Бегущая от Тьмы

Прислуга, сказали потом. Ее смуглая кожа резко выделялась на фоне снега, как чернила на белоснежной бумаге. Она казалась вылепленной из других легенд — не из здешних, северных, а из тех, где песок, зной и морской ветер. Слишком дикая для местного монастыря. Слишком живая для могилы.

Выхаживали выживших, конечно, у нас в монастыре. Мужчины оклемались так быстро, что через неделю они уже ходили, хрипели, но дышали. А вот их служка никак не приходила в себя. Лежала без движения, холодная, как камень, с лицом, будто вырезанным из черного дерева.

Выждав еще одну неделю, купцы распродали те обломки, что у них остались, а после покинули нашу деревню по другой, безопасной тропе. Девчонку же оставили, решив, что ей уже не выжить. Ее бросили, как ненужный груз, напоследок сказав фразу, в которой звучало больше равнодушия, чем злобы:

— Хромых лошадей не лечат, их на убой сдают.

А мне было служанку странно, почти необъяснимо жаль. Высокая, крепкая, с кожей цвета обсидиана и длинными волнами волос — она казалась чужой в этом мире бледных лиц. Ее внешности удивлялись здесь даже больше, чем моей.

А потому… Тьма меня дернула ей помочь?

Решение пришло в ту самую ночь, когда ветер скреб по ставням, а свечи в коридорах гасли одна за другой по моему приказу. Я тенью пробралась в лазарет, усыпила дежурную сестру, не причинив ей вреда, и подошла к девчонке.

Некоторое время стояла над ней молча и терзалась сомнениями: не поздно ли? Вдохнув, я решила хотя бы попытаться спасти кого-то из той Тьмы, в которой сама же тонула.

Я знала точно: без меня она бы не выбралась. Девушка застряла слишком глубоко, утонула в Пустоте, как в черной трясине, в которой не было ничего, кроме отчаяния. Там поселились вязкая тишина и безжизненность, которую нельзя было отличить от смерти.

Потому я осторожно нащупывала ее искру жизни светящимися синими пальцами, будто слепая. Ведь чужая душа была для меня лабиринтом, в котором легко можно было потеряться. Да и магия исцеления никогда не была моей сильной стороной.

Однако я старалась. Искала пути, не зная нужных заклинаний, но всем своим черным сердцем желала помочь.

И ту силу, которую я научилась держать на цепи — ту самую, что пугала меня же, — я отпустила ровно настолько, чтобы по моему приказу ее фантомные когти скользнули вглубь, точно холодный скальпель. Моя магия вырезала из сознания девушки раковую опухоль, из-за которой та не просыпалась.

Ведь она и не хотела этого.

Боль, утрата, обиды, отсутствие смысла в жизни — я читала это в ней, как строки в книге, которые уже знала наизусть. А потом грубо вырывала эти страницы с корнем, без права на возврат.

Все, чтобы вложить в нее взамен глупую, но важную мысль, которую я нашептывала ей, поглаживая по спутанным волосам:

— Жить стоит. Бороться — нужно. Даже если не видишь рассвета в конце пути. Пусть кругом никого, и опять замолчали Боги.

Я терялась, кусая до боли трясущиеся губы, когда произносила то, что хотела услышать сама:

— У тебя всегда есть за что сражаться. И это — ты.

И когда ресницы девушки затрепетали, а пульс, казалось, подскочил, я знала: все получилось. Потому и вынырнула из ее сознания, точно из ледяной воды, с надрывом и тяжестью в груди.

Я была вся мокрая после лечения, которое почти искалечило меня в ответ. Тело не слушалось, а руки дрожали не только от усталости, но и от непрестанной внутренней борьбы с моей личной Тьмой — источником всей магической силы, которую я впервые осознанно направила не на разрушение.

И в ту ночь стало ясно: я была способна не только на убийства. Я могла держать чью-то душу — дрожащую, как мотылек на краю, — и не отпускать. Это открытие почти перевернуло мой шаткий мир.

Ведь до этого момента я больше всего боялась себя. Своей ярости, своей Тьмы и возможного срыва. Я боялась, что убью и нудящую соседку, и местного алкаша, что избивал жену. А после сойду с ума от жажды крови и вообще перестану видеть разницу между Светом и Тьмой.

Я боялась стать как Она. Как моя Мать.

И все же именно эта девушка, пусть и неосознанно, подарила мне осознание, которое грело меня всю ночь лучше любого одеяла: оказывается, я могла и спасти кого-то, пусть и не себя, от этой Тьмы.

Потому наутро я с такой необычайной легкостью поднялась на завтрак, втайне надеясь, что услышу вялое, но важное замечание «пациентка идет на поправку» от одной из сестер.

Но то, что я услышала, ничем не напоминало утреннюю размеренность: рев, крики, топот десятков ног по коридорам. Шум, как на охоте, только добычей в этот раз была не зверушка, а она — моя спасенная служанка.

Оказалось, что девчонка не говорила на общем языке. Совсем. А потому, очнувшись среди женщин в черных рясах, она испугалась не на шутку и умудрилась сбежать.

В итоге местные мужики напугали ее еще больше, отлавливая по деревне орущую темнокожую девчонку, которая была на удивление шустрой и проворной даже после затяжной болезни.

Кайл тоже участвовал в забеге, пока сам лично не пришел в монастырь и буквально не выдернул меня с завтрака.

— Обещаю накормить позже, но сейчас ты должна срочно вразумить моего отца, — буркнул он, как командир перед боем. В то время как я могла лишь хлопать глазами и искренне не понимать, о чем он говорил.

— Я?.. Нужна деревенскому старосте? — пораженно переспросила я, на что Кайл лишь утвердительно кивнул и, накинув мне на плечи свой теплый тулуп, заставил выйти на утренний мороз.

В доме Кайла я была довольно частым гостем. Его отец с матерью хорошо ко мне относились и даже регулярно звали на ужин, что было большой честью для любого местного жителя. И пусть это дружелюбие не всегда давалось им легко, между нами сложилось настоящее взаимопонимание.

Впрочем, способствовали этому две весьма конкретные причины. Первая заключалась в том, что отец Кайла тоже имел небольшую, но прекрасную библиотеку. Я с первого же взгляда влюбилась в нее, как только ступила в ту комнату, где пахло чернилами, берестой и огнем из печи.

А второй причиной, неожиданной и куда более шумной, был Лион, младший брат Кайла. Ему только-только исполнилось десять, но упрямства, обаяния и фантазии в нем было на целую армию. Этот мелкий ловелас, едва увидев меня, почему-то решил, что я обязана стать его будущей женой. И с тех пор он от меня не отставал: ходил за мной по пятам, звал на прогулки и устраивал настоящие сцены ревности, если я вдруг осмеливалась засмеяться над шутками Кайла.

Последнего, к слову, это невероятно забавляло. Кайл только ухмылялся, хлопал брата по плечу и бросал мне через плечо с притворной серьезностью:

— Наивный щенок.

Он косился на меня зелеными глазами. А я лишь пожимала плечами на эти сцены и спокойно отвечала:

— Вот выучишься грамоте, сможешь прочитать мне любую книгу из моей библиотеки — тогда и поговорим.

Кто же знал, что мальца это так замотивирует?

Уже на следующий день Лион упросил мать позволить мне стать его личным учителем, заявив, что никакой другой его больше не устраивает. А когда предложение поступило всерьез — с обещанным жалованьем, причем напрямую мне, а не монастырю, — я не смогла отказать. Тогда я и стала обучать младшего брата Кайла.

А теперь вот меня звали для того, чтобы я еще и переводчиком у них работала? Это казалось диким, но пришлось ведь.

Они же связали бедную девушку по рукам и ногам, а рот ей натурально заткнули кляпом. Не столько чтобы не кричала, сколько чтобы не покусала еще кого. Она, судя по шепоту женщин у двери, уже тяпнула священника дважды.

Увидев эту картину и застывших от непонимания мужчин посреди комнаты, я лишь фыркнула, подходя к девушке и неспешно опускаясь рядом с ней на диван, чтобы вытащить кляп из ее рта.

— Она одержима, будь осторожнее, дитя мое! — запричитал покусанный священник, пряча руку под подол рясы, будто боялся, что девушка в прыжке покусится на еще что-нибудь.

Я же ответила ему тем самым взглядом, от которого обычно начинали икать особо наглые торговцы: мрачным, колючим, без тени сочувствия.

С этим индивидом у меня были не очень хорошие отношения, потому что меня он тоже называл по-всякому, когда я отказывалась делать скидку на мясо просто так.

— Она напугана, — выдохнула я, отворачиваясь от него. — Дайте мне время поговорить с ней.

Староста в углу молча кивнул, было видно, что верил мне. Но уходить не собирался: так и остался стоять у двери. Я при этом тяжело выдохнула и повернулась к девушке.

Ее глаза метались, дыхание сбилось, а руки в веревках натурально дрожали. Прежде чем потянуться к кляпу, я тихо, но четко заговорила на ее языке, чтобы сквозь панику сумел пробиться хоть какой-то смысл:

— Я не причиню тебе вреда. Я здесь, чтобы помочь. Но если будешь и дальше носиться как бешеная — сожрет тебя не Тьма, а вот они. Поэтому… успокойся, ладно?

То, как отчаянно кивала испуганная девушка, выдавало степень ее шока. Как выяснилось, стоило ей увидеть облаченных в черное женщин, как она решила: ее собираются принести в жертву их богине. И я едва сдерживала улыбку на этом месте ее рассказа.

Глупая. Хорошо, что она не знала, как это действительнобывает.

Зато девушка была не понаслышке знакома с иными ужасами. Она рассказала, как ее, еще ребенком, украли из родного дома разбойники. Как вырезали ее семью: родителей, братьев и стариков. А ее продали в рабство.

Когда она рассказала о трех годах ужаса, которые ей довелось пережить, улыбаться мне расхотелось. И теперь, когда все это вырвалось наружу, она истерила, как девчонка, которой не дали доиграть в детство. Только больше не кидалась ни на кого, а лишь плакалась и говорила, говорила, говорила. Я даже не пыталась заткнуть эту прорвавшуюся плотину боли.

Лишь спустя три часа мне удалось сдержанно и коротко рассказать всем о том, что случилось с девушкой. И хоть я была выжата досуха в эмоциональном плане, я все же вступилась за нее и попросила мать-настоятельницу взять ее под свое крыло.

А той не больно хотелось делать это после утренней паники, после всего… Нет, ей было проще отмахнуться. Тем более Ева — так звали девушку — не говорила ни слова на общем языке. А это усложняло все.

— Не могу я ее взять! И не смотри на меня так, Адель. Я не могу дать чужой девке работу в монастыре. А дармоедов, ты знаешь, я не потерплю… — произнесла холодно в ответ женщина, на которую я сейчас так рассчитывала.

Впадая в отчаяние, я перевела взгляд на старосту и обратно на настоятельницу, которая стыдливо спрятала от меня глаза и больше не хотела говорить об этом. Но я настояла.

— Вы спасли меня, — начала я, пытаясь удержать ровный голос. — И чем я была лучше?! Вы же даже пока не знаете, на что она способна! Она может помочь мне с библиотекой. Да пусть хоть моет полы в монастыре. Отправьте ее, в конце концов, на кухню: там много ума не нужно. Но выбрасывать ее, как собаку, на улицу — это… это…

Мои пальцы сжались, голос надломился. И Кайл положил мне руку на плечо, заставив резко повернуть в его сторону голову и четко осознать: я переходила черту дозволенного. Но взглянув в его глаза, я не увидела там упрека — только тревога.

И тут произошло чудо, которого я совсем не ждала:

— Не волнуйся, Адель. Никто не собирается бросать девочку на улицу.

Ее голос, как снег, что ложится на горячий лоб. Леди Фрея, мать Кайла, появилась из-за спины мужа словно тень.

— Мы возьмем ее к нам второй домработницей. Нашей старой Вире не помешает помощь. Только… если ты, конечно же, поможешь ей выучить общий язык, Адель.

И больше ее уверенного тона мне понравилась лишь реакция старосты. Он принял решение жены как свое собственное. В этой слаженности заключалась их сила: в союзе, где решения принимались вместе, даже если вслух звучали из уст одного.

Вот так к весне я обзавелась еще одной заботой, которой была обязана заниматься. Еще одна душа, за которую я отвечала. К моему счастью, все вышло не так плохо.

Ева оказалась умной, осторожной и, что особенно важно, благодарной. А благодарность, когда она тиха и неподдельна, становилась хорошей почвой для роста. Требовалось лишь время.

Также меня удивил и Кайл, который выразил желание в ответ обучиться южному языку. По его словам, его ужасно бесило то, что я проводила столько времени в его доме, но при этом уделяла внимание всем, кроме него.

— Ты должен был от меня еще в лесу устать, — лишь смеялась я в ответ на это. А он же только неоднозначно хмыкал и тащил к нам письменные принадлежности и чистые листы.

— Может, я просто тянусь к знаниям? — с сарказмом протянул он, бросая на меня красноречивый, до невозможности хитрый изумрудный взгляд.

— Ну конечно же. Что же, ладно, будете тогда как раз друг с другом практиковаться. — Я перевела взгляд на удивленную Еву, которая привыкла к тому, что мы обычно болтали с ней лишь наедине. Ее застенчивая улыбка в тот миг стала откровенно натянутой.

Она привыкла, что я ее учитель. Только ее. А теперь пришлось делиться. Притом выбить из нее привычку называть Кайла «господином» у меня не вышло даже через месяц.

Зато прогресс был в других вещах.

Лион, который жутко ревновал меня к брату, решил тоже изучать другие языки. И, конечно же, из-за гибкости детского ума у него выходило это легче всех. Кайл делал вид, что злится на брата, но на самом деле был, как и его родители, в восторге. Мне действительно удалось заинтересовать всех мальчишек в обучении, а это чего-то, да стоило.

Заинтересовывать Еву необходимости не было. Она, окруженная таким количеством внимания, просто расцветала и с удовольствием помогала парням практиковать язык. А они, в свою очередь, учили ее общему, даже в мое отсутствие. Но при этом, конечно же, от нас никуда не девалась и другая работа.

Охота и библиотека — две половины одного маятника, на котором раскачивался мой день. Лес и книги. Кровь и чернила. Тишина, в которой можно было убивать, и тишина, в которой можно было познавать новое.

А все мои вечера принадлежали дому старосты — этому теплому, живому месту, где пахло наваристым супом, выстиранным бельем и чуть-чуть дымом от печи. Там, где я впервые за долгое время не чувствовала себя чужой.

Ведь леди Фрея каждый раз встречала меня с той особой улыбкой, которая говорила: «Я рада, что ты пришла». Она вечно уговаривала меня остаться на ужин и отмахивалась от моих попыток возразить, чтобы с непоколебимым видом отшутиться:

— Не могу позволить невесте сына уходить на ночь глядя такой голодной.

Лион просто расцветал при этих словах, гордо вскидывая голову и кивая. Кайл же лишь усмехался и, лохматя брата, будто щенка, тайно подмигивал мне через стол.

— Мне так вскоре придется действительно бояться конкуренции, — отшучивался он как-то раз в лесу, после того как я, с непрошеной улыбкой, вспомнила вчерашний вечер: мы с его семьей сидели в гостиной, играли в шахматы — ту самую диковинную настольную игру, которую староста однажды притащил из столицы. И как же сложно было ему объяснить всем правила этой игры.

Я шла сейчас впереди, сдувая с лица легкие, как пепел, белые пряди и бросая мимолетный взгляд через плечо. Кайл шел чуть позади, а за ним — деревья, что уже вовсю распускались в юной, сочной зелени. Лес будто заново рождался после долгого оцепенения. Где-то в тени еще упрямо держался последний снег — цеплялся за землю, как рана, не желающая заживать, но и он уже был обречен.

— Учитывая, сколько за тобой девушек бегает, Кайл, бояться тебе еще точно рано, — произнесла я шутливым тоном.

Но парень почему-то в ответ лишь мрачнел, не принимая это за комплимент. Он схватил меня за локоть, заставив остановиться и с недоумением взглянуть в его зеленые глаза.

— Ты же знаешь, что они мне не нужны, верно?

Голос — почти шепот, но в нем звучала такая тяжесть, что она падала между нами, как булыжник в тихую воду, разбивая зыбкое равновесие того, что я отчаянно пыталась сохранить под видом дружбы.

— Но и ты же знаешь, что я будущая монахиня, верно?

То, как Кайл закатил глаза при этом, красноречиво говорило мне все, что он об этом думал.

— Адель, просто посмотри на себя сейчас. Ты замечательная охотница: упрямая, своенравная, умная. И к тому же неверующая. Думаешь, они пустят тебя к обету? Они держат тебя лишь потому, что ты приносишь им деньги. И ты это прекрасно знаешь, — высказал он мне все едва ли не на одном дыхании, а после резко замолчал, глядя на мое неизменившееся выражение лица.

Ведь я действительно знала.

— Ну и что с того, Кайл? Это все равно лучше, чем быть кому-то должной, — произнесла я тихо то, что он обязан был понимать и так. А после я жестко вырвала локоть из его хватки, напоминая и себе, и ему о том, чем на самом деле мы с ним занимались: — Продолжим охоту.

— Адель... — тихо, в спину. — Ну прошу, не закрывайся от меня. Ты же понимаешь: я совсем не это имел в виду.

Я не ответила. Молча шла дальше, пока ветер трепал мои волосы, будто тоже хотел вернуть меня назад.

Я не вернулась.

Ни сейчас, ни вечером, когда, устав от тягостной тишины собственных мыслей, я засела с Евой на заднем дворе. Мы укрылись пледом, притащили старую плетеную корзинку с книгами, заварили пряный чай и замерли в полосе заката, который окрашивал стену дома в медь, а страницы — в золото.

Я объясняла Еве новые слова, водила пальцем по строкам, мягко поправляла произношение… и не смотрела в ту сторону, откуда все время доносился глухой стук топора.

Кайл весь вечер ошивался поблизости. Дрова рубил — те самые, что к лету особо уже и не были нужны. Зато какие искристые взгляды он на меня кидал, явно надеясь, что я буду наблюдать за ним.

Еще бы: этот умник ведь даже майку снял, хвастаясь непонятно перед кем своим идеальным прессом. Впрочем, я предпочитала делать вид, что ничего не видела, и лишь плотнее натягивала плед на плечи, облокачиваясь о дерево.

— Итак, повтори еще раз, — требовательно произнесла я, указывая Еве на строчку.

А вот она как раз-таки часто засматривалась на парня. Я видела, как подруга украдкой бросала взгляды, как прикусывала губу и пыталась спрятать улыбку в чашке. Ее мысли звучали даже громче, чем слова.

Да что там Ева, даже соседские девушки резко выбежали во дворы, якобы желая полакомиться кислыми, недоспевшими яблоками. Они морщились, давились, но ели и едва не захлебывались слюной. Вероятнее всего — ядовитой.

— Как же он смотрит на тебя, когда ты не видишь, — вздыхала Ева, говоря со мной пока лишь на южном языке.

Я же вскинула голову и с укором посмотрела на нее. Однако южная красавица совсем не боялась моего мрачного взгляда.

— Зачем ты его так мучаешь? Видно же, что он места себе не находит от любви к тебе. А ты его гонишь, — все же произнесла она задумчиво то, что я предпочитала игнорировать.

Однако этот упрек в голосе заставил меня всерьез растеряться, а ее последующий откровенный вопрос и вовсе добил:

— Неужели он тебе совсем не нравится?

Ева не сдавалась. Ее голос был полон искреннего изумления, потому она даже наклонилась ближе, точно в моих глазах можно было вычитать правду. В этих глазах — голубых, холодных, как лед над быстрым ручьем, — не было ответа. Только глухая, намеренно созданная мной стена.

— Ева, я точно такая же служка, как и ты. Даже хуже, потому что я принадлежу местному монастырю. Послушницам и думать грешно о том, о чем ты говоришь.

Мои слова звучали как более чем веский аргумент, и я произнесла их, глядя ей прямо в глаза. Но, несмотря на это, подруга лишь громко засмеялась, словно колокольчик в теплый вечер. Ее темные кудри упали на лоб, тень от ресниц легла на щеки, а губы расплылись в слегка печальной улыбке.

— Адель, но ты же совсем не похожа на них. Ты слишком хороша, чтобы стать здесь послушницей. Прости, но для монахинь ты навсегда останешься такой же чужачкой, как и я.

Голос ее был все еще ласковым, но в нем дрогнула нота горечи: тусклая, усталая, не до конца проглоченная.

— А от любви, Адель… — мягко, почти шепотом, добавила она, — от любви еще никто не смог убежать. Так что хотя бы не злись на Кайла. Он этого не заслужил.

Я не ответила. Промолчала, потому что любое слово сейчас обернулось бы либо ложью, либо истиной, к которой я не была готова. И потому я невольно напряглась, как туго натянутая струна, звенящая от одного ветра.

Тишина между нами вдруг стала невыносимой, но Ева не давила. Она просто закрыла тему, театрально прокашлялась, стряхивая с себя печаль, как пыль с плеч, и нарочито громко, с комичным акцентом, выговорила на общем языке:

— Пойду принесу… еще… чая!

Так, поспешно встав, подруга ушла в дом, давая мне время переварить сказанное. И, теребя страницы книг в руках, я все же бросила хмурый взгляд на парня, который, хоть и слышал наш разговор с Евой, но, судя по выражению лица, явно ничего не понял. Не настолько хорошо он еще знал южный язык.

Он был красив, с этим не поспоришь: крепкий, рослый, с правильными чертами лица и глазами, в которых всегда царила весна. Даже самой холодной зимой. Его тепло было неиссякаемым, как родник, он делился им с каждым, кто нуждался. И со мной тоже, особенно со мной.

Осторожный, заботливый, внимательный, он всегда умел не задевать острые углы моей души. Но...

Смогла бы я полюбить его?

И что это вообще такое: «любовь»?

Из историй Матери я знала лишь ту любовь, которая выжигала изнутри, как синий огонь. Ту, которой стоило бояться сильнее любого проклятия. Ведь она вынимала из тебя все до последнего, а взамен вживляла лишний орган — боль. Ту самую, которую потом уже не вырвать никакими щипцами.

Другое дело — простая и понятная химия тел, инстинкт. Слепое, жадное влечение, которое многие по глупости называли любовью. Я знала, как оно выглядит. Видела на лицах мужчин: в их скользких, жирных взглядах, которые липли к коже, будто пленка с остывшего бульона. Ни один из них не заставил меня дрогнуть в ответ. Напротив, если кто-то осмеливался переступить черту, дрожал уже сам, но не от желания, а от страха.

Но Кайл…

Кайл никогда не смотрел на меня так. Это было странно, но только лишний раз доказывало слова Евы о том, что любовь, если она существовала, — это нечто другое.

Единственное, что я понимала тогда и сейчас — мне не хотелось терять друга. А потому пришлось наступить на горло своей же гордости и все же пойти к парню мириться первой.

— Тут дров хватит до следующей весны. Может, бросишь уже и пойдешь с нами пить чай? — произнесла я тихо. Кайл остановился и опустил топор на старый пень, на котором до этого молотил поленья.

Слегка влажные от пота каштановые волосы торчали на голове упрямым ежиком, будто не желали подчиняться ничьей воле, как и он сам. Правильные черты лица, уверенная осанка и телосложение, словно высеченное из дерева и стали, — все в Кайле выдавало воина, которому было все равно, кто и как на него смотрит.

Он стоял и глядел прямо в мои глаза: пристально, сосредоточенно, будто пытался угадать, не скрывалось ли за моей иронией нечто более важное. Только после этого тяжело вздохнул, но все же улыбнулся по-мальчишески обаятельно, с этими несносными ямочками на щеках.

— Только если поделитесь пирожными, — произнес он нарочито лукавым тоном.

А я лишь скрестила на груди руки и фыркнула несогласно:

— Одевайся уже, обормот.

Кайл засмеялся легко, беззаботно, будто и не было между нами тяжелых слов. Будто все давно простилось и растворилось в воздухе, как дым. Он пошел за мной, не оборачиваясь, не держась за прошлое.

Без упреков. Без тени обиды в сердце.

А в моем сердце всегда царила лишь Тьма, осторожная, молчаливая, все еще сдержанная. Я только училась жить, делая шаг за шагом по земле, на которой раньше мне не было места. И все же в тот вечер, под шумом ветра, под мягкой синевой неба и сахарной сладостью пирожных на языке, меня впервые пронзила тихая, почти робкая мысль:

«А что, если я когда-то тоже могла бы влюбиться?»

По-настоящему. Без цели. Без страхов. Просто чтобы узнать, каково это: быть с кем-то не для, а вопреки.

Вопреки правде о том, что мне не полагалось верить в сказки. Особенно в те, где «навсегда» звучит как обещание, а не как приговор.

Глава 5

Рассвет не торопился, лениво размазывал по небу алые разводы, как художник, которого никто не подгонял. Я брела по лесу одна, с лукошком в руке, слушая, как ветви шептались друг с другом. Они что-то знали, эти старые деревья, но молчали с тем же снисходительным спокойствием, с каким старики смотрели на глупости молодежи.

Я зевнула, погладила кору ближайшего ствола и пошла дальше, будто лес мог обнять меня за плечи и сказать: «Все будет хорошо». Лес не говорил, он только смотрел. А я слушала, как успокаивающе шумели его кроны, которые, казалось, думали, что знали что-то о моих проблемах.