В мире Богов и Чудовищ

Узкая комната была чужой. Окно напротив закрывала тяжёлая, изъеденная молью занавеска. Рядом стояло медное корыто с поцарапанными краями, придающее комнате холодную пустоту. Рваная бумажная ширма едва скрывала купальню. Я видела корыто так же ясно, как узкую кровать под собой. Рядом стояла ещё одна кровать, а между ними — плесневелый столик. В воздухе витали пыль и запах застоявшейся похлёбки, но в груди расцвела надежда. Эта комната была больше, чем всё, что у меня когда-либо было. И я была жива.

Но голос Мора эхом отозвался в голове: «Я ещё не закончил с тобой». Надежда увяла, лепестки осыпались в желудок, превратившись в свинец. Что ещё он мог от меня хотеть? Ничего хорошего.

Я не доверяла отрокам, тем более богу. Моё Чудовище знало жестокость лучше меня. Иногда оно питало мой голод, тянуло во тьму. Я отогнала эти мысли, протирая глаза. Сон звал обратно на скрипучую кровать, но я заставила себя встать, расправив плечи.

— Ты проснулась? — раздался усталый голос.

— Мила? — я собрала силы.

— Дарина!

Дверь, скрытая в тёмном углу, распахнулась. Поток духов на миг заглушил затхлый запах. Мила стояла в проёме, её лицо смягчилось от облегчения, но глаза наполняла печаль. Она шагнула ко мне, и её сильные руки обняли меня.

Я не любила объятия. Мила знала это и уважала. Но сейчас она, должно быть, боялась за меня, пока я была без сознания. Я не ответила, руки остались прижатыми к бокам.

— Я думала, ты не проснёшься, — её голос заглушали мои немытые волосы. Слёзы дрожали в её словах. — Я пыталась тебя разбудить, Дарина. Ты спала целую вечность…

— Ладно, ладно, — пробормотала я, вырываясь. — Я тоже рада тебя видеть.

Она бросила испепеляющий взгляд, но отпустила и отступила. Я выдержала бы любой взгляд, лишь бы избежать новых объятий.

— Вечность? — переспросила я, глядя на кровать. Усталые кости молили вернуться в постель. — Сколько это в реальном времени?

— Три дня.

Её пальцы дёрнулись, будто она снова хотела меня обнять. Я упала на изножье кровати, вне её досягаемости, и посмотрела с усталостью, что сковывала тело.

Мила села на свою кровать, наши колени почти соприкасались.

— Расскажешь, что происходит? — спросила она. — Почему мы здесь? Почему живы? Что за дверью?

— Ночные горшки за дверью, — ровным голосом ответила она, но тут же добавила: — И да, я имела в виду всё. Почему мы живы, почему в этой комнате, а не под мечом палача?

— Я спала три дня, как ты сказала, — пожала я плечами, веки тяжелели. — Откуда мне знать?

Я не была уверена, хочу ли знать.

— Никто ничего не говорит, — фыркнула она.

— Кто приходил? — спросила я, борясь с темнотой, что тянула в сон.

— Служанка дважды в день опорожняет горшки. Другая, побогаче, проверяла тебя, когда приносили еду.

— Каспар?

— Не видела его с тех пор, как он принёс тебя и потащил меня сюда.

— Ублюдки, — пробормотала я. — Все они.

Мила вяло кивнула, в её глазах застыло уныние. Тишина повисла между нами, тяжёлая и жуткая. Мила нарушила её:

— Это тот момент, где мы даём друг другу надежду. Составляем план побега.

Моё лицо потемнело. Надежды не было — я видела это в отражении пыльной вазы на столе. Мои фиолетовые глаза казались серыми, как всё вокруг. Побег был невозможен.

— Есть идеи? — спросила я, чтобы поддеть её.

Мила молчала. Со вздохом поражения я поднялась и подошла к занавеске. Она оказалась тяжелее, чем я ожидала. Вид из грязного окна разочаровал: костяной холм, в который был врезан дворец, и узкая щель, где пролетали вороны.

— Мы в ловушке, — отчаяние сдавило грудь. Пальцы скользнули по занавеске, рука повисла. — Между дверью и сплошной стеной холма.

— Дверь тоже заперта, — пробормотала Мила.

— Будь всё проклято, — выдохнула я.

Я отвернулась от окна, радуясь лишь уединению ночных горшков. Дома мы делили горшок в главной комнате, если было слишком темно или сыро идти в сад. Я потащилась к двери, желая спрятаться в чулане. Не для горшка — для слёз.

Я провела там достаточно времени. Когда слёзы иссякли, я вернулась и увидела двух служанок. Одна наполняла корыто, другая оставила у кровати стопку белых коробок, перевязанных красными лентами. Мила слонялась рядом, её рыжие кудри были покрыты грязью и кровью. Ей, как и мне, нужно было больше, чем купание, чтобы смыть боль.

Мы переглянулись. Мои глаза выражали подозрение, её — ответ.

— Идолопоклонники, — прошептала она.

Идолопоклонники — смертные, добровольно служившие во дворце. Я знала о них мало, но видела их монотонность. Служанки не сказали ни слова и не подняли глаз. Заперев дверь, они ушли.

Мила не дала мне спорить о том, кто моется первой. Она забралась в корыто, скинув платье. Я скривилась, бросив язвительный взгляд. Кровь была на моём лице, а у неё — лишь в волосах.

Вздохнув, я обратилась к коробкам. На верхней лежала записка с подписью: «Бог Мор». Сняв ленты, я подумала о замужестве, обязательстве, доступности. Осторожно открыла коробку, ожидая брызг яда. Ничего. Внутри, под слоем белых и красных лепестков роз, лежали ботинки.

— Что там? — спросила Мила.

— Ботинки, — угол рта опустился. — И лепестки роз.

Я вытащила ботинок. Жемчужно-белая кожа ласкала пальцы, алые шнурки с рубинами блестели.

— Этого не может быть, — пробормотала я.

Мила выпрямилась в корыте, нахмурившись.

— Зачем ему присылать ботинки?

Я засунула ботинок обратно и открыла другие коробки. Лепестки разлетелись, как блёстки на вечернице. Во второй лежали фиолетовые чулки и кружевное бельё, мягче всего, что я трогала. Последняя коробка, шире кровати, заставила затаить дыхание. Я не осмелилась коснуться содержимого грязными руками.

Чёрная накидка с серебряной нитью, короткая, с длинными рукавами. Под ней — тёмно-сиреневое платье с корсетом, разрезающим талию. Юбка без подъюбника, из слоёв плотной и прозрачной ткани, открывала ногу до бедра. Щёки запылали. Даже танцевальные наряды не обнажали столько кожи.

Я подняла коробку, показывая Миле.

— Зачем? — только и сказала она.

Точно. Зачем одевать меня в роскошь, если он всё равно меня убьёт? «Я ещё не закончил с тобой». Время близилось, и моя кровь украсит эти наряды.

Мила погрузилась в воду.

— Пустая трата.

Её честность, резкая и прямая, была причиной нашей дружбы. Мало кто на Малой Муксалме выносил меня, даже семья. Наша дружба была натянутой, но Мила никогда не выдавала мою тайну. Я рассказала ей о смерти мамы и своей вине, и она молчала. За это она была здесь, обречённая моим проклятием.

Когда Мила закончила, вода остыла. Я быстро умылась, холодная вода вызвала мурашки. Мытьё в чужой грязи не казалось чистым. Служанки принесли ужин — рисовую кашу и свинину. Мясо, незнакомое мне, стало любимым. На острове мы ели рыбу, птицу, грибы, ягоды и импортную пшеницу. Свинина была открытием.

Мила уснула, оставив меня в тёмной комнате. Я перебирала коробки, перечитывала записку Мора, смотрела на ворон за окном. Усталость сковала тело, но сон не шёл. Я ворочалась, слушая храп Милы, ожидая, что Каспар или Ведагор ворвутся и убьют меня.

Когда усталость одолела, дверь распахнулась. Три служанки вошли, чтобы разбудить меня.

Глава 8

Служанки заставили меня принять дары Мора — колючую верёвку на шее. После уговоров Каспара об уместной одежде я чувствовала себя уязвимее, чем когда-либо, шагая за двумя молчаливыми стражниками. Их плетёные доспехи поверх простой одежды выдавали в них смертных. Моя прозрачная юбка развевалась, обнажая ногу до бедра, прикрытую лишь сиреневым чулком. Я не пыталась прикрыться, слишком занятая подолом накидки, что едва прикрывала декольте.

Платье было великолепным, но на мне — неправильным. Волосы, зачёсанные в пряди, падали на спину. Мне следовало заплести косу, как подобает заключённой и незамужней девушке, но выбора не было. Плюнуть на дары Мора и надеть лохмотья с судна? Это не сулило ничего хорошего.

Мы прошли центральный зал и узкие коридоры. Я заметила отроков с коллекционными карточками и шёпот из-за колонн. Через полчаса я поняла, что ботинки Мора — из облаков и перьев. Мои ноги не болели.

Стражники оставили меня у кремовых дверей в конце зала, вдали от покоев смертных. Одна дверь была приоткрыта, из щели лился бледный свет. Я толкнула её, и вспышка света залила зал, будто в комнате жило солнце.

Зал был потрясающим. Арочный потолок взмывал выше парусов судна. Вся столица Асии могла уместиться здесь дважды. Колонны из мрамора, украшенные бриллиантами и золотыми лентами, вырастали из пола. Стены покрывали портреты богов в рамах из цветных кристаллов. Под ними — столы и святыни. Это была комната поклонения.

Я обошла ближайшую стену, изучая портреты. Некоторые богов я узнала по табличкам мамы с легендами и набросками. Здесь изображения были точнее и двигались, как карточки отроков. Богиня Макошь в золотом рогатом уборе смотрела резко. Она была хозяйкой перехода в Иной мир. Я поспешила к следующей.

Богиня Лада, любовь и плодородие, окружённая свечами и подношениями. Богиня Мания улыбнулась, и сердце заколотилось от безумных мыслей. Её портрет внушал страх — она доводила до гибели души. Даже боги боялись её. Я задрожала и шагнула к следующему.

Белобог. Отец отцов. Прабог, даровавший жизнь. Его добрые глаза и жестокая улыбка вызвали благоговение. Я вытащила жемчужину из браслета и опустилась на колено, положив её на переполненную святыню. Портрет склонил голову, благодаря. Если существовал бог добродетели, это был он.

Некоторые портреты игнорировали, другие пугали или насмехались. Я шла, избегая злых богов, пока не нашла его. Мор. Он смотрел сверху вниз, будто ждал меня. Его лицо выражало лёгкое любопытство, зияющую бездну вечности. Святыня пестрела подношениями: алые яблоки, драгоценности, одежда, пряди волос. Свечи мерцали малиновым и чёрным. Его дары были обильнее многих, но рядом один портрет был пуст. Обожжённое лицо, выцветшие края рамы. Ни свечей, ни подношений.

— Призрак, — слово сорвалось с языка.

Запретное имя. Преступление, караемое смертью в костре над горами богов.

— Предатель, — раздался шёлковый голос за спиной.

Я обернулась, насторожившись. Каспар. Но он не держал цепей, его взгляд не был угрожающим. Он приближался, глядя на обгоревший портрет.

— Бог, которого забудут, — сказал он. — Но у тебя есть дела поважнее затерянных историй.

Его взгляд стал резким. Он жестом велел следовать. Я пошла, чувствуя, как кожа покалывает от осторожности.

В центре зала стоял гранитный стол с предметами, не вписывающимися в поклонение: ожерелье с зелёным камнем, порошок в чаше, кинжалы с потёртыми рукоятями. Усталость измотала меня.

— Что ещё от меня нужно? — спросила я. — Я вернула твою силу. Рассказала Мору всё. Чего ты хочешь?

Каспар остановился у стола, не отвечая. Его рука в перчатке зависла над ожерельем.

— Мырзека, как ты, ждёт две судьбы, — сказал он. — Смерть или… содержание. — Слово прозвучало осторожно.

Паника сжала грудь.

— Содержание? Как птицу в клетке?

Он молчал, обходя стол. Всё обрело смысл: подарки, комната, служанки, то, что я жива. Пока жива.

— Что я могу для него сделать? — слова вырвались шёпотом. Паника вспыхнула. — Неужели я… отр…?

Я не могла спросить. Это было нелепо, высокомерно. Каспар уловил мысль.

— Отрок? — его насмешливая улыбка заставила щёки запылать. — Нет. Отроки рождаются из части создателя, высоко над луной, неся их душу.

Может, поэтому отроков мало. Сила богов ограничена, как жизнь матери, рождающей детей.

— Отроки — дети богов, — продолжил он, теребя рукопись. — Ты рождена смертной. Ты не отрок.

Я сглотнула, ломая пальцы.

— Тогда кто я?

— Я сказал. Ты, Дарина, мырзек.

Мерзость. Сердце сжалось. Я не приблизилась к разгадке.

Разочарование накрыло, плечи опустились, как у брошенной марионетки. Каспар отложил рукопись.

— Мы здесь не для твоих вопросов. Сегодня ты будешь обучаться.

— Обучаться? — лицо сморщилось.

— Дрессированные животные живут дольше, — мрачно сказал он.

Я побледнела. Он толкнул через стол ожерелье и кольцо.

— Начнём.

«Обучение» оказалось расплывчатым. Каспар велел держать рукопись и ожерелье и «делать то, что делаю». Никаких объяснений. Я швырнула предметы на стол, запустив пальцы в волосы.

— Как я должна знать, что делать, если ты ничего не говоришь?! У меня нет опыта!

Чудовище рвалось наружу. Я закрыла глаза, успокаиваясь. Контроль слабел с каждым разом.

— Ещё раз, — резко приказал Каспар.

— Попробовать что? — прорычала я. — Держать этот хлам ещё часы?

— Делай, что делаешь, — прошипел он, и его глаза сверкнули янтарём.

— Ладно, — мужество испарилось, голос стал писком.

Я схватила рукопись. Вспомнила: сила Каспара ощущалась как мёд. В Миле — как влажная булочка. Коридор к гостиной Мора пах мёдом. Я вдохнула и кивнула себе. Я могу. Наверное. Закрыв глаза, я потянулась к рукописи. Не мёд. Чернила, смерть, пыль времени. Бесполезно.

Я бросила рукопись, встретив взгляд Каспара.

— Я чувствую силу, но она тёмная. Слишком тёмная, чтобы разглядеть.

Объяснять было утомительно. Чудовище жаждало ударить его. Но я уловила движение у входа. Мор. Его жестокий взгляд заморозил кости. Он скользнул глазами по моему наряду, затем впился в лицо.

— Слабая.

Одно слово разорвало меня. Слёзы защипали глаза, я опустила взгляд. Он ушёл, сапоги стукнули по мрамору. Портреты замерли. Каспар заговорил тихо:

— Некоторые никогда не получат одобрения, но ищут его всю жизнь. Это наша движущая сила. Помни, кто они. Не родители, не возлюбленные. Из всех творений они меньше всего заботятся о смертных.

Глава 9

Служанки, врывавшиеся с тележками, нагруженными завтраком и свежими ночными горшками, всё ещё выбивали меня из колеи. Дома я вставала с первыми лучами солнца, глотала недоваренную кашу и запивала её жидким чаем с едва уловимым ароматом, прежде чем бросаться к делам. Здесь всё делали за меня.

Этим утром горничные настояли, чтобы я мылась первой. Мила, надувшись, сидела на своей кровати, пока старшая служанка втирала в мои волосы мыльную жидкость с запахом лаванды и мёда. Ощущение было восхитительным. Не стану лгать: быть пленницей бога, возможно, не так уж плохо. По крайней мере, пока.

Когда я вытерлась и накинула мягкий халат, Мила заняла моё место в остывшей ванне. Никто не мыл ей волосы. Служанка молча повела меня к кровати, где возвышалась новая стопка коробок, перевязанных алыми лентами.

— Ещё платья? — устало спросила я, взглянув на старшую служанку у двери.

Она не ответила, опустив глаза в грубый красный ковёр, будто он скрывал тайны дворца. Я опустилась на колени перед коробками, подавляя желание тут же их распотрошить. Слишком много чужих глаз следило за мной, и я не хотела, чтобы слухи о моём нетерпении дошли до Мора. Успокоив дрожащую руку, я потянулась к конверту, засунутому под алую ленту верхней коробки. Моё имя было выведено изящным курсивом бордовыми чернилами, похожими на запёкшуюся кровь. Я поднесла конверт к носу, проверяя.

Чернила. Определённо.

Разорвав алую печать с клеймом Мора, я нашла два письма. Первое было кратким:

«Здесь ты должна носить защиту».

Я нахмурилась, перечитав строки. Смысл не прояснился. Взгляд скользнул к маленькой коробочке, с которой пришёл конверт. Откинув крышку, я вздрогнула: обесцвеченные лепестки роз хлынули на пол, один попал в рот. Выплюнув его, я заглянула внутрь. Пара перчаток цвета слоновой кости, тонких, как вторая кожа. Пробормотав что-то невнятное, я отбросила первое письмо и решила вскрыть остальные коробки, пока служанки не ушли. Они уберут лепестки и аккуратно сложат подарки в ветхий шкаф в углу.

Так я себя убеждала.

Новые коробки оказались тяжелее. Чем глубже я копалась, тем больше находила: платья, кружевное бельё, чулки, сапоги. А ещё — брюки до щиколоток: чёрные, пепельно-серые и белее морской пены. Блузки, пальто — всё в чёрно-красной гамме Мора. Но настоящие сокровища ждали в самой громоздкой коробке на дне.

Хлопковые одеяла, пуховые покрывала, мягкие подушки, на которых можно утопить голову. Достаточно, чтобы поделиться с Милой. Я была довольна. Для пленницы я получала слишком много. Даже Чудовище внутри мурлыкало, умиротворённое дарами. Странно, но подарки, кажется, укрощали его.

Жаль, что я прочла второе письмо. Лучше бы я отложила его, насладившись коробками, прежде чем слова Мора отравили настроение:

«Каспар передал мне твою просьбу. Дверь твоих покоев останется незапертой. Твоя подруга может бродить по коридорам смертных, но ни шагу дальше. Поскольку это твоя просьба, ты несёшь за неё полную ответственность. Не заставляй меня сожалеть об этом, Дарина. Это будет роковой ошибкой».

Свинцовый комок рухнул в желудок. Я оглянулась на Милу, плещущуюся в ванне. Если она натворит глупостей, расплачиваться придётся мне.

Незапертая дверь была благом для Милы — она уже ушла бродить по коридорам смертных. Но для меня это означало новые испытания. Утром стражники не явились, чтобы сопроводить меня в зал поклонения на очередную тренировку. Вместо них служанка принесла записку: «Надеюсь, ты помнишь дорогу». Почерк был резким, с кривыми линиями — не Мора, а Каспара. Я представила, как он ждёт меня среди угрюмых портретов, постукивая сапогом от нетерпения.

Найти центральный зал оказалось сложнее, чем я думала. Трижды свернув не туда, я возвращалась, пока наконец не вышла к знакомым колоннам. Но дальше путь запутал меня окончательно.

Я оказалась в заброшенном коридоре, пропитанном затхлостью. Чёрные стены, покрытые паутиной, хранили следы былой роскоши. Пыльные комки прятались под истлевшими шёлковыми портьерами, некогда тёмными, как ночь. Грязные окна не пропускали света, и воздух пах плесенью и забвением. Разум подсказывал развернуться, но что-то тянуло вперёд — неясное, как шёпот в костях. Чудовище ожило, почуяв родство с этой пустотой. Коридор был домом и одиночеством одновременно.

Пощипывая край перчатки, я двинулась к чёрной статуе, маячившей в тенях. Я уже опоздала к Каспару, но ноги не слушались. Здесь страхи — смерть, боль, угроза Мора — растворялись в пыли. Волна свободы захлестнула меня. Я хотела остаться в этом заброшенном месте навсегда.

Что манило меня? Тени, обвивавшие, как любовники? Тьма, больная пустотой? Пыльный воздух, от которого щипало глаза? Уйти казалось предательством — в сердце зияла дыра, которую могли заполнить только эти грязные стены.