Тапочки Абсурда

Она повернулась к своим разваливающимся клонам: «Спасибо, ребята. Вы были слишком идеальны. Но мне это не подходит. Вы свободны. Идите и найдите своих неидеальных Наташ».

Клоны, перестав быть идеальными, обрели индивидуальность. Они переглянулись, кто-то пожал плечами, кто-то улыбнулся по-настоящему, кто-то все еще пытался вытереть пятно. Потом они молча разошлись. Каждый в своем направлении. Один пошел в книжный, другой – в спортзал, третий заинтересованно смотрел на витрину с фигурками супергероев.

Наташа вздохнула с облегчением. Она была одна. Но она больше не чувствовала давления выбора. Она чувствовала свободу. Свободу ошибаться, свободу выбирать того, кто нравится, несмотря на его «минусы», свободу быть неидеальной самой.

«Так… – сказала она Алине, подбирая Мурлыкина. – Пошли домой? А потом может, позовем того рассеянного Вадима? Он обещал показать мне новые стихи. Говорит, написал о коте и потерял рукопись по дороге. Интересно, где он ее найдет на этот раз?»

Алина улыбнулась: «Ну вот, прогресс! А насчет стихов - держи салфетку. На всякий случай. Мало ли что он найдет вместо рукописи».

Наташа рассмеялась снова. На этот раз легко и свободно. Она шла домой, неся Мурлыкина и ощущая странную, новую для себя мысль: быть может, самое поучительное в этой абсурдной истории было не то, что она сделала, а то, что она наконец поняла – погоня за идеалом часто ведет в тупик, а счастье иногда скрывается в умении смеяться над носками в сандалиях и ценить человека за его настоящие, пусть и несовершенные, черты. И главное – ее собственное прошлое больше не диктовало ей, как должно выглядеть будущее. Оно освободило ей место для него. Даже если это будущее пахнет кошачьей шерстью и потерянными стихами.

«Капли Кондиционера»

Капли кондиционера падали на Герасима с монотонным, раздражающим звуком. Кап. Кап. Кап. Каждая – как удар крошечного молоточка по натянутым нервам. Он смотрел на пустой стол напротив. Там, за перегородкой, еще вчера сидела Марианна. Теперь там только ровная поверхность, лишенная даже пылинки – уборщица постаралась. Пустота была оглушительной.

Герасим всегда считал себя человеком твердых принципов. Хороший отец двоим детям. Надежный муж, пусть и брак давно превратился в удобное, привычное сосуществование. Работа в бухгалтерии крупной фирмы была его надежной гаванью: цифры подчинялись логике, отчеты сходились, все было предсказуемо. До появления Марианны.

Она пришла полгода назад – помощницей в их отдел. Молодая, с неловкой улыбкой и слишком живыми глазами, которые заглядывали куда-то вглубь, будто искали чего-то важного. Ее неуверенность была почти физически ощутимой, как тонкая паутина. И именно она, эта уязвимость, пронзила Герасима неожиданным, острым током. Влечение. Неудобное, жгучее, совершенно невозможное. Оно пугало его своей силой и инаковостью.

«Так нельзя, – сурово сказал себе Герасим. Я не хочу. Я не предам.» Но запретный плод манил, а страх перед собственными чувствами искал выход. Выход нашелся парадоксальный и подлый. Если нельзя желать, можно презирать. Если нельзя быть рядом, можно оттолкнуть. Так легче. Так безопаснее для его хрупкого мира.

Сначала это были «безобидные шутки». «Ой, Мариш, опять отчет как курица лапой писала?» – бросал он громко, чтобы слышали соседи. Она краснела, опускала глаза, бормотала извинение. Ее смущение, вместо того чтобы охладить, лишь подстегивало его. Это был странный кайф – видеть, как она вздрагивает от его голоса, как старается стать невидимкой.

Шутки быстро переросли в колкие замечания. «Ты вообще в школе училась? Или только на красоту надеялась?» – шипел он, возвращая ей документ с нарочито грубыми пометками красной ручкой. Он ловил ее заплаканные глаза в туалете, слышал, как она срывающимся голосом говорит по телефону с подругой: «Он люто ненавидит меня, не знаю за что!» Герасим в эти моменты чувствовал не раскаяние, а жгучую, пьянящую власть. Он контролировал ее эмоции. Он был важен для нее, пусть и таким извращенным способом. Это было лучше, чем признать томительное, сладкое безумие влечения.

Кап. Кап. Кап. Кондиционер продолжал свою пытку. Герасим потянулся к кофе, но рука дрогнула. Всплыл вчерашний день.

Марианна принесла важный договор. Он, уже по накатанной, начал разносить ее в пух и прах, указывая на мелкую опечатку как на доказательство ее тотальной некомпетентности. Но что-то в этот раз было иначе. Она не опустила взгляд. Не заплакала сразу. Она стояла, бледная как стена, и смотрела на него. В ее глазах была не привычная боль, а какая-то ледяная пустота, страшнее слез.

«Вы закончили, Герасим Петрович?» – спросила она тихо, но так, что его коллеги за соседними столами замерли. В ее голосе не было ни страха, ни злости. Только мертвенная усталость.

«Закончил? Да я только начал!» – рявкнул он, чувствуя, как привычная злоба накрывает с головой, заглушая панический шепот совести. «Ты вообще понимаешь, что из-за таких, как ты…»

Он не успел договорить. Марианна медленно повернулась и пошла к окну. Огромному, панорамному, от пола до потолка. Она подошла вплотную, положила ладонь на холодное стекло. Вечернее небо за окном было кроваво-багровым.

Тишина в отделе стала абсолютной. Герасим замер, внезапно осознав, куда смотрит ее пустой взгляд. Не на улицу, а вниз. В двадцатиэтажную бездну. Сердце его бешено заколотилось, в горле пересохло. Он хотел крикнуть, схватить ее, но ноги стали ватными, язык прилип к нёбу. Эта секунда растянулась в вечность. Он увидел, как ее плечи содрогнулись в беззвучном рыдании, как она прижала лоб к стеклу.

«Марианна!» – наконец сорвался хриплый вопль начальника отдела, вскочившего со своего места. Его голос словно сбросил ее с края. Она резко отшатнулась от окна, обернулась. В ее глазах мелькнул дикий, животный ужас – не перед Герасимом, а перед тем, что она едва не сделала. Она бросилась прочь из отдела, даже не взяв сумку.