Сон разума. Хроника неудачливой трагедии

Фёдор лёг, однако ему никак не удавалось заснуть, он постоянно, но осторожно ворочался, боясь разбудить свою подругу. Странное ощущение, желание тут же, сей же час доделать то, что осталось незавершённым буквально на чуть-чуть, несколько растянутых ночных часов теребило его душу, а между тем в голове ревностно сидела мысль, поскорее бы завтра вернуться к дневнику. Он чувствовал начало чего-то нового, неизвестного, быть может, и разрушительного, однако до конца ещё не давал себе отчёта в своих ощущениях, вновь и вновь понимал, что покой прежней жизни окончательно нарушен, но каким именно образом, пока оставалось для него загадкой потому, что сама жизнь не представлялась ему самостоятельной, сравнивать было не с чем. Встав среди ночи и на цыпочках выйдя на балкон, чтобы покурить, Фёдору вдруг подумалось, как давно он не видел звёздного неба, подумалось спокойно, без экзальтации и восхищения, – оно непосредственно бросилось в глаза и ненадолго отвлекло всё внимание. Нет, никаких особенных мыслей или чувств не возникло в его душе, было достаточно уже того, что оно выглядело холодно и безмолвно, нисколько не нуждаясь в своём созерцателе. А внизу слегка шуршали не окрепшие молодые листья, улица была плотно освещена фонарями, пока он свисал с сигаретой из приоткрытого окна, по ней проехала пара-тройка машин, шумя колёсами по немного влажному асфальту, – ничего примечательного. Холод бодрил, свежий воздух чуть-чуть успокоил мысли; докурив и постояв ещё минут с 10, наслаждаясь спокойствием и тишиной, Фёдор, наконец, вернулся в спальню, но заснуть удалось всего на 2—3 часа, поэтому утром встал сильно не выспавшийся и немного раздосадованный.

Когда он только-только успел умыться, на столе уже стоял по обыкновению плотный завтрак из румяных, немного недожаренных оладий (как ему нравилось), сметаны в пластиковом белом стаканчике, мягких сдобных булочек, купленных вечером и ещё не успевших зачерстветь, и чая – Настя вставала гораздо раньше него, она была жаворонком да и не любила много спать. Сидя на стуле уже одетая и накрашенная, попивая свой привычный утренний кофе из огромной белой сафьяновой кружки, которую можно принять и за небольшую миску только с ручкой, она начала обычный утренний разговор.

– Послушай, может, сходим вечером куда-нибудь? Мне кажется, тебе необходимо немного рассеяться, а то в последние дни ты какой-то мрачный. – Пауза. – У тебя на работе что-то случилось? – После этой явно заготовленной фразы, она открытым ожидающим взглядом посмотрела на Фёдора так, что он почти растерялся. Это развеселило её, но виду она не подала.

– Судя по всему, ты уже решила, куда мы пойдём.

– Там новый клуб открывается…

– В молодости не нагулялась? – попытался он прервать с добродушной ухмылкой, однако Настя сделала вид, что не заметила этого, надо сказать, бестактного вопроса.

– Нас Семёновы пригласили. И не надо делать вид, будто это вздорное ребячество, тут и так сидишь почти безвылазно. Кстати, всё довольно прилично, иначе я и сама бы не пошла.

– Ах ну да, забыл, ты же новое платье купила. А раз уж Семёновы нас пригласили, тогда я даже знаю, кто счёт оплатит.

– Но они же наши лучшие друзья, и у них двое детей, и женаты они почти 15 лет, – Настя заметно разгорячилась, хоть и реплика была вполне к месту. – Ну, если ты против, мы, конечно, можем никуда не идти.

– Конечно, можем. И вообще-то они твои лучшие друзья, и всё, что ты про них сейчас сказала, как раз таки говорит против того, чтобы ходить семьёй в подобные места, тем более, что им это действительно не по карману, – ему самому не понравились его последние слова, хоть это и была чистая правда. А тем временем взгляд Насти сменился с ожидающего на жалостливый, почти испуганный, судя по всему, она действительно хотела куда-нибудь сходить, чего они не делали довольно давно. Фёдор мгновенно исправился, – ладно, не надо на меня так смотреть, не стану же я тебя расстраивать. Конечно, мы пойдём, никуда не денемся, раз уж Семёновы этого хотят. Должен же я чем-то за завтраки платить, – последняя фраза была сказана про себя, почти рассеяно, поскольку ему вдруг подумалось, что Настя пытается (и небезуспешно) им манипулировать, что казалось крайне неприятным и чего он никак не ожидал, тем более после стольких лет совместной жизни и в таких мелочах.

– Замечательно, я им тогда перезвоню, – она выскочила из-за стола с сияющим лицом, будто только этого и дожидалась, правда, и кружка её была пуста, а кроме кофе Настя по утрам ничего более не употребляла. – Тогда я побежала, мне сегодня пораньше надо.

То, что ей сегодня вдруг надо оказаться где-то пораньше, было странновато, поскольку обычно в начале дня Настя дожидалась, когда Фёдор соберётся на работу, после чего они вместе выходили из дому. Ей почему-то казалось, что это их сближает, что занимаются они чем-то совершенно похожим, выходят с одним ощущением, поскорей бы вечером вернуться домой, в чём полностью согласны между собой. Видимо, как-то так. Однако в этот раз она побоялась, что Фёдор может и передумать – слишком уж неохотно он согласился, – возможно, просто из самолюбия, чтобы не делать того, чего его почти насильно заставляют сделать, а ссориться из-за такой мелочи совсем не хотелось, тем более, вечером они увидятся уже в клубе и передумывать будет поздно. В любом случае, Настя была очень рада, добившись своего, и чувствовала некоторое воодушевление перед предстоящим вечером.

Спустившись один вниз и сев в машину, Фёдор в тяжёлой, почти бессознательной задумчивости ехал на работу, так что не стоило удивляться, когда он вдруг на одном из многочисленных перекрёстков улицы на окраине города, которую выбрал во избежании утренних пробок, свернул на шоссе из города и проехал почти 10 километров прежде, чем опомнился. О данном обстоятельстве, столь странном своей ожидаемой нелогичностью, он никогда, собственно, более и не вспоминал, поскольку сразу же понял и объяснил его тем, что в детстве они всей семьёй часто ездили за город именно этим маршрутом, так что, увлечённый движением, вполне мог машинально перепутать направление. Тем не менее, на работу Фёдор почти не опоздал, поэтому и случившаяся незадача не имела никаких последствий, лишь, быть может, некоторым образом продлила его раздумья. По окончании же как всегда тяжёлого и беспокойного рабочего дня он в чём был, в том и отправился, не заезжая домой, голодный и раздражённый, исполнять свою обязанность, заключавшуюся в общении с Настей и её друзьями в незнакомом и неприятном для него месте.

Но как ни странно, вечернее мероприятие прошло весьма спокойно. Особой суеты с отысканием столика не было, он, видимо, заказался ещё накануне. Заведение выглядело большим, с некоторыми претензиями на роскошь, а кое-где и с совершенно неуместным пафосом, впрочем, ничего примечательного, непонятно даже, для чего стоило открывать ещё одно такое, поскольку в городе подобных можно набрать штук с 5. «Своих» Фёдор нашёл весьма быстро, зал был полупуст и даже к ночи не обещал заполниться целиком, но музыка уже гремела во всю, создавая ощущение растерянности и больших сомнений в смысле происходящего. Семёнова очень тепло и радушно улыбнулась на приветствия, даже немного привстала, а её муж, пожимая ему руку, сделал неловкую попытку дружески обняться, Настя же сразу начала кричать в ухо, он отвечал ей так же.

– Ты как раз во время, мы только сели.

– Нет, я прямо с работы, домой не заезжал.

– Есть хочешь? Возьми меню.

– Вы уже заказали?

– Да, очень скудное, я надеялась, в честь открытия получше что-нибудь придумают.

– Давно сидите?

– Сомневаюсь. Лучше заказать сейчас, позже ещё хуже будет.

После этого короткого содержательного диалога, Фёдор привстал, снял пиджак, повесил его на спинку стула, расстегнул вторую пуговицу на рубашке (галстук он развязал ещё в машине) и от нечего делать начал оглядываться по сторонам. Настя наверняка успела заехать домой, конечно же она была в новом платье, которое не оставило в нём никаких сомнений, чем закончится сегодняшний вечер; Семёнов, как и всегда, выглядел с хронической неряшливостью, а его жена ровно так, как по любому другому подобному случаю. Хоть Фёдор и не запоминал её нарядов, но каждый раз, видясь с ней, у него возникало определённое дежа-вю. Кстати, ещё он заметил, что её муж старается не смотреть на неё, и обращённые к ней реплики произносит в сторону, по-дурацки искривляя рот к уху жены. Благо, что подобные заведения не располагают к общению, так что за весь вечер между собой и они, и Фёдор с Настей перекинулись лишь парой слов, да и тем особых для разговоров не было. Однако он ещё раз повторил про себя давно возникшую мысль, которую сегодня утром почему-то спроецировал и на Настю, о том, что Семёновы действительно не нагулялись в молодости по убожеству – уж слишком они сейчас были довольны и бурно на всё реагировали. Впрочем, весело было всем кроме него, особенно его девушке. Она несколько раз порывалась пойти танцевать, но останавливалась, соображая, что Фёдор компании ей точно не составит, однажды они даже поссорились по этому поводу, и сейчас портить вечер желания не испытывала. Правда, сегодня она ошибалась, ему как раз таки хотелось всех их куда-нибудь сплавить хотя бы на пару минут, чтобы просто посидеть одному, пару раз он даже тихо и душевно усмехнулся, посмотрев на танцующую толпу, но на её вопрос, к чему улыбка, ничего не ответил. Часа через 4—5 комедии взаимного молчания и частого обмена понимающими взглядами между женщинами по поводу внешнего вида каждого посетителя, а, главное, посетительницы, оба Семёновых как по команде первые встали из-за столика и засобирались домой под предлогом, что дети остались в квартире одни.

Расплатившись по счёту и подбросив их до подъезда, вечером, скорее, даже ночью, Фёдор более часа просидел дома за письменным столом. «Хорошо, что пить не пришлось, я ведь за рулём был», – подумал он с удовлетворением; несмотря на сильную усталость, мысли были ясными. Сидя в клубе и по дороге домой, он всё думал, что ведь ему, на самом деле, никогда не составляло труда находить общий язык с людьми, уметь им понравиться, однако этих Настиных друзей Фёдор органически ненавидел и не мог найти тому причины. Что-то крайне брезгливое шевелилось в его душе при одном их виде, а как только хотя бы один из них открывал рот, безудержный гнев сразу бил в голову. Вроде бы, как говорится, приятная пара, ни на что особо не притязают, даже по отношению к нему вполне вежливы, хоть наверняка и заметили неприязнь, но именно это, видимо, и раздражало Фёдора более всего, ведь они так не похожи на него, а между тем приходится быть с ними любезным. Часто он укорял себя за эту блажь, но ничего поделать с собой не мог.

Настя в этот вечер довольно много выпила (по случаю открытия были скидки на алкоголь, и чем больше берёшь, тем дешевле выходит, а все ведь очень любят халяву) и почти заснула, когда Фёдор ложился в постель.

21.04 Несколько раз перечитал вчерашнее, всё довольно невнятно – пишется тяжело, читается со скрипом, начал я с нездоровым азартом, даже неловко перед собой, что так воодушевился под конец, а, главное, складывается впечатление, будто сам себя стараюсь держать на расстоянии. Привычка ли это, либо просто черта моей натуры, не понятно, однако само по себе весьма настораживает и подтверждает все сомнения, способен ли я написать о себе хоть малую толику правды. Хочется, конечно, надеяться, что сие только поначалу, а главное ещё впереди, и я смогу, наконец, понять, что именно меня гложет, толкает временами в беспросветное уныние и тоску, причина которых не может не крыться во мне самом (ведь внешние обстоятельства не меняются столь быстро, порождая такие неожиданные перепады настроения). Когда вокруг вроде бы всё по-прежнему, стоит любому незначительному ощущению затронуть сердце, и оно тут же им завладевает, переворачивает с ног на голову восприятие жизни, и почему-то становится так тяжело, что хоть на Луну вой от безысходности. Пусть я утрирую, может, просто ради объёмистости и витиеватости, но в сумбуре, в избыточном нагромождении пустых фраз нет-нет да и мелькает что-то настоящее, вполне искреннее, чаще всего нечаянно, будто не заметил поначалу, пропустил, а потом уж и ловить поздно. Лишь бы быть честным с самим собой, а иначе зачем всё это? Вопрос о смысле не столько всей моей жизни, а любого действия или обстоятельства, её составляющих, наверно, является главным в этих беспорядочных размышлениях, но всё, что угадывается в его содержании среди сопровождающего словесного мусора, всегда очень смутно, неясно, слишком далеко, чтобы можно было им успокоиться. Получилось, что вчера мне понравились мои настойчивость и упорство, сами по себе, как голый факт, которые, собственно, пребывали со мной всегда, поэтому не стоит удивляться, что и здесь я увлёкся ими, невзирая на результат, который оказался прямо противоположен намерениям. Не могу лишний раз не отметить своё упорство даже в мелочах, почему оно порой кажется чем-то нездоровым, особенно когда я трачу много сил и времени на завершение незначительного или совершенно формального дельца, о котором сразу же и забываю и от которого не остаётся никакого следа кроме ощущения лёгкого удовлетворения как от сомнительной самореализации. Жаль только, что оно проходит крайне быстро и в сухом остатке остаётся абсолютная пустота. Сейчас, мысленно перебирая множество подобных фактов, может показаться, что таким образом я пытался отстраниться от чего-то большего, что боялся найти себя в чём-то не том, где действительно был, и бежал в посредственность только постольку, поскольку не знал ничего другого, однако и это не так. Суть того или иного действия всегда была для меня очевидной, я всегда определённо видел за ними общее, к которому стоит стремиться, дело лишь в том, что до недавнего времени никогда явно себе его не высказывал, а когда попытался это сделать, оно оказалось просто иллюзией и при первом же прикосновении превратилось в прах.

Однако главную вчерашнюю мысль я всё-таки удержу, т.е. продолжу сугубо внешним образом, с воспоминаний и именно воспоминаний юности – пусть хоть они окажутся той ступенью, которую нельзя перескочить. Вполне естественно, что сейчас остались лишь обрывки бессвязных впечатлений, чья суть, тем не менее, смутно, но уловима, поскольку никто пока не отменял единства между тем, чем я был и чем являюсь на данный момент, никаких трагических перерывов в моей жизни не случилось и памяти, что называется, не терял. Впрочем, пока мне действительно доступны лишь несмелые догадки, которые временами мелькают среди разрозненных образов, и при этом, рискуя оказаться непоследовательным, скажу, что так или иначе ощущается определённый духовный разрыв, поскольку прожитые мной годы ничем не заполнены, точнее, заполнены исключительно внешними обстоятельствами, а не нравственным развитием. Это весьма примечательный факт, из коего следует сделать множество далеко идущих выводов, в основном окажущихся неправдой, но то, что в какой-то момент своей жизни я остановился на определённом уровне развития и более не сделал ни шага, совершенно очевидно. Что тому способствовало, можно только догадываться, можно, например, предположить, что ведомый мной образ жизни отнюдь не способствует такому развитию. С другой стороны, не всё в этом смысле потеряно, ведь появилось внутри нечто, толкающее выяснить причины нынешнего душевного состояния. Итак, попробую переформулировать точнее, а именно: определённые впечатления, накопившиеся подспудно, без моего ведома, которые оказались мне сродни, прервали монотонную череду лет бессмысленного существования и со всей силой бессознательного влечения разлились в сердце тоской по чему-то такому, чего мне беззаветно хотелось бы получить, скорее даже, тому, что я давно должен иметь, но по какой-то причине не имею. Теперь, может быть, и обретает некоторую ясность разрыв в жизни между её материальной формой и духовным наполнением, однако выяснить, что именно я в ней упустил, будет стоить большого труда, цель которого, тем не менее, его вполне заслуживает, по крайней мере, никто меня никуда не гонит и ни к чему не принуждает, а это уже, честно говоря, как-то в новинку, и я чувствую естественную необходимость быть обстоятельным.

К тому же, если хорошенько приглядеться, здесь усматривается определённая тень удовольствия, поскольку, как не крути, приятно всё-таки спокойно порассуждать наедине с собой о том, что ценно лишь для тебя самого, более того, невозбранно позволить себе наивность, даже глупость, не бояться впасть в крайности или мусолить одно и то же по нескольку раз, что предаёт цельность мыслям, вымученную, но всё-таки простоту образам, оставшимся в памяти, причём не обязательно сразу их объяснять и классифицировать, можно просто оставить такими, какие они есть, и, если захочется, вернуться к написанному и тогда уж наиграться вдоволь, остановившись на любом из них, вспомнить все попутные чувства, все породившие их события, или переменить своё мнение, чтобы в твоих глазах они выглядели попривлекательней, а более от оных ничего не надо. Это не означает, что мне хочется жить лишь прошлым, наоборот, однако настоящее пока мало что даёт, я, кажется, задыхаюсь от недостатка ощущений. Иногда кажется, что в душе ничего не происходит, и не удивительно, ведь вокруг всё по-прежнему, однако, осмотревшись, приходишь ко вполне закономерному выводу: все так живут и ничего подобного, по всей вероятности, не замечают. Я не стремлюсь сделать очередное безапелляционное заявление, которые рождаются от бессилия перед определённостью, но, тем не менее, совершенно точно могу заявить, что способы, которыми другие люди разнообразят свою жизнь, на меня почему-то не действуют, хотя я искренне старался, кстати говоря, не далее как сегодня.

В связи с этим интересно было бы отметить, что, вращаясь в определённом кругу друзей, коллег или просто знакомых, я никогда до сего дня не задумывался, что может быть и другая жизнь, о которой у меня нет ни малейшего понятия. Я не столь ограничен в своих познаниях, чтобы считать свою жизнь эталоном для всех остальных, мне, честно говоря, даже смешна подобная формулировка, однако доселе я не предполагал, что это могло бы быть именно моей жизнью, что вместо окружающей меня этой конкретной обстановки должна быть какая-то другая и что я занимаю не своё место, а кто-то другой занимает моё. Вследствие чего никогда не испытывал зависти или сожаления, наоборот, безо всякой жалости и понимания презирал тех, кто так поступает, и считал себя их прямой противоположностью именно постольку, поскольку ни разу не захотел того, что мне не принадлежит, и это, можно сказать, определённый принцип жизни или, без сомнения, положительная черта моей натуры. Конечно, и здесь есть один нюанс, желание того, что не принадлежит, по сути, никому. Не вдаваясь в излишние подробности, со всем основанием могу заключить, что добиваться подобного есть признак, которым, мне кажется, я вполне могу гордиться, однако при всём при этом сам часто проходил мимо таких вещей, а на многое просто смотрел со стороны, возможно, от тривиального бессилия. Впрочем, так сейчас смотрю и на самого себя… Получился опасный вывод, поскольку, если хорошенько изловчиться, он означает, что я сам себе не нужен, чего ни один человек в здравом рассудке допустить не может. Однако же по почти немыслимой аналогии, окольным путём, боком и застенчиво улыбаясь за чудаковатость, ему можно подыскать весьма неожиданное объяснение, когда человек сам себе не нужен, а именно, когда он несчастно влюблён, однако сие чувство, пожалуй, последнее, которое я могу сейчас испытывать.

Бесполезно было бы копаться в прошлом с целью выудить из него какие-то ошибки, я их не совершал, по крайней мере, крупных, пусть и сравнивать мне тоже не с чем. Судя по всему, внутри меня установлены какие-то призрачные рамки, которые мешают объективно взглянуть на прошедшую жизнь и делают совершенно бесполезной оценку того или иного факта биографии, но что это значит, каковы они, эти рамки, пока сказать нельзя. Однако именно теперь по факту присутствует ощущение, что я выхожу за них и отправляюсь как бы в свободное плавание – дерзость, доселе неслыханная и тем непомерно воодушевляющая. Правда, и всё, что происходило со мной до сих пор, было вполне органично и естественно и неплохо вплеталось в общую канву существования, за исключением, быть может, некоторых второстепенных моментов. Я самостоятельно определял направление своего жизненного пути, а тот выбор, для осуществления которого я не был способен, делался безразличным внешним образом, чему, честно говоря, я и не сопротивлялся. Например, я не хотел получать того образования, которое в итоге получил, за меня его выбрали родители, и подозреваю, что сами они совершенно не понимали, в чём именно оно будет заключаться и куда потом с ним идти, однако я не желал и какого-то другого, неопределённость моих тогдашних желаний решила эту дилемму. Не хотел я также идти работать туда, где сейчас вполне успешно работаю, но, по здравому размышлению, другой работы я не знаю и не умею. Вследствие заблуждений о самом себе, я изо всех возможностей выбирал ту, которая диктовалась внешними обстоятельствами, поскольку все остальные казались просто несерьёзными. Возможно, до сих пор это и было достаточным оправданием, но что с ним делать теперь, не понятно, а, главное, никуда не уходит вопрос о реальности и всей моей предыдущей жизни, и начавшего проявляться несоответствия между ней и тем, что я есть на самом деле. Что можно ещё сказать по данному поводу? Может, и были у меня нереализованные планы (даже не «может», а точно были), но говорить, что во мне умер гений, конечно, нельзя, просто здравый смысл не позволяет. С другой стороны, признавая скрипя сердцем себя обычной посредственностью, я всё равно не могу найти оправдания бесплодным поискам причины гнетущей меня тоски по почти мифической невосполнимой утрате, не могу успокоиться и удовлетвориться тем малым, чем сейчас обладаю. Короче говоря, такие рассуждения тоже ведут в тупик.

Чтобы под конец как-то освежить своё настроение, хочу запечатлеть одно сегодняшнее наблюдение, связанное с воспоминанием из глубокого-глубокого детства. Смотря на танцующую толпу в ночном клубе, мне вдруг вспомнилось, как однажды летом, играя во дворе в футбол, мы с друзьями нечаянно забросили мяч в мусорный бак и потом пытались его оттуда достать. Так вот, посмотрев туда внутрь, я неожиданно для самого себя увидел в таком нелицеприятном месте сплошное движение: белые червячки, наверно, личинки, полчища ос и мух, других летающих насекомых, а также мелкие чёрные жучки и много чего ещё так копошилось в мусоре, что ни одна обёртка, кожура, пакет, консервная банка и буквально всё остальное не пребывало в покое, будто они и сами были живыми – прямо-таки экстаз, и выглядел он настолько завораживающе-омерзительно, что до сих пор стоит перед глазами, стоит только вспомнить. Жизнь, какая-никакая.

– Спасибо за ночь, – протянула Настя, потягиваясь в постели и смотря на Фёдора с выражением нежного чувства в глазах, потом поцеловала его в щетинистую щёку и быстро встала. В это мгновение она ощущала тихую, спокойную и безоговорочную привязанность, можно сказать, любовь всей оставшейся жизни, если так бывает. – Я сейчас быстренько с завтраком…

– Ну что ж, обращайтесь ещё, – ответил Фёдор с грубоватой весёлостью, которая её нисколько не задела, та даже улыбнулась ему в ответ, ничего не сказала и быстро вышла из спальни, а он остался лежать в кровати. «Всё-таки она умница, многое понимает», – пронеслось у него в голове. На самом деле, Фёдор бодрствовал уже около получаса и всё ждал, когда Настя проснётся и приготовит завтрак, с которым в это утро хозяйка очень постаралась.

Распростившись с ним до вечера, она весь день пребывала в романтически-возбуждённом состоянии, вследствие чего напортачила кое-что по-мелочи на работе. А ведь у людей не совсем молодых, но ещё не зрелых подобные состояния весьма опасны и могут привести к некоторой досаде за свою наивность, гипертрофированной мнительности, а в худшем случае и к неадекватным поступкам. День же Фёдора ничем не отличался ото всех остальных.

После ужина, когда начало темнеть, они сидели, обнявшись, на балконе и обсуждали житейские пустяки. Кое-что было сказано о совместных покупках, о том, что завтра обещают небольшой дождь и утром надо будет взять зонт, что у Семёновых дочь какая-то страшненькая и совсем на него не похожа, чему Фёдор не мог возразить, поскольку никогда её не видел. Последнее Настя отметила почти со злорадством, причём самого Семёнова она, видимо, считала привлекательным. Потом, как будто что-то вспомнив, вдруг переменила тему:

– Знаешь, у нашей сотрудницы такое несчастье, дочь под машину попала.

– На совсем?

– Да ты что! нет, слава богу, живая, только с ногами что-то очень плохо.

– Она молодая?

– Кто? – Настя посмотрела на Фёдора с туповатым недоумением.

– Дочь, кто, – он слегка ухмыльнулся, – что-то ты сегодня из темы выбиваешься.