Правда в Пламени

Не было бы дорого – я бы удивился… Всего за одну атаку в такое превратить мой любимый корабль…

– …и, как видишь, капитан, тут нужна не просто вырубка, а тонкое магическое вмешательство! – размахивал руками Бартоломью, его брюхо колыхалось под запачканной робой. – Сия ледяная структура проникла в самые поры древесины! Требуется эликсир огненной саламандры, порошок солнечного феникса…

– Режь правду-матку, Барт, сколько? – прервал я его, чувствуя, как в кармане сжимается тот самый ледяной осколок.

Пока ремонтник складывал цифры, от которых заныли виски, я невольно прислушался к разговорам на причале. Сквозь гомон порта и скрип канатов до меня долетели обрывки фраз:

– …слыхал про заблудших душ этого года? – говорил коренастый грузчик, перекатывая бочку. – В Академии их держат, под замком…

– Ага, – подхватил его тощий напарник, сплевывая. – Одна так вообще огненная, рассказали еще, что Шварц аж дым из ушей пускает, когда их имя вспоминает…

– Габриэль их пасёт, ни на шаг не отходит…

Сердце ёкнуло. Словно пазл сложился. Чужая в этом мире, как когда-то был чужой я в стенах отцовского поместья, задыхаясь от условностей и ожиданий.

Это объясняло всё – и её растерянность, тщательно скрываемую под маской холодного спокойствия, и неловкость, с которой она не знала наших простейших порядков, и ту глухую, щемящую боль одиночества, что я увидел в её глазах у костра, когда она говорила о своих страхах. Она была птицей в позолоченной клетке Академии, запертой для её же – безопасности и изучения.

А я был тем, кто когда-то выбрал небо. Пусть и пиратское, пусть и воняющее дешёвым ромом и солёным ветром, но своё. Свободное.

– …ну, капитан? – Бартоломью прервал мои мысли, уставившись на меня ожидающим взглядом. – Решайся. Или твой корабль так и останется украшением порта?

Я отвёл взгляд, снова глядя в сторону Академии. Теперь её шпили казались не просто частью пейзажа, а стенами тюрьмы. И где-то за ними была она. Моя ледяная миледи. И капитан Фитц никогда не оставлял ценный груз в руках врага. Даже если этот – груз – женщина с драконом и ледяным сердцем, которое, возможно, нуждалось в оттаивании.

– Эй, Фитц, старина! – раздался хриплый оклик, и костяная рука, испещренная татуировками якорей, тяжело опустилась на мое плечо. Это был Гарг, капитан – Морской Ведьмы, от которого несло дешевым ромом и селедкой. – Слыхал, какая шхуна на горизонте? Через две недели уже Игры Львов! Говорят, в этом году не только Академия своих юнг покажет, но и Пески своих принцесс везут в караване. Особенно любопытно глянуть на ту… огненную чертовку, танцовщицу с Песков, – Он громко хрюкнул, подмигивая так, будто у него начался припадок. – Может, и твоя ледяная акула появится, а? Греться захочет! Только смотри, не обожгись, капитан!

Игры Львов. Одно из пяти пиршеств в Трутхайме, когда город погружается в безумие фейерверков, официальных турниров между студентами и уличных драк. Идеальное время, чтобы потеряться в толпе. Или найти кого-то.

– Посмотрим, – отмахнулся я, делая вид, что меня больше интересует щель в палубе. – Мне бы свой старый корыто с мелей снять сначала. Да и с огнем, даже праздничным, шутки плохи – можно и бороду подпалить.

Но в голове уже зажглась искра. Отчаянная, безумная идея. Игры Львов… Все эти земные крысы будут пялиться на фейерверки и на ту огненную бестию. Никто не заметит, как в суматохе исчезнет девушка с белыми парусами вместо волос. Я представил, как она идет по освещенной площади, а этот чертов эльф Габриэль, как тень, следует за ней по пятам. Вот он что-то ей шепчет на ухо, а она улыбается… Черт побери! Ревность ударила в виски, как удар абордажного крюка. Я бы подошел сзади, пока этот мажорный пень уставился на фейерверки… Одна рука на ее талии, другая – на губах.

– Тише, миледи, – прошептал бы я, чувствуя, как дрожит ее тело. – Или вы хотите, чтобы весь экипаж увидел, как пират похищает жемчужину Академии?

Я бы затащил ее в темный переулок, прижал к стене… Черт. Этот сладкий план похищения сводил с ума. И мысль, что этот вылощенный эльф может трогать ее, вызывала во мне желание пустить его корабль на дно.

Договорившись с Бартоломью и отдав ему аванс (что стоило мне половины последней добычи), я поднялся на капитанский мостик. Барнаби уже ждал меня, развалившись в моем кресле с видом полноправного владельца Сиренары.

– Ну что, капитан? – спросил он, разглядывая свой хвост. – Готовишься к балу? Пойдете на Игры Львов, будете танцевать с своей ледяной абордажницей? Или, может, этот эльфийский шкет уже успел поднять свой флаг на вашей территории?

– Заткни свой трюм, Барнаби, – проворчал я, глядя в сторону Академии. – Иначе сегодня ужинать будешь червями.

Она там. За этими стенами, под присмотром этого… этого Габриэля. Эльфа, который смотрел на нее так, будто она его личная карта сокровищ. А я здесь, с своим разбитым судном, пустыми карманами и осколком ее магии в руке. Сын генерала, променявший фамильную саблю на абордажный топор. Отец… Он бы фыркнул с презрением. Ввязался в драку из-за девчонки, Фитц. Да еще и заблудшей. Позор нашему роду.

Но стоило мне закрыть глаза, как я снова видел ее. Не ледяную королеву, а ту девушку у костра. Я представлял, как сорву с нее все эти мантии, как распущу ее белые волосы… Черт, это все еще чары сирен. Должны быть. Нет другого объяснения моему вожделению.

Нам нужно встретиться, тогда это чувство покинет меня, ведь без остатков этой магии сирен я должен возненавидеть ее, а не желать так страстно прикоснуться и услышать еще абсурдных фактов о ее прошлой жизни.

–Ладно, миледи, – прошептал я, разжимая ладонь. Ледяной осколок сверкал в лучах заката. – Игра только начинается. Посмотрим, чей флаг взовьется на вашей мачте.

И впервые за долгие годы я чувствовал не просто азарт, а дикое, всепоглощающее желание доказать и ей, и этому эльфу, и всему миру, что капитан Фитц никогда не отступает. Особенно когда речь идет о его добыче.

Глава 9. Приговор себе и другим

Адлер.

Кабинет поглотила тьма, густая и вязкая, как деготь. Она впитывала запахи – пыль распадающихся свитков, остроту высохших чернил и горький, ядовитый аромат полыни. Её полыни. Я продолжал добавлять её в чернила, хотя теперь этот запах вызывал лишь тошноту. Это был не ритуал памяти, а самобичевание. Наказание за то, что не уберег. Передо мной лежали три пергамента – не части мозаики, а обломки мира, который разбился в тот день, когда исчезла Мира.

Первый пергамент. Отчет о Мэрхен и ее драконе. Спонтанная материализация сущности высшего порядка. Каждое слово – плевок в душу. Она смогла призвать чудовище из иного мира, пока я не могу вернуть даже тень той, что была мне дороже всей магии этого мира. В Запретном архиве, среди пыльных фолиантов о межмировых разломах, я нашел засохший цветок, вложенный Мирой в трактат о душах-проводниках. Она изучала это перед самым исчезновением. Она что-то знала. Чувствовала опасность. А я не придал значения.

Второй пергамент. Досье на Нэру. Ее огонь не просто обжег плоть. Он обжег память. В ее пламени я узнал тот самый оттенок хаоса, что видел в кошмарах – в вихре, унесшем Миру. Эта девчонка не просто маг огня. Она – свидетель. Возможно, соучастник.

И третий пергамент. Пустой. Я провел по нему пальцами, оставляя борозды в пыли. Я не могу заставить себя нарисовать ее портрет. Потому что каждая попытка заканчивается одним – на бумаге проступают черты либо Нэры, либо Мэрхен. Как будто сама реальность стирает Миру, подменяя их образами.

Дневник. Запись от 17-го числа месяца Пылающего Листа.

Они украли ее место. Я почти уверен. Законы магии не терпят пустоты. Когда душа покидает одно измерение, другая должна занять ее место. Мира не просто исчезла. Ее вытеснили. Вытолкнули в небытие, чтобы освободить место для кого-то из этих двух. Нэра, с ее огнем, пахнущим чужим миром. Мэрхен, привязанная к чудовищу из иного плана существования. Они – ключ. Если я смогу разорвать их связь с этим миром, если я смогу вернуть их туда, откуда они пришли… возможно, равновесие восстановится. И она вернется.

Габриэль… Этот высокомерный эльф играет в свои игры. Он водит их за руку, как кукол. Уверен, он знает правду. Знает, что они – аномалия, угроза установленному Туисто порядку. Но вместо того, чтобы выполнить свой долг, он их покрывает. Ради чего? Ради своих тайных замыслов? Или он настолько презирает устои нашего мира, что готов ради экспериментов пожертвовать одной из душ, верой и правдой служивших Туисто?

Он смеет называть себя хранителем? Он – страж у ворот, впустивший чуму. И я заставлю его ответить за это. Перед законом Академии. Перед Туисто. И передо мной.

Я откладываю перо. Оно оставляет на бумаге кляксу, похожую на след от слезы, которую я больше не могу пролить.

На лекции по истории я изменю план. Мы будем говорить не о Расколе, а о фундаментальных законах мироздания, установленных Туисто. О балансе. О том, что у каждой магии есть своя цена. Я буду смотреть в глаза Нэре, произнося это. И если в них мелькнет понимание – я буду знать, что прав.

Мэрхен получит задание – исследование о – Магических существах и равновесии миров. Я лично подберу ей материалы. Свитки, говорящие не о славе призывателей, а о цене, которую платят миры за такие вторжения. О пустотах, которые остаются после ушедших душ.

А Габриэлю… я подготовлю – улики. Документы, свидетельствующие, что Совет Магов начинает расследование его деятельности. Что его подозревают в связях с последователями Падших. Посмотрим, будет ли он и дальше защищать своих протеже, когда его собственная карьера окажется на кону.

Я гашу свечу. В кромешной тьме пустой пергамент кажется порталом в никуда.

Вернись, Мира. Ради тебя я готов стать тем, кем ты всегда боялась увидеть – судьей и палачом.

***

Аудитория тонула в призрачном свете, пробивающимся сквозь витражное окно с изображением Туисто, сокрушающего повстанцев. Пылинки танцевали в лучах, словно испуганные духи. Пять рядов лакированных дубовых скамей – и на каждой сидели будущие маги, каждый со своей тайной, каждый со своим страхом. Сегодня я собирался сыграть на самых темных из них.

– Таким образом, – мой голос разрезал тишину, холодный и отточенный, как клинок, – Великий Раскол был не просто политическим катаклизмом. Он стал карой за нарушение священного закона равновесия, установленного самим Туисто.

Я медленно прошелся перед кафедрой, пальцы бессознательно сжимали перстень – серебряного волка с аметистовыми глазами. Её перстень. Холод металла жёг кожу.

– Студент Ашфар, – я остановился перед первым рядом, глядя на невысокого юношу с гордым профилем и алыми волосами, уложенными с аристократической небрежностью. Его зелёный бархатный камзол стоил больше, чем годовой доход иного торговца. – Ваше мнение: может ли спонтанное проявление магии быть следствием… межпространственного дисбаланса?

Ашфар выпрямился, его глаза, блеснули самодовольством:

– Безусловно, мастер Шварц. Особенно когда речь идёт о… непроверенных элементах, – Его взгляд, тяжёлый и пренебрежительный, скользнул через два ряда к Нэре. Рыжеволосая Элис, сидевшая рядом с ним, с копной золотистых веснушек и большими, наивными глазами, тревожно повела бровью.

– Именно, – мягко парировал я, чувствуя, как в кармане сжимается кулак. – Но откуда берётся этот самый потенциал? – Мой взгляд, будто шип, впился в Нэру. Она сидела в третьем ряду, сгорбившись над пергаментом, её обычная живость куда-то испарилась. Плечи были напряжены, как струны. Интересно переживает больше за себя или подружку?

– В контексте нарушения баланса, – продолжил я, не отводя от неё глаз, – невозможно не вспомнить одно из самых древних и загадочных пророчеств, предшествовавших самому Расколу. Пророчество о Стихийном огне, что сожжёт дотла старый порядок.

Тихая перешёптывающаяся Элис не выдержала, наклонившись к своей соседке, смуглой и хрупкой Лианне с чёрными, как смоль, волосами, заплетёнными в сложную косу: – Опять эти мрачные сказки…