Тайны следователя. Ход с дамы пик. Героев не убивают. Овечья шкура

Шеф благостно кивал головой, наверняка думая о том, как приятно иметь дело с грамотными людьми.

– Но при этом, – Синцов значительно поднял палец, – вы ведь знаете, как важно, чтобы по делу работал квалифицированный следователь…

Шеф покивал головой с чрезвычайно заинтересованным видом. Мне захотелось убить их обоих. Синцов продолжил:

– Так вот, с делом Антоничевой все в порядке, в квалификации Марии Сергеевны я не сомневаюсь. Но вот с остальными делами – вилы.

– То есть?

– Владимир Иванович, следователей-то нет. В прокуратуре одни дети остались, без опыта, с одними амбициями. Они даже советов не слушают. Считают, что сами все знают лучше всех. Я же не могу за них следственные действия проводить…

– Ну не везде же так плохо, – возразил шеф. – Вот одно из интересующих нас дел, насколько я знаю, в городской прокуратуре у опытного следователя Коруновой.

– Но у нас-то не одно, пять убийств. По одному из дел даже осмотра не было, так участковый полстранички накарябал по поручению работника прокуратуры, язык не поворачивается его следователем назвать…

– Это где же? – заинтересовался шеф.

– Да Маша будет с делами знакомиться, расскажет вам. Экспертизы не назначены, свидетели не допрошены, а вы ведь знаете, через неделю они уже не вспомнят того, что рассказали бы сразу… В общем, еще немного и дела будут загублены навечно. Их уже никто никогда не раскроет. А если мы и раскроем, то ничего не докажем.

Синцов скорбно замолчал. В принципе свою задачу он выполнил. Прокурор обернулся ко мне и стал заглядывать в глаза, но не мог встретиться со мной взглядом, потому что я демонстративно смотрела в окно.

– Мария Сергеевна, – позвал он. – Забираем дела? А?

Так и не глядя на него, я спросила неожиданно сварливо:

– А я-то тут при чем? Вы же уже за меня все решили.

– Ну ладно, ладно, – похлопал меня по руке прокурор. – Раскрыть-то хочется?

– Хочется, – вопреки своей воле призналась я.

– Ну вот. Я допускаю, кстати, что дел в итоге окажется больше. Или меньше. Вы еще с Синцовым сводки посмотрите, надо только определиться, по какому критерию отбирать.

– Я думаю, пока – по отсутствию видимого мотива.

– У-у! – протянул Синцов. – Так знаете, сколько наберется?

– Так! – повернулась я к нему. – Ты работать хотел? Так вот, начинается серьезная работа, с квалифицированным следователем, чтоб не жаловался потом. А вообще, чем больше случаев, тем легче раскрыть, ты же знаешь.

– Ну вот и славно, а лишнее потом само отпадет, – сказал шеф, поднимаясь из-за стола. – Прямо с завтрашнего дня и приступайте, а я с городской договорюсь насчет передачи дел. Да, Мария Сергеевна, надеюсь, вы понимаете, что остальные ваши дела скидывать некому, разве что с Горчаковым поделитесь…

– Да ну, Владимир Иванович, у меня все дела уже в такой стадии, что жалко отдавать. Сама закончу, просто новых особо не подкидывайте.

– Договорились.

Из кабинета прокурора мы вышли под звуки «Летки-енки»: «Как-то ночью по пустой дорожке…» Ребенок, забравшись с ногами на стул, увлеченно читал спецдонесение, валявшееся на столе у Зои, завканцелярией: «Труп неизвестного лица был обнаружен на чердаке под строительным мусором в состоянии сильных гнилостных изменений…»

– Юрист подрастает, – сказал Синцов, кивнув на Гошку. – Ребенок, ты хочешь быть юристом, как мама?

Гоша поднял голову и серьезно посмотрел на него:

– А есть у вас такая работа, чтобы на трупы не выезжать?

– Есть, – сказала я, – сколько угодно: судья, адвокат, помощник прокурора…

– Тогда хочу, – ответил Гоша.

– Скажи мне, Синцов, – спросила я, подняв Гошу со стула и застегивая на нем куртку, – чем объяснить, что я, дурочка, вместо того, чтобы плюнуть на тебя и на пять нераскрытых убийств и заняться личной жизнью, за что меня никто не осудит, так вот, я вместо этого прусь сюда в выходной, соглашаюсь взвалить на себя кучу лишних дел, да еще и радуюсь при этом?

– Тем, что ты дурочка, – сказал Синцов мне на ухо. И я обрадовалась еще больше.

* * *

– У тебя пожрать есть? Здравствуй, Маша! – приветствовал меня мой друг и коллега Алексей Евгеньевич Горчаков, входя утром в понедельник в мой кабинет.

– Леха, день еще только начался, а ты уже голодный. Тебя что, Ленка завтраком не кормит?

– Кормит, – ответил он, не моргнув глазом. – Но уже сорок минут после завтрака прошло. Так у тебя есть сегодня бутерброды?

С этими словами он начал рыться у меня в сумке, стоящей под вешалкой.

– Леша, ты уже совсем! – Я подбежала к нему и выхватила у него из рук сумку.

– А что такого? Я только съестное поискать, а больше ни на что и не смотрел. И даже прокладку с крылышками не заметил, которая у тебя валяется рядом с кошельком. Хоть бы в косметичку убрала.

– Что еще скажешь, чудовище?

– Вот сразу и чудовище! Никто меня не понимает… Ленка тоже орет, что я столько не зарабатываю, сколько ем… А я – мозг, а мозг надо питать…

– Бедненький! – Я подошла к Горчакову, развернула его к зеркалу, висящему у двери, и, приподнявшись на цыпочки, погладила торчащие во все стороны вихры. – Ты на себя в зеркало смотришь?

– А что? – Горчаков выкрутился из-под моей руки и стал тревожно вглядываться в свое отражение.

– Ты уже в свое отражение не помещаешься, – ласково сказала я.

– Да и фиг с ним, – задумчиво ответил Горчаков. – Чего я в нем не видел… Слушай, а у тебя лишних котлеток дома не остается? Или там супчика? Принесла бы на работу, коллегу подкормить…

– Нет, Леха, не остается. Я теперь почти и не готовлю.

– Не для кого?

– Ага. Я сама дома почти не ем, худею, ребенок мой ест редко и избирательно. Блинчики ему сделаю или бульон сварю, и больше ему ничего не надо.

– Да, – вздохнул Лешка, – жалко все-таки, что вы с Александром разошлись. Такая пара была… Ленка до сих пор переживает.

– Бывает, Леша. Но мы же остались в хороших отношениях.

– А толку-то что от ваших хороших отношений? Ну ты сама посмотри: подходите друг другу идеально, любите друг друга… Ты же его любишь?

– Ну… Скорее да, чем нет.

– Заладила. Любишь, по глазам вижу. И он тебя любит…

– Да? – Я усмехнулась.

– Да. Он мне сам говорил. Я тут в морге был, мы с ним языком зацепились, он мне сказал, что до сих пор любит только тебя, что ты для него единственная женщина. Чего тебе еще надо?

– Леша, давай не будем. Тебе все равно не понять.

– Это почему же? Я что, дурак?

– Ты мужчина.

– И что же?

– Как говорил Бендер, поскольку милиционеры могут быть приравнены к детям…

– Но я же не милиционер!

– Но можешь быть приравнен. У нас психология разная. Мы – разные животные.

– Интересно, чем же?

– Да всем. Я никогда не пойму твоей логики, а ты моей.

– Да при чем тут логика? О, дельце новое? – Горчаков схватил с моего стола пачку листков по убийству Антоничевой.

– Хочешь порасследовать?

– Да ни в жисть! – Он отбросил листочки, как будто они жгли ему руки. – А чего за дело-то? Надежурила по городу?

– Ага.

– Убой?

– Ага.

– Повезло, в свой район выехала.

За дверью стукнуло.

– Лешка, – сказала я, – ты опять свою дверь не закрыл? Там кто-то шастает. Еще дело сопрут…

– Ой, хоть все, – отмахнулся Горчаков.

Тут зацарапались в мою дверь. Горчаков выглянул в коридор и заорал на всю прокуратуру:

– Андрюха! Сколько лет, сколько зим!

Я тоже подошла к двери и выглянула в коридор. Горчаков с Синцовым уже обнимались. Пока они были заняты друг другом, я оперативно поправила челку и подкрасила губы перед зеркалом. Теперь можно и с Синцовым поздороваться.

– А я к Маше, – сказал Синцов, когда они наконец оторвались друг от друга.

– Ах, к Маше! Тогда надо чайку попить! Машка, ставь чайник!

– Давно поставлен, – сказала я. – Пока вы облизывали друг друга, я уже на стол накрыла.

К моему удивлению, Синцов достал из кармана и положил на стол пакет с четырьмя слоеными пирожками.

– Горчаков, – сказала я, – вот и еда прибыла.

– А чего так мало? – разочарованно сказал он, приподняв пакетик. – Мне эти плюшки на один понюх. Надо было десять брать.

– Лешенька, – ласково сказала я, – а тебя вообще приглашали? Видишь, Андрей ко мне пришел. И пирожки принес на двоих, а не на троих. Ведь пять на два не делится? И четыре на три тоже.

– Тоже мне лиса Алиса, – проворчал Горчаков, но руки от пакетика убрал, и даже налил мне чая и чашку подвинул поближе.

– Подлизываешься?

– Подлизываюсь, – признался Горчаков, – в надежде, что из чувства благодарности ты пожертвуешь мне пирожок.

– Слушайте, какие вы меркантильные, – отметил Андрей, с легким удивлением наблюдавший за нами, – вы еще о чем-нибудь, кроме еды, говорить можете?

– Можем, – ответила я, – о пяти нераскрытых убийствах как раз и поговорим.

– Так, что за убийства? Почему я не знаю? – промычал Горчаков с набитым ртом. Пирожок ему и вправду на один понюх.

– Мне дают в производство серию, пять убийств со всего города…

– А я? – подозрительно спросил Горчаков, сделав мощное глотательное движение.

– Что – ты?

– А почему тебе, а не мне?

– Завидно? Потому что я выезжала в субботу на один из этих трупов.

– А я что буду делать?! – заныл Горчаков.

– А на тебя возложена почетная обязанность обеспечить мне спокойную работу по спецпоручению.

– Чего?! – завопил Горчаков, переводя взгляд с меня на Синцова и обратно.

– Того. Я же буду работать по серии, а ты будешь расследовать дела района.

Лешка недоверчиво хихикнул:

– Андрюха, скажи ты ей, чтобы так не шутила с пожилым отцом семейства. Меня же кондратий хватит.

Синцов ласково потрепал его по голове:

– Спи спокойно, дорогой товарищ. Девушка правду говорит.

– Предатель! – повернулся к нему Горчаков. – Нас на бабу променял! Вместо того чтобы поработать со старым другом…

– Ладно, старый, не сердись. Скушай лучше пирожок и перейдем к делу.

Лешка тут же схавал предложенный пирожок и деловито сказал:

– Может, и я на что сгожусь? Рассказывайте.

Андрей вытащил из-за пазухи пластиковую папочку.

– Вот, Маша. Я тебе привез обзорную справку по четырем убоям. Пятый – твой случай, Антоничева. Я на всякий случай и копии фототаблиц захватил.

Я жадно схватилась за бумажки и стала читать.

Иванова, тридцати лет, судя по фотографиям с места происшествия, хорошо одетая привлекательная женщина. Если можно судить о привлекательности по вывернутому от ужаса мертвому лицу. Труп на лестничной площадке третьего этажа, перед лифтом. Рядом с трупом в луже крови – брошенная сумка с продуктами. Сверху, наполовину выпав из сумки, – кошелек.

– Сколько, ты говорил, там было?

Синцов отвлекся от разговора с Лешкой и взглянул через мое плечо на фотографию:

– Около пяти тысяч.

– И никто эти денежки не прикарманил? Даже странно.

– А практически сразу ее муж вышел на лестницу и находился там до самого конца осмотра.

– Понятно. – Я перевернула страницу обзорной справки. – А муж-то сам не при делах?

– Черт его знает. Говорит, что вышел на крики, он же труп и обнаружил. Покрутили мы его и так, и сяк, примерили. Вроде нет, но в подозреваемых оставили. Правда, крови на нем нет, но здесь тот же механизм нанесения повреждений, что и по последнему трупу: захват сзади, прижимает жертву к себе спиной и наносит удары по передней поверхности тела. Эта, кстати, сопротивлялась – видишь, руки все порезаны.

– Может, поэтому и не взяли ничего, кроме цепочки? Она сопротивлялась, кричала, испугались шума, дернули цепочку и бегом?

– Может, и так, но по логике, если это убийство с целью ограбления, сначала должны были дернуть сумку, в которой сверху лежал кошелек. А потом испугаться испугались, но десять ножевых все же успели нанести.

– Согласна. Кроме мужа, версии были?

– Ну грабители местные.

Я кивнула:

– Это понятно. И что?

– По местным я сам поработал, ну, естественно, в контакте с территориалами. Похоже, что чисто. По крайней мере, источники молчат и похожих случаев в окрестностях не было.

– Слушай, а где этот дом? Улицу Левина я представляю, а дом – не очень.

– Знаешь, там возле трамвайной остановки небольшой барчик с игровыми автоматами? С такой яркой рекламой – три семерки, карты, бананы какие-то? Вход с улицы один – в парадную жилого дома и в этот барчик. Игровые автоматы – на первом этаже, сбоку, а чуть дальше – лифт и лестница.

– Так. Пока свободен.

Я стала читать дальше. Анжела Погосян, двадцать три года, убита в субботу, в три часа дня в парадной дома, где на втором этаже живет ее подруга. Труп обнаружен этой самой подругой, которая стояла на лоджии и видела в окно, как Анжела вошла в подъезд, и забеспокоилась, что той долго нет. Выглянув на лестницу, она увидела Анжелу, ползущую по ступенькам к ее квартире. Шуба Анжелы, ее лицо и руки были в крови. Подруга в ужасе выскочила на лестницу, подбежала к Анжеле, но та успела только поднять голову, сказать: «За что?», и тут же скончалась на руках у подруги.

– А криков подруга не слышала?

– У нее была музыка включена громко, на весь дом. Она не слышала даже, как соседи ей в стенку стучали. Соответственно и соседи ничего не слышали.

– А повреждения какие? Ах да, вижу – три удара ножом в грудь и три в спину.

– Я говорил с экспертами, орудие, похоже, одно. С длинным тонким клинком, шубу пробило и причинило проникающие ранения.

– А что это она в сентябре – и в шубе? – встрял Горчаков. В принципе и у меня этот вопрос возникал.

– Да там шуба легкая такая, скорее пальто с отделкой мехом, – ответил Синцов.

– Что взяли у Погосян? – спросила я Андрея.

– Ты будешь смеяться. Анжела была обвешана золотом, как рождественская елка. Ничего не тронуто. В руках у нее была дорогущая сумочка из кожи крокодила, набитая дорогой косметикой. Сумочку нашли у входа в парадную, где на Анжелу и напали похоже, поскольку кровавый след тянулся оттуда, и на внутренней стороне двери парадной – брызги ее крови. Пропал шарфик, шелковый, ее молодой человек ей из Парижа привез.

– Дорогой?

– Ну франков двести, как он сказал.

– Описание есть?

– Он даже каталог привез нам, где этот шарфик нарисован. У меня на работе лежит, потом покажу.

– А тут какие версии?

– Ну какие? Сама понимаешь, подруга и молодой человек.

– Результат?

– Нулевой. У молодого человека – алиби, с утра сидел в своей конторе на переговорах.

– А подруга?

– С подругой вообще хорошо получилось. Она, перед тем как выйти на лестницу, разговаривала по телефону со своим научным руководителем.

– Под грохот музыки?

– В том-то и дело: она поэтому вышла на лоджию, чтобы спокойно поговорить по телефону, и прервала разговор, чтобы встретить Анжелу, о чем ему сказала. Он так и ждал на трубке.

– А в его показаниях ты уверен?

– Есть еще дополнительное подтверждение. Ее на лоджии видели люди во дворе. Видели, что она разговаривает по телефону, и ее пожилая соседка еще крикнула ей снизу – мол, простудишься, не май месяц.

– Как интересно! А эти соседи не видели, как убийца входил в парадную и выходил оттуда?

– Мы с тобой сходим на место, посмотрим. Сам вход в парадную из двора не виден. К парадной можно подойти от метро, через двор, как шла Анжела, а можно с другой стороны, тогда ни с лоджии не увидишь, кто вошел, ни со двора.

– Хорошо, с фигурантами все понятно. А если это заказ? От той же подруги или молодого человека?

– Может, все может быть.

– А может, это средство воздействия на молодого человека? Он же бизнесом занимается, судя по тому, что сидел на переговорах?

– Он инспектор Морского регистра. Ты сама с ним пообщайся.

– Ладно, разберемся. Что дальше?

– Вот третий случай – самый скверный. Там нет ничего. Все загублено на корню.

– Даже фототаблицы нет?

– Какая фототаблица? Протокола нет. Дежурный следователь был занят, велел участковому оформить, тот тоже куда-то торопился. Короче, «руки вытянуты вдоль туловища, ноги вытянуты вдоль туловища», вот и все.

Горчаков хихикнул.

– Что, так прямо и написано?

– Ну, это я образно. Так когда-то один следователь в протоколе написал, все смеялись.

– Да уж, – оживился Горчаков. – У нас тут один участковый отмочил, представляешь? Мужик из окна упал, но не насмерть. Вызвали милицию, пришел участковый, обнаружил, что мужик разбился, но жив, позвонил в «скорую», того отправили в больницу. Получаю материал, читаю протокол осмотра: в карманах тела гражданина Иванова паспорт, кошелек с мелкими деньгами, магнитная карта метрополитена. На теле надето – костюм коричневый, носки, ботинки и тэ дэ. Протокол составил участковый Петров. Звоню участковому Петрову, спрашиваю – а что, чувак помер разве, раз ты тело осмотрел? Нет, говорит, живой был. Я просто пока «скорую» ждал, делать было нечего, вот и осмотрел заодно, чего ему зазря лежать? Мужик лежал весь в кровище, с разбитой башкой, а этот у него в карманах ковырялся.

– Ужас, – сказал Синцов.

– Андрей, – спросила я, – ты хочешь сказать, что по этому убийству мы знаем только то, что у тебя в справке написано?

– Практически да, – ответил Синцов. – Я там, конечно, поработал, сделал все, что мог, но многое упущено. Этот труп был обнаружен в понедельник утром на черной лестнице. Там всего две квартиры, и все жильцы с середины дня субботы не выходили из дому. А утром в понедельник пошли на работу и обнаружили труп.

– Что, даже личность трупа не установлена?

– Да, и это самое плохое. Видишь, это первое по хронологии убийство, еще летом. Следователь, ублюдок, даже кисти отчленить не потрудился, а когда я стал эти случаи по городу собирать, уже было поздно. Сгнило напрочь.

– И ничего нельзя сделать?

– Пальцы утрачены безвозвратно. Да она еще похоронена как безродная…

– Он и голову не отчленил для опознания и идентификации?

– Ну а как ты думаешь? Нет, конечно.

– Самому бы голову оторвать! – с сердцем сказал Горчаков.

– Да уж, – вздохнул Андрей. – А когда я ему намекнул, что он неправ, он мне, знаете, что сказал? Мол, что это я так колочусь из-за безродной бомжихи, грохнули ее – воздух чище стал. Типа займитесь делом, а то вы на ерунду время тратите.

– Он еще жив? – Горчаков хихикнул.

– Да куда он денется, вот еще – об него руки пачкать.

– Андрей, – я перевернула страницу обзорной справки, – а почему ты считаешь, что это наш случай?

– Маш, хочешь – верь, хочешь – не верь, интуиция.

– Остальные-то ведь – приличные.

– Но если подходить строго, то почему бы нет? Смотри: парадная, хоть и черной лестницы, женщина, хоть и бомжиха, время убийства – суббота, по заключению судмедэкспертизы. Шесть ножевых ударов в спину.

– А что взяли?

– Из материалов дела мне этого узнать не удалось. Но я поговорил с экспертом, он мне сказал, что на шейке у покойной вдавленная борозда, ну, похоже, что цепочку срывали. Так вот, я вышел на место, полазил по этой черной лестнице и под батареей нашел несколько звеньев цепочки из белого металла.

– Не из платины, надеюсь, – уточнила я.

– Да нет, какая там платина. Алюминий или что-то в этом роде.

– А ты это как-то зафиксировал?

– А как я мог зафиксировать? Я ж без следователя протокол не составлю. А этого урода бесполезно вытаскивать на следственные действия, только хуже будет, да он бы и не поехал.

– Вот зачем такие лезут в прокуратуру? – пожала я плечами. – Шел бы, как раньше выражались, в народное хозяйство, в фирму какую-нибудь…

– В народном хозяйстве работать надо, – популярно объяснил мне Лешка.

– А в прокуратуре не надо?

– Маш, ну ты же знаешь, в прокуратуре он сидит в отдельном кабинете, целый столоначальник, может хоть кого в камеру сунуть, проезд бесплатный, квартплата – половина по льготе, написал операм сто отдельных поручений о допросе свидетелей и сиди, кури бамбук.

– Вот чего я никогда не понимала, так это поручений операм о допросах важных свидетелей. Как можно это кому-то поручать? Как можно потом дело расследовать, если ты сам с людьми не говорил?

– А вот так и расследуют. Вот что и получается. – Синцов потряс передо мной листочками обзорной справки. – Можем только гадать, как на кофейной гуще.

– Так, а все же, Андрюша, считаешь, наша клиентка?

– Ну оставим, хуже не будет.

– А версии какие?

– Версий море. Зашла вместе со знакомым бомжом попить пивка и разодралась из-за пустой бутылки.

– Ага, – вмешался Горчаков, – если вместе пили и скандалили, то ножевые должны были быть на передней поверхности грудной клетки.

– Принимается, – кивнул Синцов. – А может, зашла в парадную пописать, а какой-нибудь ревнитель морали пошел за ней и воспитнул ее таким образом.

– А что, есть следы того, что она мочилась? Или у нее штаны были спущены? Или поза характерная? – спросила я.

– Нет, – помедлив, ответил Синцов.

– И судя по тому, что даже профнепригодный следователь идентифицировал ее как бомжиху, с целью ограбления за ней вряд ли кто-то пошел.

– Так что, Маша, наша клиентка? – спросил Андрей.

– Похоже, что наша, – вздохнула я. – Без видимых мотивов. Сходим с тобой на место? Хочу сама глянуть.

– Без вопросов, хоть сейчас.

– Ладно, поехали дальше.

– А дальше труп гражданки Базиковой, шестидесяти лет, которая в субботу возвращалась домой с дневного спектакля в Мариинском театре. Такая благообразная пожилая дама в стареньком, но элегантном плаще, в сумочке – театральный бинокль, сама сумочка – антиквариат, бисером вышита. Один удар ножом в спину, смерть на месте. Здесь хоть осмотрели прилично, фототаблица пристойная, не стыдно показать. Выезжала Корунова из городской прокуратуры, она себе и дело забрала в производство.

– Вера-то нормальный следователь, очень скрупулезная, по делу наверняка все отработано как надо.

– Да, – согласился Андрей. – К ней претензий нет.

– А почему городская это дело забрала? – спросил Горчаков. – Оно что, сложное? Или социально значимое?

– Пожалуй, второе, – ответил Андрей. – Базикова – известная театральная художница. Это убийство всколыхнуло общественность.

– Что взяли?

– Взяли заколку из шляпы, старую, никому не нужную вещь.

– Может, заколка из слоновой кости? – сразу зафонтанировал Горчаков. – У моей бабушки такая была, ею шляпку пристегивали к прическе, чтоб ветром не сдуло.

– Вот-вот, только заколка была железная и даже перламутром не инкрустирована.

– А что хоть тетушка смотрела в театре? – спросила я.

– Не смотрела, а слушала. «Пиковую даму». И злодей над этим поиздевался.

– Каким образом? – спросили мы с Лешкой в один голос.

– Вытащил программку спектакля и положил ей на рану сверху.

– Значит, комфортно чувствовал себя на месте происшествия, – пробормотала я. – Преступник с низким уровнем риска.

– Переведи, – потребовал Синцов.

– Готовится к преступлению, тщательно планирует его, выбирает наиболее благоприятное место, время и жертву.

– Согласен, что место, время и жертва были благоприятными. Это фэбээровские штучки?

– Ага.

– И что ФБР советует в таких случаях для установления преступника?

– Нужно понять, что является нормальным с точки зрения этого человека, и перейти к следующему этапу: узнать, что является логичным с его точки зрения. А потом пойти и задержать его.

– Это так тебя учили?

– Я потом, Андрей, расскажу тебе много интересного про фэбээровские штучки, – пообещала я. – А пока мне нужно подумать.

Весь вечер, пока я пыталась запихнуть в ребенка ужин, проверить его уроки и заставить его почистить зубы, во мне тихо свербило желание достать из сумки обзорную справку и еще раз проштудировать ее с карандашом в руках, глядя на календарь и на карту города. Кое-что из прочитанной днем информации не давало мне покоя.

Наконец мое чадо улеглось в постель, и я пришла пожелать ему спокойной ночи и поцеловать в носик и лобик. Весь в меня, думала я, глядя, как сын вертится в постели, не обнаруживая никакой сонливости, хотя шел уже одиннадцатый час. Весь в меня, наследственная сова. А утром не поднять. Бужу трижды: первый раз за полчаса до времени «икс», потом за десять минут, при этом он подтверждает, что услышал, как я его бужу, и общается со мной совершенно разумным голосом, но это обманчиво – на самом деле он продолжает спать и отвечает мне чисто машинально. И только на третий раз он врубается, что пора вставать. Как-то бабушка пожаловалась, что начала его будить, спросила, будет ли он есть на завтрак манную кашу, он совершенно сознательно, как ей показалось, ответил: «Да», а потом нагло отказался от каши. Ребенок же мне доказывал потом: «Ма, она меня спросила, пока я спал, я бы ей на всё „да” ответил…»

– Тебе читать сегодня? – спросила я его, пытаясь накрыть одеялом так, чтобы ни одна из его длинных конечностей не вылезала наружу. Конечно, он уже большой мальчик, и такое чтение на ночь вызывает у моих подружек педагогическую аллергию. Но на самом деле это завуалированная форма выражения друг другу нежных чувств, просто знак взаимной любви и родственной близости.