Наследник Алымских болот

Евгения Ефимова

Наследник Алымских болот

Глава 1

— Нет, ну это несуразица какая-то. — Латымирка стояла на пороге, привыкая к сумеркам в избе Пересвета. Руки вытянуты вдоль тела, спина прямая, только пальцы перебирали подол сарафана. — Ну безлепица же.

Хозяин избы лежал в центре горницы на спине; руки раскинуты в стороны, бесцветные глаза уставились в потолок. Он не дышал. Видно было что лежит давно. Над трупом кружили мухи, но не решались сесть. Никаких запахов смерти в доме не ощущалось. Пахло давно не топленной печью, тёплым деревом и сухими травами, нанизанными на пеньку вокруг печи. Всё было буднично: солнечные лучи ползали по полу, мухи лениво жужжали, половицы под весом Латымирки тихонько переговаривались. Труп нарушал знакомый быт.

Кожа Пересвета посерела как береста, и также скручивалась тонкими слоями. Одежда скрывала насколько глубоко проникла зараза. Других объяснений для смерти отчима у Латымирки не было. Из известного так попортить кожу ничего не способно. А она много чего успела узнать за короткий срок жизни, благодаря тому же Пересвету. Трогать тело Латымирка не стала, мало ли какая зараз на трупе. Хорошо, если только на нём, а не витает в воздухе и смерть уже не осела на неё саму.

Латымирка спиной вышла в сени, развернулась и медленно спустилась во двор. Всё ещё отрешённо дошла до калитки, пока пальцы продолжили теребить сарафан. Перед калиткой девушка замерла, как бы вспоминая, что делать дальше.

А что делать дальше? Надо бы о случившемся биреву сказать. Да Пересвет и есть бирев, то есть был бирев. Выбранный и поставленный во главу Муромы всем взрослым населением. И переизбирался биревым столько, сколько Латымирка себя помнила, сразу после... Девушка прервала воспоминания и наконец оторвала руки от подола, потянувшись к затвору калитки. Она так и не решила, что делать в такой ситуации. Нос перестал пропускать воздух и опух, на глазах норовили навернуться слёзы, то ли от собственного бессилия перед случившейся утратой, то ли от жалости к себе.

С Пересветом они виделись пару дней назад, после вече, где обсуждали предстоящий сезон сбора урожая. Пересвет был собран, немного угрюм, но это обычный вид отчима. Никаких признаков болезни, которая могла превратить труп Пересвета в подобие берёзы. Когда толпа, удовлетворённая исходом собрания, начала расходится, Пересвет позвал Латымирку провести вечер в складчину в лагване. Он хотел о чём-то побеседовать после пары чарок эллинской воды.

Один купец на днях привёз несколько кувшинов эллинской воды из прошлогоднего сбора. Особенно Латымирка полюбила сброду белого винограда. Перспектива провести вечер в обществе отчима и любимого напитка девушку обрадовала. После душной избы соборов, баловать себя хорошим белым урожаем, да разбавленным колючей водой из колодца, что может быть лучше для молодой девушки в конце трудного дня.

Латымирка выбрала сидеть на свежем воздухе под окном лагваны. Запах в питейном доме мог уничтожить любое удовольствие, даже выпавшее на долю Латымирки. Хозяин лагваны оставил несколько столов и лавок во дворе для любителей открытого неба. Больше всех такому решению радовались женщины. Они ещё не привыкли посещать питейные заведения в обществе мужчин. Возможность сидеть на виду помогала сохранить уверенность в благопристойности досуга.

Пересвет в открытое окно крикнул заказ и сел напротив падчерицы. Разговора он не начал и косился на соседний стол, за которым сидел егерь из пограничного поселения Перуны. Мужчина крепкий, необщительный, сильно заросший в волосах и бороде. Шапка на краю стола подчёркивала желание приходца сидеть в одиночестве. В Муроме не было своего егеря, и перунский приглядывал за нуждами жителей, получая дополнительный доход, который тут же оседал в карманах лагванщика. Латымирка тоже не торопилась. Девушке казалось, что Пересвет выжидает момента для начала разговора, но егерь ушёл пополнить чарку и Пересвет отправился за ним.

Отчим быстро вернулся, поставил на стол заказ и снова исчез внутри лагваны. Латымирка услышала его звучный, поставленный голос бирева. Манера говорить звучала как на соборной площади, с которой они только что ушли. Только вещал бирев не о планах по урожаю на душу поселения, а кому-то вываливал претензии. Так эмоционально, что рокот мужского говора не мог заглушить вещающего Пересвета:

— Мы муромы всегда славили княжей Миродаров, и будем славить сынов их, даже не дозвревшего пока Василько! Твердиславы командовать не будут нами! Ни нами, ни нашим урожаем, ни нашей пушниной! Я даже болот Алымских Твердиславам не доверю!

Латымирка закатила глаза. Приграничные дрязги были основой разговоров для мужского зала. Однако, вступать в споры, не скинув роли бирева, было не в духе Пересвета. Алкоголя отчим не принимал. Ежели спорил как глас Муромы, не сказав падчерице о цели складчины, значит разговор пошёл не застольный и не праздный. Пока отчим вещал, мужские голоса приутихли. Взбешённый бирев возымел эффект на присутствующих. Стало так тихо, что Латымирка слышала как кулак Пересвета громыхнул о стол в конце пламенного высказывания, и глиняные чарки, подпрыгнув, выдали звяканье в разной тональности, зависимой от полноты.

— А берёсты гласят, что всё принадлежит старшей семье, то бишь Твердиславам!

Голос был совершенно незнаком Латымирке. И что-то в голосе вызывало отвращение к говорившему. Возможно воспитанная в ней преданность ветви князей Миродарских, а может вкрадчивость гада, проскользнувшая в голосе спорщика. Владелец голоса одновременно лебезил и дерзил, как дурной шут на городских ярамарках.

— Ведуны поделили, им видней, — Пересвет снова хлопнул по столешнице, но мягко, ставя точку в разговоре.

— Не верил бы я ведунам. Молчат они за то, что может быть за непризнание власти. Идолы наши ставленника дали, не ведунам решать. Не отдаст Василько земельку — будет кара. И урожай, и пушнину да и болото, всё сами принесёте.

После слов неизвестного гомон снова обрушился на уши бедной девушки. Продолжился ли спор или осталась только паника мужиков от чёрного наговора гостя, было не понятно. Дверь распахнулась и во двор вышел егерь. Вид у него был сильно недовольный, он чуть ли не бегом схватил свою шапку со стола и направился к выходу из Муромы, в сторону своей Перуны. Следом за ним вышел Пересвет, посмотрел на быстро удаляющегося мужика, сплюнул под ноги и кивнул Латымирке:

— Давай отложим беседу нашу. Надо кой-чего решить и решить споро. За раз освобожусь и загляну к тебе. Ты отдыхай пока, угощу, а в следующий раз ты потчуешь. — Пересвет подмигнул падчерице и отправился широким шагом следом за егерем.

И теперь он умер. Отчим стал последним человеком, кого Латымирка могла назвать семьёй не только в Муроме но и вообще. Он был хранителем памяти о её родителях. Близился день нарождения девушки, и он же день гибели родителей, и Пересвет как глава поселения должен был выписать свидетельство, что дочь его названная стала взрослой. Кто теперь скажет ей тёплые слова на новом пути. Кто теперь будет рассказывать о былых денёчках: как умён и добр был отец, как мудра и красива была мать. Латымирке пришлось закинуть голову, чтобы не дать слезам пролиться. Ещё рано.

Родителей Латымирка помнила только светлыми пятнами. Вот отец берёт её на руки и кружит по двору, а вон мать стоит у крыльца, поправляет волосы. Вот отец учит писать, а мать держать порядок. Он балует дочь подарками, но часто пропадает с Пересветом по делам. Она лечит все болячки, даже те, что просто от обиды. От матери исходит облако нежности, что к отцу, что к Латымирке. И нет воспоминаний до. И лишь одно, что после. Холодное и мрачное. Там есть родители и Пересвет, но нет тепла и светлых пятен нет. Два тела на полу, закутанных в саван. Через серую рубь грубой ткани сочатся пятна жидкой темноты. Пересвет даёт добро и мужики выносят тела. На площади подготовлен сруб под погребальный костёр. Все жители на площади молчат. Все провожают бывшего бирева и жену его, убиенных то ли дикими зверями, то ли дикими людьми. Латымирка просит проститься. Пересвет берёт её на руки и поднимает к родителям. Они лежат так близко друг к другу, что маленькая девочка может положить руки на головы обоих. И тут приходит свет и голоса: «Ты должна уйти, там Лебеда. Я не могу, Пересвет поможет ей, а без тебя и мне жизни нет, и ей всю жизнь испорчу…» И это так пугает, что сил сдержаться нет, и Латымирка плачет. Плачет в последний раз. Голосов уж нет. Пересвет опускает девочку на землю и зажигает фитиля. Огонь съедает тела матери и отца, прожигая в Латымирке пустоту размером с ночное небо, только вовсе без звёзд.

Открыв калитку, Латымирка вышла на улицу. Площадь для общих собраний была видна за домом зимних сборов. Пересвет жил близко к новостям. С одной стороны поселенское собрание и официальные новости, с другой стороны лагван и домыслы да сплетни. Чем дольше в мыслях жил образ мёртвого Пересвета, тем быстрее силы покидали Латымирку. Огородные лапти налились пудами, норовили зацепиться за каждый камень и запутаться в каждой травинке. Желание вернуться в дом отчима, и ещё раз убедится в его смерти было тяжелее лаптей. А вдруг показалось. Надежда давила между лопаток, вызывая боль в позвоночнике. Медленно, шаг за шагом Латымирка приближалась к гигантской трещётке, служившей сигналом для созыва посельчан на площадь.

Новая волна одиночества, тревожным зудом, говорила Латымирке, что Мурома слишком пуст. Сердце холодело. Вдруг никто не услышит трещётку и не придёт, как ей быть тогда. А потом стало ещё страшнее, а вдруг так тихо, потому что умер не только Пересвет? Оставшиеся метры она добежала до трещётки. Пенька в руках ёрзала и хотела выскользнуть. Латымирка поняла, что сил после рывка не осталось, и надо перевести дыхание, чтобы раскачать сигнальный инструмент. Слёзы снова подкрались к уголкам. Но плакать всё ещё рано, сначало дело. Латымирка замычала под нос простенькую мелодию. Она не помнила слов. Песенку ей напевала мать, когда Латымирке было страшно. Сейчас она просто слушала голос, он был похож на материнский и давал сил. Мелодия успокаивала и отвлекала от панических мыслей. К концу куплета, она натянула пеньку, пропущенную между блоками, подняла край трещётки до максимальной высоты, и ослабила хватку. Тишина полуденного поселения взорвалась какофонией и треском дерева.

Первым на площадь выскочил гусляр. Он был слишком ленив, чтобы обзаводится домом и отсыпался в избе для зимних сборов. Следом прибежал лагванщик. Рукава закатаны, руки мокрые. Драил питейный зал к вечерним посиделкам. За ним пришла его семья. Площадь быстро начала наполнятся людьми. Не было только тех, кто выехал в поля готовить инструменты и времянки к урожайным сборам. Народ смотрел на Латымирку, которая болталась на пеньке без сил. Все друг у друга спрашивали по какому поводу суета.

Наконец Латымирка выдохлась полностью, оставив пеньку в покое. С трудом она взобралась на глагольный ларь и сказала, что Пересвет умер. Народ всё ещё недоумённо смотрел на девушку. Лагванщик шлёпнул своего мальца по плечу и что-то шепнул ему, малец побежал в питейную только пятки мелькнули в пыльном облаке. Латымирка поняла, что у неё отнялся голос. Мальчишка вернулся тот час, и протянул девушке чарку. Она благодарно улыбнулась и мальчику, и отцу. Осушив чарку, и почувствовав как малый хмель потёк по телу, она поняла, что готова повторить.

— Бирев наш, Пересвет, умер. Сходите кто заверить, но с оглядом. Он может болен был.

Малец, было дёрнулся в сторону дома старосты, но отец жестко осадил его, удержав на месте.

— Так может ведуна отправим, раз сторожко надо? — Кто-то в толпе подал здравую мысль, и посельчане согласно закивали.

Латымирка тоже согласно кивнула. Малец посмотрел на отца и тот отпустил его гонцом за Тихославом. Теперь мальчишка побежал к выходу из Муромы, к тому что три дня назад прошёл егерь и Пересвет. Народ был ошарашен новостью. Тихо обсуждались варианты случившегося и грозящие последствия. Расходится никто не стал. До Алымских болот было близко, что можно было и пождать, несмотря на солнцепёк. Смерть бирева Муромы важнее собственного комфорта.

Глава 2

Тихослав появился в окру́ге не так давно, два года как. До него ведуном был ворчливый дед, который при каждом удобном случае вещал, что он в болотах не надолго. Он временно исполняющий обязанности, настолько временно, что Латымирка не помнила, а кто был до. К деду относились сносно, но срок у деда всё же вышел. Латымирка в ту пору получила официальную должность икономы в Муроме. Первое чем она занялась это уборка в архиве. Денно и нощно иконома пропадала в избе соборов приводя хроники Муромы в должный порядок. В соновном это было чтение и сортировка свитков. Но некоторые свитки пребывали в смертном состоянии и Латымирка перепысывала их сызнова для будущих поколений. Либо хоронила, если свитки не имели ценности.

— Надолго ль к нам? — Пересвет вошёл в избу. За ним вошёл кто-то следом. Но закатное солнце било через дверной проём по уставшим от кропотливой работы глазам, и вошедшего иконома не сразу разглядела.

— Надолго, бирев. Надоесть успею. — Голос незнакомца приятно шевельнул волосы за ушами. Латымирка отвела глаза и уставилась в свиток, дело было превыше любопытства. В голове она уже предположила, что в Мурому наведался новый ведун. Разглядеть его и опосля можно, а сейчас надо закончить свиток.

К Тихославу приглядывались год. Уж слишком молод был по ведунским мерам, не вызывал доверия. Сам первое время не навязывался и в гости не звал, но его природное очарование сделало своё дело. Новоприбывший относился ко всем уважительно, всех выслушивал полностью, терпелив был и серьёзен. Настолько серьёзен, что Латымирке приходилось пользоваться воображением, чтобы представить Тихослава улыбающимся. По её мнению, под его аккуратной бородой должны скрываться ямочки на щеках. Они удивительно сочетались бы с лучиками, иногда разбегавшимися из глаз ведуна. По лучикам Латымирка понимала, что Тихослав всё же улыбается. Губы быстро растягиваются, а после приходят в обычное состояние, и улыбка остаётся только во взгляде. А щурился Тихослав постоянно. Улыбку прятал в усах, ямочки бородой, но Латымирка знала, что когда-нибудь выведет ведуна на чистую воду.

Тихослав на полголовы обгонял любого великана Муромы, плечист, блондинист и голубоглаз. Речь его отличалась размеренностью, но звучала чуть чаще и дольше, чем его же улыбка.

Одевался ведун так, что впору при дворе служить, а не в болотах на отшибе с лягушками якшаться. Никогда в портах на люди не казался. Штаны ладного покроя из выбеленного домоткана. Увидеть их крой позволяла не менее белоснежная рубаха, длинной на грани приличий до середины бёдер. Узкую талию обхватывал тонкий кушак, концы которого Тихослав вычурно затыкал за пояс и спускал на разной высоте, так что кисти кушака вальяжно покачивались при ходьбе. Волосы расчёсаны, приятно пахли цветовыми сборами, а не болотным духом. Борода блестела. Скромность чувствовалась только в том, что домоткан не украшен вышиванкой. На ногах все ведуны, служившие в окрестностях болот, носили сапоги с голенищем до колен. Только у Тихослава сапоги блестели так же как и борода.

Латымирка подозревала тайну в Тихославе. Чувствовала она в нём внутренний огонь, отличавший молодого ведуна от остальных. Но огонь не опасный. В присутствии Тихослава девушка всегда ощущала себя спокойно. Тягостные мысли улетучивались, оставался Тихослав с улыбкой, прячущейся в глазах.

Прихода ведуна Латымирка ждала с нетерпением, хотя ситуация была тяжёлой. Ей думалось, что Тихослав придёт, посмотрит и скажет: "Пересвет жив, остальное морок". Мысли все у Латымирки попутались от напряжения. Труп бирева пока никто не видел, ей верили на слово, как дочери и икономе, второй голове Муромы. Но ведь она могла и ошибиться, перепутать, перегреться.

Латымирка уселась на глагольный ларь и скинула тяжёлые лапти. Толпа молча ожидала появление ведуна. Каждый находился в напряжении, и никто не хотел говорить лишнего. На пустыре за поселением, который выходил к полям, трещали кузнечики, им дело не было, что упокоился Пересвет и все молчат.

Тихослав появился неожиданно. Над толпой возвысилась его голова с аккуратно уложенными волосами, и поплыла в сторону площади. Его глаза сразу нашли Латымирку и с беспокойством осмотрели её от болтающихся пяток до растрёпанных волос. Она ещё не поняла, что заметила Тихослава. Мысли плавали глубоко в каком-то омуте, но улыбка облегчения начала проступать на лице. Когда на площадь прибежал гонец-мальчишка и согнулся пополам, хватая воздух, Тихослав стоял перед Латымиркой. В своей обычной молчаливой манере он быстро осмотрел её ещё раз, проверил кожу на руках, заглянул в глаза, попросил показать язык. Не увидев ничего подозрительного, ведун облегчённо выдохнул.

— У себя?

Голос Тихослава звучал низко, с хрипотцой. Гласные причудливо переливались, согласные вкрадчиво стекали с губ. Ведун тщательно проговаривал слова, как будто местный диалект был чуждым. Латымирка кивнула и отвела глаза. Голос ведуна гипнотизировал, её смущало это чувство. Как действовал его голос на других, она не знала, а спросить, казалось, слишком грубо. Качества Тихослава, как мужчины не обсуждались в поселении. Женщины не судачили о нём, а может, не судачили при ней. Или табу на то, что ведуны могут быть мужьями, всем закрывало повод для пересудов.

— Сиди здесь, я посмотрю. Что-нибудь трогала? — В этот раз Латымирка отрицательно помотала головой. — Хорошо.

Ведун повернулся к остальным и дал указания:

— Ждите здесь, в дом к биреву не ходить. Если кто не утерпел и заходил, скажи сейчас.

Толпа промолчала. Тихослав, подождав ответа, обвёл всех взглядом и пошёл в дом Пересвета. Ведун рассёк народ, как лодка спокойную гладь воды. Сельчане постояли, а затем потянулись за ним, затопляя оставленный им проход. Латымирка соскочила с ларя и, не обращая внимания на лапти, побрела следом за всеми. Хотела ещё раз убедится в том, что Пересвета больше нет. К дому никто не подходил, но самые смелые уже просочились во двор и прислушивались к действиям Тихослава. Латымирку никто не задерживал. Она поднялась на крыльцо, привыкла к сумеркам в сенях, выдохнула и ступила на порог. Пересвет лежал именно так, как она запомнила. Тихослав ходил по дому и осматривал пол. Стрельнув взглядом на Латымирку, ведун продолжил осмотр.

— Ну что? — Не выдержала молчания девушка.

— Это не зараза, что уже хорошо. — Тихослав был задумчив и даже удивлён. — Умер не больше дня назад. Похоже на болезнь, а может быть проклятие, но что-то здесь не так.

— Я думала, он в полях со всеми и не пришла раньше. Если б я только знала... — Латымирка всхлипнула.

Тихослав мгновенно оказался рядом и обнял девушку. Она уткнулась носом в его рубаху, её окутало тепло с оттенком трав и мёда. Слёзы потекли сами, она перестала их сдерживать. Да и не было смысла. Её, как прорвало. Без истерики, просто ручей слёз. Тихослав, гладил по спине и шёпотом приговаривал:

— Ты не могла знать, вины здесь нет.

— А если знала бы раньше... — Латымирка сжала пальцы на спине Тихослава, сминая рубаху так, что ногти впились в ведуна. Тихослав даже не моргнул.

— Я, может, и помог, но ни ведун, ни дочь не могут биреву помочь, когда он помощи не ищет.

— Мне можно попрощаться? — Латымирка ослабила хватку.

— Да, это безопасно.

Перед тем как отпустить девушку, ведун сжал чуть крепче. После Тихослав отступил к Пересвету. Легко поднял тело бирева с пола и положил на скамью головой на юго-восток, где по поверьям росло древо жизни. Сложил покойнику руки на животе и снова подошёл к Латымирке.

— Выйду во двор. Прощайся.

Латымирка села на корточки возле отчима. Ей захотелось закрыть ему веки, слишком пугали глаза мертвеца. Когда пальцы коснулись Пересвета, её скрутило, как в детстве на похоронах родителей. Темнота, резкий свет и голос Пересвета: "Надо вспомнить, где я его видел. Где, где? И Тихослава надо предупредить. И Лебеду б отправить ближе к князю. И где тебя я видел, откуда знаю! А это не сбережник бывший? Точно сбережник. Эх, возраст уже не тот по лесам бега…". И кончились все звуки. Латымирка качнулась и села на зад, убрав руки от отчима. В голове остались пустота и удивление. К Пересвету прикасаться больше не хотелось.

— Что за навь?! — Латымирка поднялась с пола и осторожно обошла труп. На столе лежала мошна с монетами. Достав пару круглешей, девушка аккуратно положила их на глаза Пересвету, стараясь не запустить последний миг бирева заново.

Со двора послышался недовольный голос лагванщика. Слов не разобрать. Но ему спокойно ответил Тихослав, и за лагванщиком поднялись другие голоса. Загадку виде́ний, Латымирка решила отложить, кажется, назревал конфликт между ведуном и жителями поселения. Она вышла на крыльцо и, сложив руки на груди, прислонилась к крылечному столбу. Во дворе несколько мужчин, стояли перед ведуном и на тряпке демонстрировали ему какие-то предметы. Тихослав осмотрел находки и вежливо покачивал головой. С крыльца не видно, чем хвастаются посельчане, но по лицам было понятно, что ведуну находки не сулят хорошего. Он досадливо морщился.

— В чём дело?

Собравшиеся вздрогнули. Голос крестницы бирева прозвучал низко и властно, призывая всех к порядку. Даже у Тихослава бровь приподнялась. Ведун отошёл в сторону, позволяя девушке получше разглядеть предметы на тряпице. В центре лежал венок из полевых ромашек, вроде как вымоченный в крови, к нему чёрной лентой была привязана летучая мышь. Латымирку передёрнуло. Каждый в отдельности предмет отсылал к смерти, а вместе взятые… Казались перебором, как будто нарочно собранные для усиления эффекта.

— Где взяли. — Находка разозлила Латымирку. Чем, она сама не знала, но ничего хорошего подклад не предвещал.

— На яблоне висела. — Лагванщик положил тряпицу на землю и боязливо отошёл.

Латымирка посмотрела на Тихослава.

— Я опытный ведун, в игрушки не играю. — Тихослав правильно расценил взгляд Латымирки. — Законы запрещают на проклятье ведовать. Если позволишь, я проверю, но я уверен, что в Пересвете яд. Он на ведунских свитках сделан, довольно сложный.

— Кто такой сбережник?

Латымирка всё не сводила взгляда с ведуна и заметила, как Тихослав вздрогнул и вроде меньше ростом стал под тяжестью вопроса. Девушка не торопила, и все затихли, ощущая важность момента. Вопрос повис в воздухе и готов был ждать разрешения, пока не высохнут болота.

— Это должность в ведунской касте. Даётся сильнейшим. — Голос Тихослава почти затерялся в его ухоженной бороде.

— Сбережнику раз плюнуть, такой отвар сварить?

Тихослав кивнул и стал ещё чуть меньше.

— Ты сбережник? — Латымирка поняла, что нащупала что-то важное о смерти Пересвета.

Тихослав снова молча кивнул. Толпа удивлённо вздохнула.

Мужики придвинулись чуть ближе, снимая с поясов короткие тяжёлые дубинки. Битки делали из каменной смолы, и все, кто жил на приграничье, носили такие даже в баню. Медведя таким битком не пробить, но удивить промеж глаз вполне можно. Латымирка знала, что Тихослав не виноват. Но остальным без надобности знать, что Тихослава оправдали последние минуты мыслей Пересвета. Она уже решила, что соврёт. Но там и лжи будет немного.

Латымирка подняла руки и поддалась вперёд. На удивление мужики перестали окружать ведуна и обратили внимание на девушку. Никого вообще не смущало, что ещё несовершеннолетняя девчонка командует в поселении, приняв обязанности названного отца.

— Несколько дней назад, мы с Пересветом ходили в складчину. — Она кивнула на лагванщика, тот начал вспоминать, когда же бирев с дочерью к нему приходили. — Он кого-то встретил в питейной зале, а после ушёл из Муромы. Перед уходом он вроде как узнал кого-то, сказал сбережник бывший. И это было очень важно для него…

Мужики, сидевшие в тот день в питейной, стали переглядываться и припоминать. Кто-то вспомнил про приграничный конфликт в зале. От Тихослава отошли. Стала всплывать из памяти ссора. Кто-то сказал про егеря, и то, что с того дня его тоже в Муроме не видели.

— Что ты знаешь о бывших сбережниках. — Всё это время Латымирка не сводила глаз с ведуна, и, казалось, она разговаривает только с ним, полностью игнорируя остальных. Хотя поднялся шум от пересудов, она не повысила голос, но Тихослав её прекрасно слышал.

— Бывших не бывает. — Тихослав пожал плечами. — По крайней мере, я так думал.

— Проверь яд, — приказ ведуну вышел естественным.

Тихослав вернулся в избу. Мужики, тем временем, припомнили подробности ссоры. Одни говорили, что Пересвет спорил с егерем, другие, что за столом был кто-то ещё, что егерь не принимал участия в споре, а просто мимо проходил. Но кто был третьим, никто вспомнить не смог. Понятнее ситуация не стала, но стал очевиден следующий шаг — отправится к соседям-перунам и поговорить с егерем о последнем споре Пересвета. Никто из посельчан не вызвался добровольцем. Все ждали старт сбора урожая, и казалось очевидным, что поиском истины должна заняться Латымирка. Не потому, что Пересвет её проблема, а потому, что девушка единственная, кто способен в Муроме, да и вообще на ближайшие сотни вёрст, найти ответы на все вопросы. Тихослав вызвался пойти с девушкой. Он разрешил сжечь бирева уже сегодня, а утром предлагал идти. На том и стали расходиться.