Тапочки Абсурда

Она повернулась к своим разваливающимся клонам: «Спасибо, ребята. Вы были слишком идеальны. Но мне это не подходит. Вы свободны. Идите и найдите своих неидеальных Наташ».

Клоны, перестав быть идеальными, обрели индивидуальность. Они переглянулись, кто-то пожал плечами, кто-то улыбнулся по-настоящему, кто-то все еще пытался вытереть пятно. Потом они молча разошлись. Каждый в своем направлении. Один пошел в книжный, другой – в спортзал, третий заинтересованно смотрел на витрину с фигурками супергероев.

Наташа вздохнула с облегчением. Она была одна. Но она больше не чувствовала давления выбора. Она чувствовала свободу. Свободу ошибаться, свободу выбирать того, кто нравится, несмотря на его «минусы», свободу быть неидеальной самой.

«Так… – сказала она Алине, подбирая Мурлыкина. – Пошли домой? А потом может, позовем того рассеянного Вадима? Он обещал показать мне новые стихи. Говорит, написал о коте и потерял рукопись по дороге. Интересно, где он ее найдет на этот раз?»

Алина улыбнулась: «Ну вот, прогресс! А насчет стихов – держи салфетку. На всякий случай. Мало ли что он найдет вместо рукописи».

Наташа рассмеялась снова. На этот раз легко и свободно. Она шла домой, неся Мурлыкина и ощущая странную, новую для себя мысль: быть может, самое поучительное в этой абсурдной истории было не то, что она сделала, а то, что она наконец поняла – погоня за идеалом часто ведет в тупик, а счастье иногда скрывается в умении смеяться над носками в сандалиях и ценить человека за его настоящие, пусть и несовершенные, черты. И главное – ее собственное прошлое больше не диктовало ей, как должно выглядеть будущее. Оно освободило ей место для него. Даже если это будущее пахнет кошачьей шерстью и потерянными стихами.

«Капли Кондиционера»

Капли кондиционера падали на Герасима с монотонным, раздражающим звуком. Кап. Кап. Кап. Каждая – как удар крошечного молоточка по натянутым нервам. Он смотрел на пустой стол напротив. Там, за перегородкой, еще вчера сидела Марианна. Теперь там только ровная поверхность, лишенная даже пылинки – уборщица постаралась. Пустота была оглушительной.

Герасим всегда считал себя человеком твердых принципов. Хороший отец двоим детям. Надежный муж, пусть и брак давно превратился в удобное, привычное сосуществование. Работа в бухгалтерии крупной фирмы была его надежной гаванью: цифры подчинялись логике, отчеты сходились, все было предсказуемо. До появления Марианны.

Она пришла полгода назад – помощницей в их отдел. Молодая, с неловкой улыбкой и слишком живыми глазами, которые заглядывали куда-то вглубь, будто искали чего-то важного. Ее неуверенность была почти физически ощутимой, как тонкая паутина. И именно она, эта уязвимость, пронзила Герасима неожиданным, острым током. Влечение. Неудобное, жгучее, совершенно невозможное. Оно пугало его своей силой и инаковостью.

«Так нельзя, – сурово сказал себе Герасим. Я не хочу. Я не предам.» Но запретный плод манил, а страх перед собственными чувствами искал выход. Выход нашелся парадоксальный и подлый. Если нельзя желать, можно презирать. Если нельзя быть рядом, можно оттолкнуть. Так легче. Так безопаснее для его хрупкого мира.

Сначала это были «безобидные шутки». «Ой, Мариш, опять отчет как курица лапой писала?» – бросал он громко, чтобы слышали соседи. Она краснела, опускала глаза, бормотала извинение. Ее смущение, вместо того чтобы охладить, лишь подстегивало его. Это был странный кайф – видеть, как она вздрагивает от его голоса, как старается стать невидимкой.

Шутки быстро переросли в колкие замечания. «Ты вообще в школе училась? Или только на красоту надеялась?» – шипел он, возвращая ей документ с нарочито грубыми пометками красной ручкой. Он ловил ее заплаканные глаза в туалете, слышал, как она срывающимся голосом говорит по телефону с подругой: «Он люто ненавидит меня, не знаю за что!» Герасим в эти моменты чувствовал не раскаяние, а жгучую, пьянящую власть. Он контролировал ее эмоции. Он был важен для нее, пусть и таким извращенным способом. Это было лучше, чем признать томительное, сладкое безумие влечения.

Кап. Кап. Кап. Кондиционер продолжал свою пытку. Герасим потянулся к кофе, но рука дрогнула. Всплыл вчерашний день.

Марианна принесла важный договор. Он, уже по накатанной, начал разносить ее в пух и прах, указывая на мелкую опечатку как на доказательство ее тотальной некомпетентности. Но что-то в этот раз было иначе. Она не опустила взгляд. Не заплакала сразу. Она стояла, бледная как стена, и смотрела на него. В ее глазах была не привычная боль, а какая-то ледяная пустота, страшнее слез.

«Вы закончили, Герасим Петрович?» – спросила она тихо, но так, что его коллеги за соседними столами замерли. В ее голосе не было ни страха, ни злости. Только мертвенная усталость.

«Закончил? Да я только начал!» – рявкнул он, чувствуя, как привычная злоба накрывает с головой, заглушая панический шепот совести. «Ты вообще понимаешь, что из-за таких, как ты…»

Он не успел договорить. Марианна медленно повернулась и пошла к окну. Огромному, панорамному, от пола до потолка. Она подошла вплотную, положила ладонь на холодное стекло. Вечернее небо за окном было кроваво-багровым.

Тишина в отделе стала абсолютной. Герасим замер, внезапно осознав, куда смотрит ее пустой взгляд. Не на улицу, а вниз. В двадцатиэтажную бездну. Сердце его бешено заколотилось, в горле пересохло. Он хотел крикнуть, схватить ее, но ноги стали ватными, язык прилип к нёбу. Эта секунда растянулась в вечность. Он увидел, как ее плечи содрогнулись в беззвучном рыдании, как она прижала лоб к стеклу.

«Марианна!» – наконец сорвался хриплый вопль начальника отдела, вскочившего со своего места. Его голос словно сбросил ее с края. Она резко отшатнулась от окна, обернулась. В ее глазах мелькнул дикий, животный ужас – не перед Герасимом, а перед тем, что она едва не сделала. Она бросилась прочь из отдела, даже не взяв сумку.

На следующий день она принесла заявление об увольнении. Лично директору. Герасим видел ее мельком в коридоре – она шла быстро, не глядя по сторонам, лицо закрытое, каменное. Она не зашла в отдел. Прошла мимо.

Кап. Кап. Кап.

Пустота за перегородкой давила теперь иначе. Не как отсутствие объекта для издевок, а как зияющая пропасть его собственной подлости. Он думал, что изводит ее, чтобы скрыть влечение. Но теперь он видел правду: он изводил ее, потому что не смел признать влечение. Он был слишком труслив, чтобы честно посмотреть в лицо своим чувствам – и слишком жесток, чтобы оставить ее в покое. Его "защита" семьи и принципов оказалась грязной ширмой, за которой прятался эгоист, получающий садистское удовольствие от власти над чужой болью.

Он открыл кошелек, чтобы достать карточку на обед. Там лежала старая фотография: он, жена, дети, все улыбаются на каком-то курорте. Счастливые. Надежные. Его гавань. Герасим долго смотрел на свое лицо на фотографии. Кто этот человек? Он больше не узнавал его. Глядя в глаза улыбающегося себя, он видел лишь холодную расчетливость того, кто довел человека до края пропасти и спрятался за ширму праведного гнева.

Кап. Капля упала ему на лоб. Холодная, как прикосновение призрака. Он резко вытер ее. Пустота вокруг гудела тишиной, но внутри Герасима кричало что-то невыносимое. Он не спас семью от мнимой угрозы. Он разрушил что-то в себе. И оставил за спиной не просто уволившуюся коллегу, а человека, который унес с собой тень его собственного падения – тень, которая теперь навсегда легла на его душу, холодная и липкая, как эти бесконечные капли кондиционера в тишине опустевшего офиса.

«В погоне за радугой»

Яна была девушкой, чья душа была соткана из лепестков роз, лунного света и строчек недописанных стихов. Она видела мир сквозь призму романтических романов, где каждая лужа была волшебным озером, а каждый прохожий мужчина – замаскированным принцем, томящимся в ожидании Ее Взгляда. Главный же символом ее мечтаний – Радуга. Не оптическое явление, а Обещание. Обещание Чуда, Настоящей Любви и Того Самого Рыцаря, который непременно ждал ее именно там, где радуга касается земли. Книги, особенно старинные, с пожелтевшими страницами, неоднократно это подтверждали.

И вот, после теплого летнего дождика, когда солнце только начало пробиваться сквозь тучи, оно случилось! Над промокшим парком вспыхнула радуга такой ослепительной яркости, что Яна ахнула, прижав руки к груди, где сердце застучало, как крылья колибри, попавшей в будильник.

«Она! Моя радуга! Мой шанс!» – прошептала Яна, глаза ее сияли решимостью, достойной покорительницы Эвереста. Отбросив в сторону книгу, которая не давала инструкций по практической погоне, она вскочила, на ходу натягивая легкую курточку цвета «утренняя заря» и сбив с ног кота Мурзика, мирно дремавшего на коврике, и бросилась в путь.

Погоня началась. Яна мчалась по мокрым дорожкам парка, ее тонкие балетки хлюпали по лужам, которые она, в порыве вдохновения, объявляла то «реками Судьбы», то «зеркалами Венеры». Радуга, коварная обманщица, играла с ней: стоило Яне приблизиться к одному концу, как другой уползал дальше, за рощу вековых дубов.

«Не уйдешь!» – мысленно кричала Яна, обходя пенсионерку с таксой, которая смотрела на нее так, будто видела галлюцинацию в полосочку. Яна представляла, как она, запыхавшаяся и невероятно прекрасная, подбегает к основанию радуги. Там, в сияющем мареве, медленно разворачивается фигура… тот самый! Высокий, статный, в доспехах или, на худой конец, в очень стильном плаще. Он протягивает руку. Музыка! Лепестки роз!

Абсурдность ситуации достигла апогея, когда Яна, пытаясь срезать путь через клумбу с только что посаженными анютиными глазками, поскользнулась на мокрой глине и совершила грациозный (как ей показалось) кульбит прямо в самую большую лужу на аллее. Не в «реку Судьбы», а в самую обыкновенную, мутную, холодную лужу. Балетки превратились в ванночки для ног, курточка «утренняя заря» приобрела оттенок «грозового неба после ливня». Идеальный образ радужной невесты испарился, как мираж.

Яна сидела в луже ошеломленная падением. Холодная вода просочилась сквозь ткань, приводя в чувство. Она подняла глаза. Радуга все еще висела в небе, но казалась уже не волшебным порталом, а обычным природным явлением, хоть и красивым. Никакого рыцаря на горизонте не наблюдалось. Только мокрый воробей, сидевший на ветке, смотрел на нее с немым вопросом: «Ну и чего ты добилась, романтичная дурочка?»

И тут поучение, как холодная капля с ветки, упало ей прямо в осознание. Громко и отчетливо.

Поучение №1. Радуга – это не такси до принца. Это свет, преломленный в каплях воды. Попытка догнать ее конец – все равно что пытаться поймать солнечного зайчика за хвост. Вы только промочите ноги и испортите балетки.

Поучение №2. Ожидая чуда там, за горизонтом, в точке схождения мифических линий, можно совершенно пропустить жизнь здесь. Пока Яна мчалась сквозь парк, гоняясь за иллюзией, она не заметила, как мимо нее прошел симпатичный парень из соседнего дома, который как раз выгуливал собаку и с интересом наблюдал за ее "забегом". Он даже хотел предупредить ее о скользкой клумбе, но она промчалась мимо, не видя ничего, кроме полосатого миража.

Яна выбралась из лужи, отряхнулась с минимальным успехом и медленно пошла домой. Она была мокрая, грязная и слегка пристыженная. Но в голове у нее прояснилось. Романтика – это прекрасно. Мечты – необходимы. Но они не должны заслонять реальный мир, где чудеса иногда выглядят скромнее: как помощь незнакомца, протягивающего платок, чтобы вытереть грязь со щеки (именно это сделал тот самый парень с собакой, догнавший ее у выхода из парка). Или как теплый чай после дождя. Или как кот Мурзик, мурлыкающий у ног несмотря на то, что его сбила с ног безумная хозяйка.

А радуга? Она медленно растворилась в небе, выполнив свою главную миссию: не привести Яну к рыцарю, а показать ей, где находится самая глубокая лужа на пути к иллюзиям. И научить смотреть не только вдаль, но и под ноги, а иногда – и по сторонам. Вдруг твой рыцарь выгуливает ретривера и уже давно улыбается тебе у скамейки, мимо которой ты в погоне за радугой пронеслась, как ураган в розовых балетках?

Яна вздохнула, оглянулась на пустое место, где сияла радуга, и улыбнулась. Погоня окончена. Урок усвоен. А жизнь, со всеми ее лужами и неожиданными встречами, продолжалась. И в ней, как знать, могло найтись место и для чуда, и для рыцаря. Только, возможно, без радужного навигатора.

«Великий Поход в Замок Чёрной Кишки»

Представьте Егора. Обычный парень. Любил пиццу "Четыре сыра" до дрожи в коленях, считал, что "диета" – это ругательство, а его кишечник был тихим, неприметным соседом, о котором вспоминали только в моменты бурной активности после тайского карри. Пока однажды терапевт, глядя на результаты анализов с выражением человека, нашедшего в супе таракана, не произнес: "Колоноскопию тебе, сынок, надо сделать! Проблемочки вижу."

Слова упали, как гильотина, отсекая все Его радости. "Колоно-ЧТО?!" – прошептал он, представляя себе огромную блестящую змею, ползущую по его внутренностям с камерой GoPro на голове. "Это как спелеология? Только внутри меня?"

Подготовка началась с Великого Голодания. День первый: Егор героически отказался от утреннего пончика. К вечеру он уже рыскал по кухне, нюхая пустые банки из-под огурцов, как заправский наркоман. "Два дня без еды?! – думал он, глядя с тоской на холодильник. – Да я умру раньше, чем этот эндоскоп меня добьет!"

Но настоящий Ад наступил с прибытием "Эликсира Очищения". Бутылка выглядела невинно, как детский сок. На вкус… Егор был уверен, что это именно то, чем демоны Люцифера промывают грешникам мозги. Солёно-сладкая жижа с послевкусием прокисшего моря и пластика. "Выпейте за вечер два литра!" – весело подмигнула инструкция. Егор выпил первый стакан и понял: война объявлена.

"Эликсир" действовал с беспощадной эффективностью древнеримского акведука, прорвавшего плотину. Его квартира превратилась в поле боя, где единственным стратегическим объектом стал белый трон. Егор метался между кухней (где стоял второй литр проклятого зелья) и санузлом с частотой метронома на скорости. "Я – вечный двигатель! – бормотал он, чувствуя себя пустой, но невероятно чистой трубой. – Мои кишки сияют, как новенький унитаз после "Доместоса"!".

Утро Х. Клиника. Стерильный холод, запах антисептика и надежды, растоптанной тысячами таких же, как он. Медсестра вручила ему комплект одежды: "Разденьтесь, наденьте это". "Это" оказалось подобием хирургического халата, но с одним принципиальным отличием – сзади зияла огромная дыра, приглашая вселенский холод и чувство глубокой уязвимости. "Элегантно, – подумал Егор, чувствуя, как его пятая точка обнимает мироздание. – Дизайнер явно вдохновлялся портьерами для сарая".

В кабинете его ждал Доктор. Человек с глазами, видевшими столько человеческих недр, что его уже ничего не удивляло. Рядом стоял Аппарат. Гибкий шланг с камерой и фонариком на конце. Егору он показался Ктулху в миниатюре, готовым к исследованию глубин. "Ложитесь на бок, подтяните колени к груди", – скомандовал Доктор с уровнем эмойий робота-пылесоса.

"Пожалуйста, не включайте Wi-Fi у этой штуки, – умоляюще прошептал Егор, представляя, как его внутренности транслируются на Рутьюб в прямом эфире. – И проверьте, нет ли у неё аккаунта на ВК Видео. Моя кишка не готова к славе".

Доктор фыркнул. "Расслабьтесь". Как будто это возможно, когда тебе в святая святых вставляют холодную, смазанную чем-то скользким технологическую гадюку! Егор зажмурился. Он чувствовал, как шланг скользит внутрь, неспешно, как турист в музее. "Сейчас будет немного дискомфортно при повороте", – предупредил Голос Доктора где-то издалека.

"Дискомфорт"?! Это было похоже на то, как если бы внутри него развернулся целый грузовик с мебелью! Егор вцепился в край кушетки. "Ох… Ох… Ох-хо-хо! – застонал он на все лады. – У вас там… руль есть? Может, сигналю, когда надо поворачивать? БИП-БИП!"

"Дышите глубже", – был единственный ответ. Егор пытался. Он представлял себя на пляже. Но пляж почему-то был заполнен крошечными докторами с камерами, снимающими репортаж: "Мы в долине Егора! Видите эти причудливые изгибы? Изумительный рельеф! А вот и полип, похожий на гриб-сморчок! Ставьте лайки!"

"Интересно, – мелькнула абсурдная мысль в Егоровой голове, – а что думает моя кишка? Наверное, она сейчас в шоке: "Чёрт возьми, Борис! Я тебе говорил, что он опять налопался того острого! Смотри-ка, непроходимый участок фастфуда 2022 года! Музейный экспонат!"

Процедура длилась вечность и пять минут одновременно. Когда Ктулху наконец извлекли, Егор почувствовал себя опустошенным, но странно… просветленным. Он лежал, глядя в потолок, пока воздух, закачанный внутрь для лучшего обзора, устраивал в его животе тихий, но выразительный джазовый концерт.

"Всё в порядке, – сказал Доктор, протягивая ему пару снимков. – Полип один удалили, отправили на анализ. В основном – здоровая, но несколько живописная слизистая. Особенно в районе перехода в сигмовидную кишку. Напоминает барокко".

Егор смотрел на снимки своего внутреннего мира. Это было похоже на фотографии подводных пещер или, возможно, поверхности какой-то странной розовой планеты. "Вау, – прошептал он. – Это… внутри меня? Похоже на декорации к плохому фантастическому фильму категории Б".

Выходя из клиники, чувствуя себя легче, но все еще с оркестром в животе, Егор сделал глоток воздуха. Мир казался ярче.

"Главное открытие, – философски размышлял он, шагая к автобусной остановке, – не то, что у меня там всё более-менее в порядке. А то, что сантехники – вот настоящие герои нашего времени! Они тоже лезут в темные, неприятные места с фонариками и инструментами, чтобы всё починить. И им за это платят. А мне – только снимки в стиле "розовое барокко" и ощущение, что я только что пережил личный апокалипсис".

Он вздохнул. Жизнь продолжалась. И первым делом он купил себе самое большое яблоко в ларьке. Надо же как-то начинать заполнять чистые, сияющие просторы своего внутреннего Замка Чёрной Кишки. Но, возможно, на этот раз – чуть более осознанно. Хотя бы до следующей пиццы.

«Возвращение Капитана Недоперекопа, или Любовь в Эпоху Говорящих Сурков»

Дождь стучал по жестяной крыше сарая, где Мияна разбирала старые ящики. Пахло пылью, прошлым и немного голубиным пометом. В руке она сжимала смятую записку, доставшуюся ей три года назад от почтового голубя «Молния-7»: «Погода хмурая. Голуби бунтуют. Сержант Петрович подозревает кротов в сговоре с дождевыми червями. Держись. Твой Кэп». Подпись – клякса, напоминавшая то ли танк, то ли перевернутый чайник.

Капитан Недоперекоп. Семен. Человек, чьи обещания всегда имели вкус «потом», а планы рождались с приставкой «стратегически возможно». Он ушел на СВО полтора года назад. Их связь – редкие, пробивающиеся сквозь помехи звонки, обрывки сообщений, доставленных то ли спутником, то ли аистом – была таким же абсурдом, как и их недоговоренные чувства. Мияна хранила все: фото танка, увязшего в цветущих подсолнухах («маскировка под агрономический объект!»), фото своих оладий, вылитый его профиль с торчащими в стороны усами из сметаны, и сотню магнитов на холодильник в форме гильз, которые он как-то прислал ящиком с надписью «Сувениры для Мирного Времени».

И вот он возвращался. Не героем на броне, а особым образом. Сообщение пришло не от него, а от сурка по имени Василий, который явился на ее порог с рассветом, встал на задние лапы и, нервно подергивая носом, прокричал: «Тревога! Капитан приближается! Скорость – две черепахи в припадке оптимизма! Транспорт – объект „Радужный Гром“! Приготовь огурцы!» После чего сурок стащил с веранды ее левый резиновый сапог цвета грозового неба и скрылся в кустах смородины.

Мияна не сомневалась ни секунды. Абсурд был их родной стихией. Если Семен возвращался с дивизией говорящих сурков на раскрашенном тракторе – значит, так и надо было встречать. Феерией.

Она мобилизовала все ресурсы, какие только смогла! Семь пар баянистов-близнецов, найденных по объявлению «Нужны синхронные руки для синхронного безумия». Они репетировали «Калинку-малинку» в стиле диско под ее балконом, вызывая у соседей смесь ужаса и желания пуститься в пляс.

Старые чемоданы, память о его вечных «возможных отъездах», веники как символ невыметенного прошлого, гирлянды из перегоревших лампочек и тот самый ящик от магнитов-гильз. Получилось шатко, безумно и очень символично.

Шедевром кулинарного абсурда стал торт Глобус диаметром в метр. Антарктида – из жирной, душистой селедки. Европа – из воздушного безе, Азия – из розового марципана, Америку слепила из пряничного теста, а Австралию увенчала фигуркой кенгуру из слоеного теста. Океаны – голубое желе. Они колыхались, как живые, грозя обрушить хрупкий миропорядок континентов.

Костюм «Богиня Победы» по версии Мияны выглядел так: платье, склепанное из рулонов кухонной фольги, сверкающее под редкими лучами солнца. На ногах – один сапог грозового неба. На голове – венец из маринованных огурцов, нанизанных на проволоку. «Твой вечный паек, Капитан!» – шептала она, ловя в фольге свое искаженное, сияющее отражение.

И вот, под первые, еще неуверенные аккорды диско-«Калинки», на дальнем конце улицы показался Объект «Радужный Гром». Это был трактор «Беларусь» неопределенного года выпуска, но определенно переживший несколько апокалипсисов. Он был выкрашен во все цвета радуги, а также в несколько цветов, которых в природе не существовало. Из его трубы валил дым цвета заката над химическим заводом. И он «мычал». Громко, надрывно и на мотив «Катюши». На крыше кабины, как адмирал на мостике, восседал сурок Василий, гордо держа в лапах украденный сапог. А за рычагами, в залатанной, выцветшей форме, с лицом, покрытым дорожной пылью и улыбкой до ушей, сидел Он. Капитан Семен Недоперекоп. На голове вместо каски – красивая спелая дыня.

Трактор, рыча и мыча, подкатил к арке из чемоданов. Музыка сперва стихла, потом грянула с утроенной силой, но вразнобой: одна пара близнецов выдавала туш, вторая – ламбаду, третья – частушки про «картошку в мундире». Семен выключил двигатель. Мычание сменилось шипением пара. Он спрыгнул на землю, поправил дыню на голове и замер, увидев Мияну.

Она стояла, сияя фольгой под пробивающимся солнцем, в венце из огурцов, с одним сапогом, посреди арки, ведущей в ее маленький, безумно подготовленный к его возвращению мир. За ней колыхался селедочный торт-глобус.

– Мияна? – его голос был хриплым от дороги и невероятности зрелища. – Ты эволюционировала в космического посланника? Или это новая тактика маскировки под новогоднюю елку?

– Капитан Недоперекоп! – ее голос дрожал, но звучал четко. – Докладываю: объект «Встреча» активирован! Кактус «Генерал Фуражка» дал побег длиной в метр семьдесят! Торт-глобус требует срочного разоружения – Антарктида из селедки проявляет сепаратистские настроения! А сурок Василий… – она указала на крышу трактора, – …присвоил стратегический объект – мой сапог!Мияна сделала шаг вперед, фольга звенела, как рыцарские доспехи.

В этот момент из люков, кабин и даже из-под сиденья трактора посыпались сурки. Услышав хаотичную музыку, они мгновенно организовали нечто среднее между флешмобом, лезгинкой и ритуальным танцем с сапогом. Василий лихо отбивал чечетку на крыше кабины.

Семен рассеянно смотрел на танцующих сурков, на оркестр близнецов, сбивающихся с ритма, на кренящуюся селедочную Антарктиду. Потом его взгляд вернулся к Мияне. К ее глазам, сиявшим из-под огуречного венца. В них не было ни капли сомнения. Только ожидание, смешанное с безумной радостью этого момента.

Он снял дынную каску. Шагнул к ней. Его сапог увяз в марципановой Азии, которая поползла с торта на землю. Он не обращал внимания. Он взял ее руки – холодные от волнения и живые внутри.

– Мияна, – начал он, и его голос вдруг обрел невиданную твердость, заглушая и мычание трактора, и диско-частушки. – Все эти годы координаты моего сердца вычислялись с погрешностью в тысячу километров. Я рыл окопы, строил мосты, прятался за дымовой завесой. – Он сжал ее руки. – Но теперь стратегическая задача пересмотрена! Окончательные координаты – здесь! В эпицентре этого урагана из чемоданов, сурков, огурцов, селедки и тебя, Богини в фольге и одном сапоге!

– Моя единственная, пожизненная задача – не докопаться до смысла этого безумия, а быть в нем! С тобой! Приказываю себе: любить эту женщину так, как будто она – последний сухарь в осажденном буфете мира! Без выходных и перерывов! Постоянно! Немедленно! Сию секунду!Он сделал паузу, глотая воздух, смешанный с запахом безе, маринада и солярки.

Мияна вскрикнула. Слезы брызнули из глаз, оставляя блестящие дорожки на щеках. Она не пыталась их смахнуть.

– Капитан… – прошептала она. – А как же кроты-диверсанты? А танк в подсолнухах? А Генерал Фуражка? Он же теперь…