, словно надоедливые комары летом. Нужен был угол, место, где можно спрятаться и собраться с мыслями. На окраине Пуравлы он нашёл пустующий домик. Стёкла запылённые, двери не заперты, внутри — тишина и запах старой древесины. Похоже, жильцы уехали на время или вовсе бросили это место. Здесь Себастьян и обосновался. Достал из угла старую лампу, то ли керосиновую, то ли на каком-то местном горючем, и впервые за долгие годы зажёг огонь сам, без надзирателей и тюремных порядков. Из вещей в доме не было ничего интересного, но было главное — крыша над головой и спокойствие.

Однако для его планов требовалась эдак четыре листа бумаги, не меньше. Ради этого пришлось пройти пару кварталов до особняка, о котором он слышал ещё в заключении. Тамошний хозяин, говорили, мог достать что угодно, если сумеешь угодить его странным прихотям. Тот оказался рыхлым человеком неопределённого возраста: и не старик, и не молодой. Глаза бегали, пальцы всё время тёрли друг друга. Рядом стояла служанка с опущенным взглядом.

— Бумага? — барин прищурился, будто сразу понял, что нужно Себастьяну. — Имеется, и не мало. Могу отдать, но за услугу.

Себастьян нахмурился. В его воображении «услуга» уже звучала грязно, и он оказался прав. Хозяин сделал вялый жест рукой и отправил служанку в сени, мол, пусть займётся хозяйскими делами и не путается под ногами. Когда же она скрылась, он сдержанно, но совершенно недвусмысленно сказал:

— Мне будет отрадно, если вы изволите овладеть ею при мне. Я наблюдать стану.

— Прошу прощения? — Себастьян вскинул бровь.

Барин неловко кашлянул: — Что ж, вижу, вы не можете исполнить сей прихоти?

Себастьян коротко кивнул.

— Тогда иное условие, — оживился хозяин. — Я книгу сочиняю, сатирическую. Слова мне нужны мудрёные, ядовитые. Обложите же меня так, чтоб чернила сами из пера брызнули. Себастьян усмехнулся и начал. Его ругательства были не просто грубыми, они складывались в странные, почти поэтические обороты:

— В таком случае, сударь, вы - вонючий слепень на заднице истории, анальная трещина вселенной, из которой течёт только боль, вонь и никому не нужное нытьё. Ваше рождение было актом вандализма природы, ваше существование - плевок в душу логики, а ваша смерть будет единственным подарком человечеству. Вы - сморщенный обрубок жизни, которому даже небытие скажет: «Извините, мест нет для такого урода».

Проходящая мимо служанка опешила, прикрывая рот, а хозяин слушал зачарованно с вдохновением на лице, словно это были лучшие секунды в его жизни.

— Великолепно, — прервал он. — Ступай-ка на кухню. Там найдёшь листы, возьми себе сколько надобно. Нынче бумага не дефицит, для меня вдохновение — куда дороже.

Гомунколорнович не возразил. Кухня встретила его холодом и слабым запахом свежего хлеба. На столе действительно лежали несколько стопок исписанных листов, то ли старые счета, то ли рукописи. Себастьян взял штук десять чистых, не меньше, чтоб не прогадать, и машинально прихватил со стола кухонный нож. Он сверкнул в тусклом свете лампы, словно предмет ждал именно его руки. Рядом лежавшую буханку хлеба, потрескавшуюся от сухости он сунул за пазуху вместе с бутылкой вина. С шагами за спиной в проёме показалась служанка. Она словно споткнулась о его взгляд, задержалась, будто колеблясь, после чего глухо сказала:

— Позовите барина вниз, в подвал. — и скрылась, не дожидаясь ответа.

В голове Себастьяна скрестились обрывки мыслей и пришла незамысловатая, но отчасти интересная идея. Он вернулся в зал, где хозяин всё ещё блаженно улыбался и, покусывая красивое перо, записывал те ругательства на бумагу.

— Вас зовут, — спокойно сказал Себастьян. — Служанка ждёт в подвале. Возьмите топор, что в сенях висит, — может пригодиться.

Барин вскинул глаза. В его лице мелькнула смесь недоумения и радости, будто судьба сама подсунула ему новую забаву. Он кивнул, поднялся и, прихватив топор, направился туда, куда его звали. Себастьян направился к выходу из дома. Бумага с пропитанием были у него, нож в кармане, а внизу, под домом, возможно начиналась занятная история, в любом случае не интересующая его.

Себастьян шагал по тёмным улочкам города тихо. Лампы кое-где коптили у дверей, но в основном улицы погружались в ночную сырость и пустоту. Домой добрался без встреч — лишь собака завыла где-то за забором, да кошарушка мелькнула в канаве. В своём убежище он почувствовал комфорт, после чего выложил на стол всё добытое. Хлеб разламывал руками и ел жадно, будто это был пир. Полбуханки исчезло мгновенно, остальное оставил на утро. Вино откупорил, пригубил — тягучее, кислое, но тёплое. Сделал ещё пару глотков для сна и, чувствуя усталость, улёгся на старом покрытом пылью диване у стены. Лампу задул, и ночь, наконец, приняла его в свои объятия.

10 февраля 1779 года по юлианскому календарю наступило воскресенье. Город застыл в лютом морозе, на улицах были слышны хруст льда и скрип снега. Столбик ртути в термометрах давно опустился до восемнадцати градусов мороза по Реомюру, и стужа держалась прочно, не отпуская ни днём, ни ночью. Себастьян проснулся на рассвете. Стены его убежища источали прохладу, и первое, что он почувствовал, встав с постели — не голод, а холод, пробирающий до костей. Скинув с себя остатки сна, он прихватил мешок и отправился в город.

На рынке утро оживлялось медленно, торговцы выносили бочки, корзины и узлы, кутаясь в тёплые кафтанчики и вечно переругиваясь с соседями. Себастьян двинулся меж прилавков уверенной походкой, и через несколько минут в его мешке уже оказались целая буханка хлеба и пять ысок мелочью. Он умел исчезать с краденым добром так, будто сам воздух передавал его из рук в руки. По пути он обогнул двух пьянчуг, что стояли у бочки с селёдкой и спорили громко, размахивая руками:

— Семь гапрош за час! — орал первый, сиплый. — Семь, мать твою! Да ты ж корову три зимы подряд мог бы кормить за такие деньги!

— Да врёшь ты, — отмахнулся второй. — Какая корова, ты лучше прикинь, это ж сто сорок кружек вина. Ты в нём утонул бы скорее, чем это самое... ну ты понял!

— Как она меня ободрала... ты только подумай! Это ж двести тридцать буханок хлеба! Ты прикинь, это вся лавка у Матвелея целиком, если не больше!

— Да брось, я вот за сорок ысок потаскуху снимаю и доволен. Так с ней беседовали славно. А твоя, за такие деньги выходит, в золоте это... я не знаю, сам додумай....

— Где ты таких за сорок видел? — скептически прищурился первый. — За сорок нынче и добрую кружку пива не купишь, всё водой разбавляют.

— Пиво — пару ысок кружка, не гони. Вчера ж вместе скидывались! — огрызнулся приятель. — Так что моя — двадцать кружек пива, а твоя — целая пивоварня ёбаная.

Оба захохотали, приобнявшись и пошатываясь, двинулись к ближайшей харчевне, возможно упав замертво на середине пути. После рынка Себастьян направился дальше — к пристани, где, как он помнил, вдоль складов высилась тёмная гора угля. Её привезли баржами ещё в начале зимы и только частично разобрали кузнецы. Снег скрипел под сапогами, когда Себастьян нагнулся и стал сгребать уголь в мешок. Под руку попадались несколько кусков правильной формы — вытянутые, с идеальными гранями. Он аккуратно уложил их поверх обычных и поспешил с награбленным назад.

Дома под окном Себастьян доводил ножом до идеала наиболее подходящий угольный кусок. Чтобы пальцы не крошили подобие карандаша в чёрную пыль, он плотно обернул его хлебным мякишем, слепив примитивную, но удобную оправу. Вечером он разложил перед собой бумагу, некоторые листы разрезал ножом и принялся за работу. Паспорт и ещё пара нужных документов, он начал вырисовывать с невероятной дотошностью. Чёрные линии и символы ложились на бумагу твёрдо, уверенно.

На следующий день, 11 февраля, он продолжал кропотливую работу. Часы шли, и лишь к вечеру его рука стала уставать. Но Себастьян не торопился, торопливость убивает подделку быстрее, чем любая иная ошибка. В ночь парень выбрался наружу. Целью его была контора на одной из улиц близ пристани. Он знал о ней давно, именно там хранились образцы писем и печатей, необходимых для всякого рода бумаг. Мороз как всегда окутывал город стеклянным блеском, шаги поддельщика казались слишком тихими даже для пустых улиц. Народ спал, и лишь редкие сторожа прятали носы в воротники.

Канцелярия стояла неподалёку от края города. Каменное здание с тяжёлой дверью и узкими окнами напоминало склад больше, чем место, где решают судьбу документов — и всё же оно имело свой шарм. Себастьян заранее приметил лазейку: боковое окно, за которым не дежурили. Лёд на стекле треснул под его воздействием, и вскоре он уже скользнул внутрь, как тень. Внутри было тихо и темно, только где-то в глубине скрипнуло дерево. Длинный коридор вёл к комнате с полками. Здесь, как он и ожидал, хранились образцы: рекомендательные письма, купеческие расписки, пустые бланки с местными гербами. Стол завален чернильницами, а у стены стоял массивный шкаф, дверца которого была неплотно прикрыта.

Поддельщик действовал уверенно. Сначала он выбрал несколько писем, чтобы после иметь перед глазами чужой стиль. Затем подошёл к печатям. На отдельной полке лежали сургучные оттиски и сами печатки: тяжёлые, из металла, с резным рисунком. Себастьян не стал воровать их, слишком рискованно. Вместо этого он сложил в кожаную сумку несколько оттисков ( коих было немало ), внимательно изучая форму, линии, пропорции и особенности вдавленных символов. После этого уселся прямо за столом и начал тщательно копировать образцы: рекомендации, письма, расписки — всё, что могло пригодиться. Его рука двигалась быстро и уверенно, чернила ложились ровно, словно писались много лет назад другим человеком. Когда несколько документов были готовы, он достал заранее сделанные дома бумаги и проштамповал их, заодно и новые копии.

Всё сложил в сумку, аккуратно прихватил пару чернильниц и перьев — ровно столько, чтобы никто не заметил пропажи, запасы местные были велики. Работа заняла несколько часов, и лишь когда за окнами показывался розовый рассвет, Себастьян поднялся. Он выбрался наружу и растворился в утренней тишине, не оставив после себя ничего, кроме слабого запаха свечного воска и едва заметных следов на полу. Всё, что он сделал, казалось почти слишком лёгким. Но именно эта лёгкость и была для него тревожным сигналом: значит, впереди ждало нечто куда труднее.

* * *

Несколько недель после проникновения в контору Себастьян жил почти без сна. Днём он сидел над бумагами, кропотливо переносил чужие подписи и строки. Ночью сбывал поддельные документы в тёмных переулках торговцам, студентам и прочим, что хотели перескочить через правила. В любом случае на невероятно важные бумаги у Себастьяна заказов не было, соответственно плата была чаще всего ысками, реже гапрошами. Самый дорогой случай — четыре гапроши восемьдесят пять ысок. Может это и было скромно, но этих денег было достаточно. Едой расходы не ограничивались, парень постоянно улучшал свои принадлежности. Старые угольные карандаши заменялись на лучшие, появлялись новые перья, чернила, бумага лучшего качества, кое-где он даже переделывал собственные первые подделки, чтобы они выглядели безупречно.

Вскоре Себастьян завершил создание новой личности. Появился Валентин Писькоглот. Дата рождения: 3 июля 1761 года. Место рождения: Пуравла, Углухбияния. Род занятий: писарь. Рост выше среднего, плечист, волосы тёмные, глаза светлые, на подбородке шрам, у виска родинка, родимое пятно на всём члене. Документы выглядели старше своего возраста, печать на сургуче держалась безупречно.