По кромке зла

Соседи по дороге её выпустили, но объезд не задался. Навигатор упрямо наливался красным, бесконечно перестраивая маршрут, пока она металась по узким улочкам в стороне от проспекта. В конце концов, ей надоело это занятие, она приткнулась у какого-то двухэтажного здания и сняла телефон с подставки. Пора было написать, что, мол, задерживаюсь, и найти место для отдыха. Звонить Олегу не хотелось, проще было написать, что за рулём, что пробка, что еду, приеду, целую – и на этом всё. Разнервничается – сам позвонит, а нет – значит, нет. Собственно, она была уже не так и далеко от края города, если ей повезет, и она найдет что-то приемлемое, то около половины пятого утра можно спокойно стартовать, в эти часы пробок не существует в принципе.

Лёля жалела, что не уехала от Алевтины раньше, и жалела, что не могла остаться. И очень жалела, что не довелось встретиться с Глашей. Аля сказала, что у той сегодня ночная смена, но может быть Глафира просто не хотела видеть Лёлю. Она всегда была не слишком приветлива с новой папиной женой. У неё были сложные отношения с миром, во всяком случае в те годы, когда Лёля с ней познакомилась, но самые непростые из них были именно с отцом. Кажется, Глаша его очень сильно не жаловала, многое, как подозревала Лёля, дочь делала ему назло, и порой Лёле даже приходило в голову, что Глаша хочет рассорить родителей, разлучить их. Если так – своего она добилась, правда, не очень понятно, для чего ей было это нужно. Зато было понятно, что хотя Алевтина и сотой доли не рассказала из того, что следовало бы, высказанную ею просьбу придется исполнять. Она, Лёля пообещала, и вовсе не по принуждению, а от чистого сердца. Но одно дело сказать «я сделаю», другое – сделать. А она так торопилась – даже телефон строптивой девицы не взяла у матери. Дома у неё был записан какой-то номер с пометкой Глаша, но фиг знает, может, она меняла номер, или ещё что-то. Она подумала, что утром надо позвонить Алевтине и взять телефон. И не забыть заказать духи! И всё-таки попытаться снова поговорить с Алей о её проблемах со здоровьем, хотя бы уговорить пройти основных врачей – кардиолога, невролога, гастроэнтеролога того же. Ладно, как вышло, так вышло. Значит, пока не время.

Она вспомнила фразу, слышанную на party, устроенном на берегу лазурного озера, в солнечной Италии. Дело было на вилле какого-то итальянского олигарха, она туда попала совершенно случайно, в период страстного романа с одним футболистом, которому её контора – Лёлька тогда ещё работала не сама на себя, а по найму – строила дом под Суздалем. Футболист играл за команду, которую спонсировал этот итальянский олигарх, потому что когда-то, задолго до того, как стать великим финансистом, олигарх был самым обычным сорванцом и защищал цвета этой команды на футбольном поле, пока не закончил школу и не уехал учиться в Туринский университет.

«Когда вы будете готовы – за вами придут».

Вот именно. Боженька и судьба умнее нас, грешных, когда надо будет – тогда и сложится.

А пока – хорош разлагаться, надо искать ночлег.

Лёля занесла руку над дисплеем, и тут сзади резко гуднули. Она вскинула глаза – чёрный «Чероки», похожий на катафалк, крякая нетерпеливо, объехал её, взметнув тучу снега с обочины. Его клаксон длинно и возмущённо проорал что-то, алые стоп-сигналы вспыхнули, и чёрная туша свернула к гостеприимно распахнутым воротам, вделанным в высокую узорную ограду дома, около которого она припарковалась.

«Ой, – подумала Лёля. – Нехорошо вышло. Он, наверное, живёт тут, а я у него под забором тусуюсь, как побродяжка. Надо отъехать, а то ещё охрану вышлет разбираться».

Она проехала немного вперед и встала поодаль. Бросила взгляд в зеркало заднего вида – и оторопела. Под крышей двухэтажного особнячка яркими огнями переливалась надпись: «Рай на Окраине».

Это было полное и окончательное «да».

Она хотела увидеть Глашу? Пожалуйста.

Она хотела её телефон? Что ж, возможно, и это у неё получится.

Она хотела ночлег – что ж, нет сомнений, что даже если в этом «Раю» нет номеров, чтобы поспать, она совершенно точно может узнать, где они могут быть в радиусе пары километров. И это заведение совершенно точно работает ночью, вот они в поиске, она нашла. Да, «Рай на Окраине», салон красоты, массажный салон, баня, сауна, кафе. Работаем круглосуточно, по записи и без. Мэйлы, номера телефонов, фотки интерьеров и мастеров прически и маникюра. Расценки на грани неприличных, но интерьеры крутые. Если мастера не хуже – тогда всё в порядке и с расценками.

Лёля медленно сдала назад и повернула на аллейку, которая вела к воротам. Ехидно ухмыляясь, заехала на парковку и встала рядом с чёрной тушей «Чероки». Проверила в зеркальце макияж, подправила помадой рот, скорчила себе рожицу.

– Ну что, к подвигам готовы?

Вышла, заперла машину и пошла к входу в особнячок, провожаемая пристальным взглядом видеокамер.

Черноволосая фея в белом халатике гостеприимно распахнула дверь.

– Добро пожаловать! Замерзли? Чай, кофе? Чем вам помочь?

– Мой список может оказаться бесконечен, милая, – пропела Леля, и стряхнула с плеч осыпанную снегом шубу прямо на грудь девице. Та автоматически прижала её к себе и только тут осознала глупость содеянного. Рывком оторвала шубу от себя, но поздно. Ржаво-рыжий, длиннющий, пушистый лисий мех щедро поделился влагой с тонкой тканью халата, проступили очертания бюстгальтера и сорочки. На судорожно вытянутых руках девица понесла шубу к вешалкам, стоявшим в углу у окна.

Жест Лёли был продиктован не вредностью, но расчётливостью. Люди нервничают, встречаясь с поведением «не по стандартам», они начинают суетиться, перестают толково соображать, и в итоге делают то, что им говорят или о чём их просят, гораздо менее строптиво, чем могли бы. Такие «барские замашки» обычно принято считать демонстрацией силы. Конечно, есть те, кто способен противостоять наезду, но клерки на ресепшн к этой категории, как правило, не относятся. Черноволосая девица не стала исключением. Минутная оторопь сменилась покорной услужливостью. Она сдернула легкий шарфик – возможно, часть корпоративного наряда – со спинки своего стула и повязала на шею, спустив концы на грудь, чтобы прикрыть влажное пятно.

– Добро пожаловать в «Рай на Окраине»!

– Как-то безлюдно в вашем раю сегодня… – Лёля повела руками раздумчиво. – У вас всегда так? Подумала мгновение и добавила:

– На вашей окраине…

Девица, старательно удерживая улыбку, запротестовала:

– Ну что вы! Просто время позднее. Но у нас и в сауне, и у массажистов всё равно клиенты сейчас есть. Скажите, чем мы можем вам помочь? Что бы вы хотели?

– Пока не знаю, – капризно надула губки Лёля. – Это зависит от того, что вы можете предложить. Дайте прейскурант, что ли!

Девица наморщила лоб.

– Простите?

Лёля вздернула бровь и смерила её взглядом.

– Кресло, кофе, прайс. Прайс на услуги. Так понятнее? – Девица затрясла головой, мол, да, поняла.

– Всё принесите сюда. – Леля кинула сумку на низенький столик рядом с умопомрачительно-розовым, кожаным диваном. – Я буду тут. Идите. Кофе с сахаром. Две ложки с горкой. Кофе горячий. Не растворимый. Крепкий. И воду со льдом к нему.

– Эспрессо? – перевела на понятный себе язык девушка.

– Йес, – ухмыльнулась Леля. – Эспрессо. Только не в бадье на пол-литра. 40 милликов. Не больше. Не понравится – верну. Будете сами его пить, а мне варить новый. Пока не сделаете как надо. – Лёля резко повернула к ней голову. – Ай капито?

Девушка судорожно сглотнула.

– Это по-итальянски, – сжалилась над ней Лёля. – В смысле, андерстэнд? Поняла?

Девица закивала и унеслась в соседний зал. Там, похоже, как раз и было кафе. Можно было просто пойти туда, но так было и неинтересно и без пользы для дела.

Девушка вернулась, взяла со стойки тяжёлую папку, тоже розовую, кожаную, но с поверхностью не гладкой, а выделанной под змеиную кожу, и положила её перед Лелей.

– Вот, это наш каталог.

Лёля лениво листала страницы, периодически придираясь то к лицам на фотографиях, то к цветосочетаниям в интерьерах. На странице «услуги массажиста» она остановилась.

– О. Массаж. Хочу массаж. У вас отдельные кабинеты, я надеюсь.

– Разумеется. И у нас великолепные мастера.

– Меня после массажа клонит в сон. У вас тут случайно нет номеров, чтобы поспать?

– Нет, чтобы поспать – нет.

– То есть, если я засну под конец массажа, вы меня разбудите, кинете в меня моей сумкой и сапогами, и велите убираться вон. Я вас правильно понимаю?

Девица пошла красными пятнами.

– Нет, конечно! Как вы могли подумать? Нет, мы…

– Что – вы? Что вы сделаете?

– Ну, мы просто оставим вас отдыхать, пока вы не проснетесь сами. Просто, ну… стоимость сеанса будет несколько… – она замялась. – Ну вы же, понимаете…

– Понимаю, – с готовностью откликнулась Лёля. – Вы посчитаете мне сеанс массажа не полтора часа, а на всё то время, пока я буду занимать кабинет. Посчитайте мне тогда сразу до пяти утра. И включите в счет ещё душ, утренний кофе и завтрак. И услуги будильника, то есть вас. В смысле, разбудите меня в пять, понимаете? В кабинете есть туалет?

– Н-нет.

– Тогда покажите, где он, зовите массажиста, и посчитайте мне общую сумму.

Девица помялась.

– Массаж придется подождать немножко. Сегодня Андрей Евгеньевич, он сейчас занят.

– Мне не нужен Андрей Евгеньевич. Мне нужна вот эта. – И Лёля ткнула пальцем в фото Глаши, под которым было написано «массажист-стажёр».

– Она не работает отдельно, – возразила девушка, – только в паре с мастером. И она тоже сейчас занята. Вместе с Андреем Евгеньевичем.

– Я уже сказала, меня не интересует ваш Андрей. Я не люблю мужчин. Они мои конкуренты, – Леля отбросила каталог. – Считайте. И не тяните резину. Ночь не бесконечна.

У черноволосой девицы вспыхнули глаза. Она защёлкала ногтями по клавишам калькулятора.

– С вас… – она назвала сумму вдвое большую максимальной по прайсу, но Лёля и глазом не повела.

– Теперь откройте мне свободный кабинет… – она прищурилась. – У вас есть свободный кабинет с мягкой кушеткой? Или только это розовое чудовище? – она постучала ладонью по дивану.

– Да-да, – подскочила девица, – конечно. Я вас сейчас проведу.

– Отлично! – хлопнула в ладоши Лёля. – Давайте, я расплачусь сразу, а потом ведите. Я подремлю пока, в ожидании вашей прекрасной девы. Не с вами же тут сидеть. И принесите вина. Красное. Сухое. Бокала будет достаточно.

– Франция, Испания?

– Да упаси Господи. Даже если у вас есть что-то приличное, пить его здесь, в таких условиях – чистый моветон. Несите Южную Африку, Чили, Австралию – если есть. Лучше Южную Африку. И ягод каких-нибудь свежих к нему.

Через несколько минут она блаженно вытянулась на кушетке. Не мягкой, конечно же, но приемлемой… для массажа. Африки, увы, у них не оказалось, нашлось чилийское, тоже вполне себе приличное. Она тихонько отпивала по глоточку. В райских закромах нашлись малина и ежевика. Ежевику Лёля велела принести с вином, а малину потребовала оставить на пять утра, к кофе и круассанам. Жизнь становилась воистину прекрасна. Оставалось только постараться не заснуть и дождаться Глашу.

Когда через час Лёля уже почти спала, дверь открылась и в кабинет вошла высокая девушка, статная, широкобёдрая, с очень белой кожей и яркими, фиалкового цвета глазами. Их разрез был необычным, как говорят иногда, «русалочьим», удлинённым, с внешними уголками чуть приподнятыми к вискам. Соболиные брови разнились – одна лежала ровно, другая, заломленная, была приподнята, будто в удивлении. Тонкий, изящной лепки нос и красивый рот с очень пухлой нижней губой. Присмотревшись, вы понимали, что нижняя эта губа увеличена искусственно. Контраст смущал настолько, что в первое мгновение хотелось отвернуться – как от уродства. Но дальше, эта диспропорция начинала удерживать взгляд, она тревожила и возбуждала. Тёмные косы, уложенные вокруг головы, свитые из толстых, небрежно закрученных прядей, давали тот же эффект. Припухшая, словно от укусов, губа, встрёпанные волосы, всё работало на один и тот же образ, за всем виделось одно и то же – ласки, экстаз, оргазм. «Возьми меня». Это был почти приказ.

На девушке был надет полупрозрачный халатик, под ним чётко просматривались белые трусы и лифчик, гладкие, без кружев и ленточек. DIM-овский стиль спортивного минимализма в данном случае выглядел гораздо сексуальнее, чем навороченное эротическое белье, принятое у стриптизёрш.

Лёля с трудом разлепила ресницы. Девушка приблизилась, их взгляды встретились. Лёля улыбнулась. Глаша – а это была она – замерла на мгновение, потом сделала непроизвольное движение к выходу из кабинета, и вновь остановилась.

– Угомонись, – тихо произнесла Лёля. – Иди сюда. Я не кусаюсь. – Она обвела глазами помещение. – Камеры есть?

– Только видео. Звук не пишут.

– Ну да. Тут же ничего интересного, наверное. Разве что сплетни, но это вы и сами расскажете, если что.

Глаша усмехнулась.

– Ну, что-то в этом роде. А вам зачем?

– Ну, ты же не думаешь, что я пришла на массаж?

– А зачем вы пришли?

– Мимо ехала. Хотела найти место поспать не за рулём, до утра. И ещё жалела, что тебя не увидела. Не поговорила.

– О чем?

– О маме твоей хотела.

Глаша помрачнела.

– Нечего тут говорить.

– Она попросила меня о тебе позаботиться. Я волнуюсь. Мне не понравился этот визит.

Глаша присела на кушетку рядом с Лелей, положила руки ей на плечи.

– Я видела ваш заказ. Давайте так. Я сделаю вам массаж. Я хорошо делаю. И вы потом поспите. После моих рук будете спать лучше. А в пять я вас разбужу. Если оплатите ещё час моего времени – я с вами позавтракаю. И поговорим. Сейчас не получится. Они всё время смотрят камеры. Будет что-то непривычное – будут вопросы. Мне это не нужно.

– Ну да. Я уеду, а тебе тут жить. Хорошо. Давай.

Аля была права. Руки у Глаши были просто волшебные. От них шло тепло, от них шла уверенность. Лёля даже не заметила, как сон смежил ей веки. Во сне сильный ветер поднял её на крылья, вокруг искрилась прозрачная ледяная синева, а земля была далеко внизу. Многоцветье трав и белые шапки гор бесконечным ковром стелились под её ногами, а она была свободна и вольна лететь, куда ей хотелось. Но ей хотелось просто парить и просто смотреть по сторонам.

А потом ласковые руки ветра опустили её на землю, она свернулась комочком на траве, и тут бархатный, глубокий голос позвал её. Она не разобрала слов, но поняла, что ей пора.

И проснулась.

Глаша улыбнулась и протянула ей ключик с розовым кубиком-брелком.

– Направо по коридору. Там туалет и душ. И вот халат, дойти.

Лёля потянулась сладко.

– Такой же, как был у тебя вчера?

– Нет. Этот махровый, обычный. Мой – эксклюзив. Его, знаете ли, ещё заработать надо!

– Тогда, боюсь, мне он не светит. Я уже вышла из призывного возраста.

– Да, тётя. Сознайтесь, что удача не на вашей стороне!

– Признаю. – Лёля скорчила сокрушённое лицо. – Кстати, а почему ты не в нём? Он тебе очень к лицу.

– Ну, мы же в кафе сейчас пойдём. Он там не комильфо. Да ещё и с утра.

– А у вас тут по утрам всё приличное?

– У нас всегда всё приличное. И ничего личного. Только бизнес.

– Терпеть не могу эту поговорку. Бизнес без лица – это монстр, Глашенька. А в вашем случае и вовсе – оксимюрон.

– Ну, здесь это – стиль жизни. Точнее – иконостас.

– Ты хочешь сказать, что сильно рискуешь?

– Если они пишут звук, то да. Если нет – выкручусь. Не берите в голову, тётя. Идите в душ. Я буду ждать вас в кафе.

– Вот падла, – с чувством произнес бритый атлет в строгом костюме и лаковых штиблетах. Штиблеты были с закосом под ретро, чёрные с белыми носами, костюм сидел как вторая кожа, цветастая шёлковая рубашка длинными кончиками воротника свободно разлеглась на плечах. Атлет был хорош собой – мощные плечи, глаза цвета горького шоколада, опушённые длинными, девичьими ресницами. – Вот, сука, смотри, дообзываешься щас…

Красивая женская рука змеёй скользнула по рукаву пиджака, потрепала бритую голову – так треплют злого охранного пса в награду за послушание.

– Костик, уймись. Она всё правильно сказала.

Костик непонимающе уставился на женщину, сидевшую перед компьютером, на монитор которого были выведены камеры наблюдения. Сейчас на экране крупным планом был дан массажный кабинет, из которого только что вышли Лёля и Глаша.

– Не понял… – растерянно протянул он.

– И понимать нечего, – пожала плечами женщина. – Оксимюрон – это греческое слово. Обозначает понятие или ситуацию или фразу – не важно что, что угодно, но в чём содержится внутреннее противоречие. Понял?

– Ээээ… яяя … – только и смог выдавить из себя бритоголовый.

Женщина расхохоталась громко, по-детски:

– Э, Ю, Я…! Букву Ю забыл назвать.

И добавила, дразнясь как девчонка:

– Тоже мне, грамотей! А ещё костюм надел!

И снова засмеялась.

Костик насупился.

– Смеётесь… знаете же, что у меня семь классов только… Нечестно…

– А ты – честный? Ты здесь что, честными делами занимаешься? Ладно, не бычь. Объясняю на пальцах. Вот смотри, я тебе говорю – «у нас тут прям звенящая такая тишина». Ты понимаешь, о чём речь? Ну, сечёшь, что это такое, почему я так сказала?

Костик нахмурил лоб.

– Ну, секу. Это значит, тихо очень. Так, что ты её прям чувствуешь, эту тишину. Она прям как комар в ухе звенит.

– О! Молодец! А теперь ответь – разве тишина может звенеть? И вообще как-то звучать? Она же тишина.

– Не может. Но…

– Вот. Это и есть оксимюрон. Словосочетание «звенящая тишина» содержит в себе противоречие. И это противоречие называется греческим словом оксимюрон. Таким же противоречием будут – оглушительная тишина, живой труп, жаркий лёд, горячий снег и так далее…. Понял?

Костик облегченно вздохнул.

– Понял. А мы тут причём? Ну, почему она про нас так сказала? И почему это правильно?

– Сам подумай. Наш стиль жизни – ничего личного. Потому что это бизнес. Но это же наш бизнес, нет?

– Ну… да.

– А мы разве не личности? И потом, наш бизнес на чём построен? Косметология, причёски, ногти, массаж – для кого это всё?

– Ну… для клиента.

– А клиент – это кто?

Костик молчал.

– Клиент, Костенька, это – личность. Понимаешь? А у личности не может быть неличного, у неё всё – личное. И то, что в задних комнатах случается – тоже случается между личностями. И согласись, несмотря на камеры и зрителей – это ведь всё равно очень личное. Поэтому и стоит таких денег. Правильно? Или нет?

– Ну… да.

– Ну вот. То есть, другими словами, мы про наш бизнес, который насквозь личный, и построен на личностях, на их интересах и желаниях, заявляем, что это просто бизнес, в котором нет ничего личного. И требуем, чтобы всё личное у работников салона оставалось за порогом. А лучше, чтобы его вообще не было. А если оно появляется – мы этих работников наказываем. За нарушение правил. То есть, мы требуем, чтобы не было ничего личного там, где это невозможно в принципе. Там, где бизнес построен на самом глубоко личном, интимном. Поэтому она так про нас и сказала.

– А что, мы не так что-то делаем?

– Нет, Костенька, мы всё правильно делаем. Потому что мы не хотим навредить ни личным делам клиентов, ни лично себе. И если мы не будем так делать, то может случиться что-нибудь неприятное – падение доходов, например. И наших, и там, повыше, – она ткнула пальцем в потолок. – А если упадут доходы, или, упаси Боже, информация какая-то уйдёт, куда не надо, тогда…

– Мы будем списаны в расходы, – в тон ей промурлыкал зашедший в кабинет мужчина в деловом костюме, строгость которого оттенялась ярко-синим широким галстуком, похожим на шейный платок. – Выйди, парень, сделай милость.

Бритоголовый насупился, покосился на собеседницу. Та повела глазами в сторону двери, как бы подтверждая приказ, и атлет покорно вышел из кабинета. Мужчина проследил за ним взглядом и повернулся к женщине.

– Вы не пугайте так парня, Зоечка. Эта дама для Глаши – нечто вроде тётки, родственница по мужу, если можно так выразиться; она замужем за бывшим супругом Глашиной матери. Живёт в другом городе. Здесь и впрямь случайно, нам уже пробили номерок. И машинный, и телефонный. Приезжала в гости, одним днём. Может, им что-то обсудить нужно было, у матери со здоровьем, сами знаете…

– Знаю, – женщина помрачнела, словно вспомнила что-то нехорошее.

– Ну вот, – вошедший взял со стола чашку, повертел в руках, поставил. На безымянном пальце сверкнул тяжёлый золотой перстень. – Вы Глашу тогда поддержали, когда она первый раз нарушила правила. И она отделалась только разговором. Да, неприятным, но её и пальцем не тронули. Вы настояли. Но сейчас ей вклеить – обязательно. За самоуправство. Потому что, а – рецидив, и бэ – распоследнее китайское, на будущее. Я не сторонник тяжких последствий, но надо, чтобы дошло, что «вэ» уже не будет. Она тут любимица общая – поэтому её и заносит… иногда. Но мы ведь все такие, разве нет?

Он прищурился. Женщина помрачнела.

– Спасибо, что напомнил. Поговорю с ней, если позволишь. Надеюсь, это я заслужила?

Она встала, резко отшвырнула стул и направилась к двери.

– Не злись, девочка, – усмехнулся ей в спину вошедший. – Это ты заслужила. Ты ведь выучила свой урок с первого раза. Просто помоги ей остановиться.

Когда Лёля вошла в кофейню на первом этаже, налево от ресепшн, Глаша уже сидела у окна, за маленьким круглым столиком на толстой витой ноге-треноге. Столешница была сделана под оникс, кремово-коричневый, как пенка от каппуччино, с ржаво-золотистыми прожилками. Окно с непрозрачными толстыми стеклами ярко-голубого оттенка, удивительным образом гармонировало с основными цветами – белым, оранжевым и шоколадным. Но если белый не имел переходов, а шоколад был, однозначно, тёмным, то оранжевый варьировался от цвета сочной хурмы и вырви-глаз-апельсинового, до багряно-охряных оттенков опавших листьев. Даже и в эту рань несколько столов были накрыты, словно для банкета. Салфетки около приборов были льняными, и не белыми, а природного оттенка – серовато-золотистыми; тот же оттенок сохранялся в ложках, ножах и вилках – цвет полустершейся позолоты. Стаканы для воды походили на сталактиты и казались выточенными из камня, потому что сделаны были из стекла, схожего с оконным – такие же голубые и непрозрачные; бокалы под вино и стопки под водку, напротив, были словно слеплены из снежинок. Их стекло было обычным, но резьба покрывала его так густо, что казалось, узоры просто висят в воздухе, как паутина.

«На заказ делали, – мелькнуло у Лёли. – Всё на заказ. Явно. Здесь кто-то очень от души потрудился. Не просто за бабки, а именно душу вложил. Классно. Узнать бы кто. Я бы к себе такого человечка взяла с наслаждением. Мне такого умельца очень не хватает».

Завтрак ждал её на столе. Глаша взяла себе только кофе.

– Возьми рогалик, – предложила Лёля, садясь напротив. – Голодная ведь.

– Переживу, – отмахнулась девушка. – Лучше поговорим. Время не ждёт. Вы хотели меня видеть? Зачем? И причём тут мама?

– Я поклялась ей позаботиться о тебе. Если что.

– Что – если что?

– Не знаю. Она не сказала. Сказала – если что, позаботься. Не отец, не Вадик. Ты. То есть, я. Я поклялась. Вот на этом.

Она вытащила крестик из-за воротника. Глаша расширила глаза.

– Какой странный.

– Он очень старый, Гланя. Очень. Он уж стёртый весь. Но …работает…

Глаша подалась вперед, стараясь разглядеть крест поближе. Лёля тут же убрала его под свитер.

– Боитесь, что руками хватать буду? – вспылила девушка. – Даже и не собиралась.

Лёля виновато наклонила голову.

– Прости, Глань. Я его никому близко не показываю. Он свет не любит. И глаз не любит. Но – работает, как я уже сказала. Согревает иногда. В прямом смысле. И если на нём поклясться – всё получается. Ну, если, конечно, ты делаешь то, что обещано.

– А если не делаешь?

– Тогда тебе прилетает, да так, что мама не горюй. Мне одного раза хватило, ещё в молодости. И надела я его тогда из понтов, и пообещала – тоже, для блезиру. Ну и получила. До сих пор вспоминать жутко. Мурашки по спине.

– Расскажете как-нибудь?

– Как-нибудь расскажу. Как получится. – Лёля усмехнулась, а за ней заулыбалась и Глаша, оценивая игру слов. – А теперь давай мне свой телефон, в смысле номер, и обещай, что будешь звонить – хотя бы раз в месяц. Контрольно. И если что-то случится с мамой – наберёшь меня незамедлительно. И если с тобой – тоже.

– Всё будет хорошо, тётя Лёля. Не переживайте. Мама хандрит просто.

– За тебя переживает, если точнее.

– А я – за неё. Тёть Лёль, мне надо идти. Вы мне вот здесь адрес почтовый напишите. Я вам лучше письмо пришлю. Словами долго. Здесь – нельзя, а выйти мне сейчас никак, да и вам ехать надо. Я вам напишу лучше. И адрес дайте такой, чтобы ни отцу, ни брату письмо на глаза не попалось. Не хочу.