Бегущая от Тьмы

Мы копали до темноты, но из всего каравана живыми удалось достать лишь двух торговцев и одну девчонку.

— Прислуга, — сказал кто-то потом.

Ее смуглая кожа резко выделялась на фоне снега, как чернила на белоснежной бумаге. Она казалась вылепленной из других легенд — не из здешних, северных, а из тех, где песок, зной и морской ветер. Слишком дикая для этих земель. Слишком живая для могилы.

Выхаживали выживших у нас в монастыре. Мужчины оклемались быстро. Через неделю они уже ходили, ныли много, но дышали. А вот их служка никак не приходила в себя.

Еще через неделю купцы распродали то немногое, что удалось спасти из-под лавины, и собрались в дорогу. Девчонку оставили, решив, что ей уже не выжить. Ее бросили, как ненужный груз, напоследок сказав:

— Хромых лошадей не лечат. Их на убой сдают.

Мне хотелось разбить ему нос. Не знала почему.

Служанку было странно, необъяснимо жаль. Высокая, крепкая, с кожей цвета обсидиана и длинными волнами волос. Ее внешности удивлялись здесь даже больше, чем моей.

А потому… Тьма меня дернула ей помочь?

Решение пришло в ту ночь, когда ветер скреб по ставням, а свечи в коридорах одна за другой гасли по моему приказу. Я тенью пробралась в лазарет и подошла к девчонке.

Некоторое время стояла над ней, терзаясь сомнениями. Не поздно ли? Не сделаю ли хуже? Но в конце концов глубоко вдохнула и решила хотя бы попытаться вытащить кого-то из той Тьмы, в которой сама же тонула недавно.

Мне было плевать, что Мать могла почувствовать всплеск силы и найти меня. Я знала другое: без помощи эта девочка уже не выберется.

Она застряла слишком глубоко. Утонула в Пустоте, как в трясине, где жизнь давно перестала отличаться от смерти, а желание открыть глаза — от необходимости снова страдать.

Я осторожно нащупывала ее искру жизни светящимися пальцами, будто слепая. Чужая душа встретила меня лабиринтом из обрывков памяти, страха и вязкой темноты, где легко было потерять дорогу назад. А магия исцеления, как назло, никогда не входила в число моих талантов.

Однако я старалась. Искала пути, не зная нужных заклинаний, но всем своим черным сердцем желала помочь. И ту силу, которую я научилась держать на цепи — ту самую, что пугала меня же, — я отпустила ровно настолько, чтобы по моему приказу ее фантомные когти скользнули вглубь, точно скальпель. Моя магия вырезала из сознания девушки раковую опухоль, из-за которой та не просыпалась.

Ведь она и не хотела этого.

Боль, утрата, обиды, отсутствие смысла в жизни — я читала это в ней, как строки в книге, которые уже знала наизусть. А потом грубо вырывала эти страницы с корнем, без права на возврат.

Все, чтобы вложить в нее взамен глупую, но важную мысль, которую я нашептывала ей, поглаживая по спутанным волосам:

— Жить стоит. Бороться — нужно. Даже если не видишь рассвета в конце пути. Пусть кругом никого, и опять замолчали Боги.

Голос дрогнул. Я прикусила трясущуюся губу, вдруг понимая, что говорю уже не только ей.

— У тебя всегда есть за что сражаться. И это — ты.

Ресницы девушки едва заметно затрепетали. И я вмиг поняла: все получилось. Потому и вынырнула из ее сознания, точно из ледяной воды, с надрывом и тяжестью в груди.

Одежда прилипла к мокрой спине. Тело не слушалось, а руки дрожали от усталости и от непрестанной борьбы с Тьмой внутри — источником всей магической силы, которую я впервые осознанно направила не на разрушение.

И в ту ночь я впервые поняла: мои руки способны не только убивать. Я могла держать чью-то душу — дрожащую, как мотылек, — и не отпускать. Это открытие почти перевернуло мой шаткий мир.

Ведь до этого момента я больше всего боялась себя. Своей ярости, своей Тьмы и возможного срыва. Я боялась, что убью и нудящую соседку, и местного алкаша, что избивал жену. А после сойду с ума от жажды крови и вообще перестану видеть разницу между Светом и Тьмой.

Я боялась стать как Она. Как моя Мать.

И все же именно эта девушка, пусть и неосознанно, подарила мне осознание, которое грело меня всю ночь лучше любого одеяла: оказывается, я могла кого-то спасти. Пусть пока не себя — хотя бы другого человека.

Потому наутро я с необычайной легкостью поднялась на завтрак, втайне надеясь, что услышу вялое, но важное замечание «пациентка идет на поправку» от одной из сестер. Вместо этого монастырь содрогнулся от рева, криков и топота десятков ног. Шум был как на охоте, только добычей в этот раз была не зверушка, а моя спасенная служанка.

Оказалось, что девчонка не говорила на общем языке. Совсем. А потому, очнувшись среди женщин в черных рясах, она испугалась не на шутку и умудрилась сбежать.

Хуже стало потом, когда в погоню включились местные мужики. Их попытки «успокоить» перепуганную девушку свелись к тому, что половина деревни носилась по улицам за орущей девчонкой, которая после лавины и двух недель беспамятства оказалась пугающе шустрой.

Кайл тоже участвовал в забеге, пока лично не пришел в монастырь и буквально не выдернул меня с завтрака.

— Обещаю накормить позже, но сейчас ты должна срочно вразумить моего отца, — буркнул он, как командир перед боем.

Я только моргнула, не донеся ложку с кашей до рта.

— Я? Вразумить деревенского старосту? А почему ты сам не можешь?

Кайл молча накинул мне на плечи теплый тулуп.

— Потому что он мой отец. Меня он никогда не слушает.

И, не дав мне возразить, Кайл вытолкнул меня навстречу утреннему морозу.

Вообще, в доме Кайла я была частым гостем. Его родители хорошо ко мне относились и даже регулярно приглашали на ужин — большая честь по местным меркам. Поначалу за столом еще случались неловкие паузы, но со временем мы притерлись друг к другу и научились ладить.

Способствовали этому две весьма конкретные причины.

Первой была библиотека его отца. Небольшая, но прекрасная. Я влюбилась в нее с первого же взгляда, едва переступив порог комнаты, пропахшей чернилами, старой бумагой и берестой.

А второй причиной был Лион, младший брат Кайла.

Ему только исполнилось десять, но упрямства и обаяния в нем было на целую армию. Этот мелкий ловелас, едва увидев меня, почему-то решил, что я обязана стать его будущей женой. С тех пор он от меня не отставал: ходил за мной по пятам, звал на прогулки и устраивал настоящие сцены ревности, если я вдруг осмеливалась засмеяться над шутками Кайла.

Последнего, к слову, это только забавляло.

— Наивный щенок, — однажды хмыкнул он, наблюдая, как Лион в очередной раз пытается оттеснить старшего брата от меня плечом.

— Я хотя бы красивее тебя, — огрызнулся мальчишка.

— Сопли вытри вначале, жених.

Лион смертельно оскорбился, а я решила вмешаться, пока борьба за мое сердце не закончилась братоубийством.

— Вот научишься читать как следует и сможешь прочесть мне любую книгу из библиотеки — тогда и поговорим о свадьбе.

Кто же знал, что мальца это так замотивирует?

Уже на следующий день Лион упросил мать разрешить мне стать его учителем, торжественно объявив, что «безграмотным жениться нельзя». А когда предложение повторили уже взрослые — всерьез и с жалованьем, которое собирались платить лично мне, а не монастырю, — отказываться я не стала.

Так совершенно случайно я обзавелась первым учеником.

А теперь вот меня звали для того, чтобы я еще и переводчиком у них работала? Звучало дико, но деваться было некуда.

Бедную девушку успели связать по рукам и ногам, а рот натурально заткнули кляпом. Причем не столько ради тишины, сколько ради безопасности окружающих: судя по возбужденному шепоту женщин у двери, священника она уже успела тяпнуть дважды.

Я остановилась на пороге, окинула взглядом перепуганных мужчин посреди комнаты и только фыркнула.

— Она одержима, будь осторожнее, дитя мое! — запричитал покусанный священник, пряча руку под подол рясы, будто боялся, что девушка в прыжке покусится на еще что-нибудь.

Я наградила его мрачным взглядом.

С этим индивидом у меня были натянутые отношения. Главным образом потому, что каждый раз, когда я отказывалась продавать ему мясо «во славу Богини» дешевле обычного, он тоже называл меня по-всякому.

— Она просто напугана, — процедила я и отвернулась от него. — Дайте мне немного времени поговорить с ней.

Староста в углу коротко кивнул, но комнату покидать явно не собирался. Остальные тоже остались на местах, поэтому пришлось смириться с целой аудиторией.

Я тяжело вздохнула и опустилась рядом с девушкой на край дивана. Ее глаза метались от лица к лицу. Дыхание сбилось, связанные руки мелко дрожали, а стоило мне потянуться к кляпу, как она инстинктивно дернулась назад.

Поэтому вначале я тихо заговорила на ее языке:

— Я не причиню тебе вреда. Я здесь, чтобы помочь.

Девушка замерла. Кажется, она впервые с момента пробуждения услышала хоть что-то понятное.

— Но если продолжишь носиться по деревне и кусать священников, — добавила я уже тише, — ничем хорошим это не закончится. Поэтому давай ты сейчас не будешь пытаться откусить мне пальцы, а я развяжу тебя. Договорились?

Она закивала так отчаянно, что спутанные волосы полезли в лицо, и я осторожно вытащила кляп.

Первые слова девушка выплюнула вперемешку с кашлем и паникой. Оказалось, очнувшись среди незнакомых женщин в черных одеждах, она решила, что попала к какому-то культу и ее вот-вот принесут в жертву местной богине.

Глупая. Хорошо, что она не знала, как это действительнобывает.

Зато с другими ужасами девушка была знакома не понаслышке.

Сначала она говорила сбивчиво, перескакивая с одного на другое, и мне приходилось по крупицам собирать ее историю. Оказалось, еще ребенком ее украли разбойники. Родителей, братьев, стариков — всех, кто оказался в доме, — вырезали у нее на глазах. Саму же Еву, так звали девушку, увезли и продали в рабство.

Когда она рассказала о трех годах ужаса, которые ей довелось пережить, улыбаться мне расхотелось. И теперь, когда все это вырвалось наружу, она рыдала, захлебывалась словами, сбивалась, снова начинала говорить. Я даже не пыталась заткнуть эту прорвавшуюся плотину боли.

Лишь спустя три часа мне удалось сдержанно и коротко рассказать всем о том, что случилось с девушкой. И хоть морально я была выжата досуха, но все же вступилась за девушку и попросила мать-настоятельницу взять ее под свое крыло.

А та ответила мне вовсе не сразу.

— Не могу я ее оставить, Адель. И не смотри на меня так.

— Почему?

— Монастырь — не постоялый двор. Она не знает нашего языка. Да и не могу я дать чужой девке работу просто так. А дармоедов, ты знаешь, я не потерплю… — холодно произнесла женщина, на которую я так рассчитывала.

Впадая в отчаяние, я перевела взгляд на старосту и обратно на настоятельницу, которая стыдливо спрятала от меня глаза.

— Вы спасли меня, — начала я, пытаясь удержать ровный голос. — И чем я была лучше?

Настоятельница поджала губы.

— Это другое.

— Вы даже не знаете, что она умеет! Она может помогать мне в библиотеке. Может мыть полы, работать на кухне, таскать воду — да что угодно. Но выбрасывать ее, как собаку, на улицу — это…

Под конец голос у меня начал дрожать, а пальцы сами сжались в кулаки. Тьма глубоко внутри скользнула змеей и оскалилась, готовая ужалить любого, кто сейчас встанет у меня на пути.

Тогда Кайл положил ладонь мне на плечо. Я резко повернула голову и встретилась с его глубокими зелеными глазами. Он ничего не сказал, но просьба в них читалась слишком ясно:

Хватит.

Я уже собиралась заставить себя замолчать, когда произошло маленькое чудо, которого я совсем не ждала.

— Не волнуйся, Адель. Никто не собирается бросать девочку на улицу.

Мать Кайла вышла из-за спины мужа и остановилась рядом с ним. Как долго она там стояла и сколько успела услышать, я не знала.

— Мы заберем ее к себе второй помощницей по дому. Вире давно не помешала бы еще одна пара рук. Но при одном условии, — добавила она, посмотрев на меня. — Ты поможешь девочке выучить общий язык.

И больше ее уверенного тона мне понравилась лишь реакция старосты. Он просто взглянул на жену и спокойно кивнул, принимая ее решение как свое собственное.

Я же перевела взгляд на Кайла и помедлила, взвешивая последствия. Еще один человек, за которого придется отвечать. Еще одна жизнь, которая каким-то образом оказалась привязана к моей.

Разум подсказывал отказаться. Мне и без нее проблем хватало. Однако, вздохнув тяжело, я тихо сказала:

— Хорошо. Я научу ее.

Все-таки я была какой-то бракованной темной ведьмой.

Глава 5

Вот так к весне я обзавелась еще одной заботой, которой была обязана заниматься. Еще одна душа, за которую я отвечала. К моему счастью, все вышло не так плохо.

Ева оказалась умной, осторожной и, что особенно важно, благодарной. А благодарность, когда она тиха и неподдельна, становилась хорошей почвой для роста. Требовалось лишь время.

Также меня удивил и Кайл, который выразил желание в ответ обучиться южному языку. По его словам, его ужасно бесило то, что я проводила столько времени в его доме, но при этом уделяла внимание всем, кроме него.

— Ты должен был от меня еще в лесу устать, — лишь смеялась я в ответ на это. А он же только неоднозначно хмыкал и тащил к нам письменные принадлежности и чистые листы.

— Может, я просто тянусь к знаниям? — с сарказмом протянул он, бросая на меня красноречивый, до невозможности хитрый изумрудный взгляд.

— Ну конечно же. Что же, ладно, будете тогда как раз друг с другом практиковаться. — Я перевела взгляд на удивленную Еву, которая привыкла к тому, что мы обычно болтали с ней лишь наедине. Ее застенчивая улыбка в тот миг стала откровенно натянутой.

Она привыкла, что я ее учитель. Только ее. А теперь пришлось делиться. Притом выбить из нее привычку называть Кайла «господином» у меня не вышло даже через месяц.

Зато прогресс был в других вещах.

Лион, который жутко ревновал меня к брату, решил тоже изучать другие языки. И, конечно же, из-за гибкости детского ума у него выходило это легче всех. Кайл делал вид, что злится на брата, но на самом деле был, как и его родители, в восторге. Мне действительно удалось заинтересовать всех мальчишек в обучении, а это чего-то, да стоило.

Заинтересовывать Еву необходимости не было. Она, окруженная таким количеством внимания, просто расцветала и с удовольствием помогала парням практиковать язык. А они, в свою очередь, учили ее общему, даже в мое отсутствие. Но при этом, конечно же, от нас никуда не девалась и другая работа.

Охота и библиотека — две половины одного маятника, на котором раскачивался мой день. Лес и книги. Кровь и чернила. Тишина, в которой можно было убивать, и тишина, в которой можно было познавать новое.

А все мои вечера принадлежали дому старосты — этому теплому, живому месту, где пахло наваристым супом, выстиранным бельем и чуть-чуть дымом от печи. Там, где я впервые за долгое время не чувствовала себя чужой.

Ведь леди Фрея каждый раз встречала меня с той особой улыбкой, которая говорила: «Я рада, что ты пришла». Она вечно уговаривала меня остаться на ужин и отмахивалась от моих попыток возразить, чтобы с непоколебимым видом отшутиться:

— Не могу позволить невесте сына уходить на ночь глядя такой голодной.

Лион просто расцветал при этих словах, гордо вскидывая голову и кивая. Кайл же лишь усмехался и, лохматя брата, будто щенка, тайно подмигивал мне через стол.

— Мне так вскоре придется действительно бояться конкуренции, — отшучивался он как-то раз в лесу, после того как я, с непрошеной улыбкой, вспомнила вчерашний вечер: мы с его семьей сидели в гостиной, играли в шахматы — ту самую диковинную настольную игру, которую староста однажды притащил из столицы. И как же сложно было ему объяснить всем правила этой игры.

Я шла сейчас впереди, сдувая с лица легкие, как пепел, белые пряди и бросая мимолетный взгляд через плечо. Кайл шел чуть позади, а за ним — деревья, что уже вовсю распускались в юной, сочной зелени. Лес будто заново рождался после долгого оцепенения. Где-то в тени еще упрямо держался последний снег — цеплялся за землю, как рана, не желающая заживать, но и он уже был обречен.

— Учитывая, сколько за тобой девушек бегает, Кайл, бояться тебе еще точно рано, — произнесла я шутливым тоном.

Но парень почему-то в ответ лишь мрачнел, не принимая это за комплимент. Он схватил меня за локоть, заставив остановиться и с недоумением взглянуть в его зеленые глаза.

— Ты же знаешь, что они мне не нужны, верно?

Голос — почти шепот, но в нем звучала такая тяжесть, что она падала между нами, как булыжник в тихую воду, разбивая зыбкое равновесие того, что я отчаянно пыталась сохранить под видом дружбы.

— Но и ты же знаешь, что я будущая монахиня, верно?

То, как Кайл закатил глаза при этом, красноречиво говорило мне все, что он об этом думал.

— Адель, просто посмотри на себя сейчас. Ты замечательная охотница: упрямая, своенравная, умная. И к тому же неверующая. Думаешь, они пустят тебя к обету? Они держат тебя лишь потому, что ты приносишь им деньги. И ты это прекрасно знаешь, — высказал он мне все едва ли не на одном дыхании, а после резко замолчал, глядя на мое неизменившееся выражение лица.

Ведь я действительно знала.

— Ну и что с того, Кайл? Это все равно лучше, чем быть кому-то должной, — произнесла я тихо то, что он обязан был понимать и так. А после я жестко вырвала локоть из его хватки, напоминая и себе, и ему о том, чем на самом деле мы с ним занимались: — Продолжим охоту.

— Адель... — тихо, в спину. — Ну прошу, не закрывайся от меня. Ты же понимаешь: ясовсем не это имел в виду.

Я не ответила. Молча шла дальше, пока ветер трепал мои волосы, будто тоже хотел вернуть меня назад.

Я не вернулась.

Ни сейчас, ни вечером, когда, устав от тягостной тишины собственных мыслей, я засела с Евой на заднем дворе. Мы укрылись пледом, притащили старую плетеную корзинку с книгами, заварили пряный чай и замерли в полосе заката, который окрашивал стену дома в медь, а страницы — в золото.

Я объясняла Еве новые слова, водила пальцем по строкам, мягко поправляла произношение… и не смотрела в ту сторону, откуда все время доносился глухой стук топора.

Кайл весь вечер ошивался поблизости. Дрова рубил — те самые, что к лету особо уже и не были нужны. Зато какие искристые взгляды он на меня кидал, явно надеясь, что я буду наблюдать за ним.

Еще бы: этот умник ведь даже майку снял, хвастаясь непонятно перед кем своим идеальным прессом. Впрочем, я предпочитала делать вид, что ничего не видела, и лишь плотнее натягивала плед на плечи, облокачиваясь о дерево.

— Итак, повтори еще раз, — требовательно произнесла я, указывая Еве на строчку.

А вот она как раз-таки часто засматривалась на парня. Я видела, как подруга украдкой бросала взгляды, как прикусывала губу и пыталась спрятать улыбку в чашке. Ее мысли звучали даже громче, чем слова.

Да что там Ева, даже соседские девушки резко выбежали во дворы, якобы желая полакомиться кислыми, недоспевшими яблоками. Они морщились, давились, но ели и едва не захлебывались слюной. Вероятнее всего — ядовитой.

— Как же он смотрит на тебя, когда ты не видишь, — вздыхала Ева, говоря со мной пока лишь на южном языке.

Я же вскинула голову и с укором посмотрела на нее. Однако южная красавица совсем не боялась моего мрачного взгляда.

— Зачем ты его так мучаешь? Видно же, что он места себе не находит от любви к тебе. А ты его гонишь, — все же произнесла она задумчиво то, что я предпочитала игнорировать.

Однако этот упрек в голосе заставил меня всерьез растеряться, а ее последующий откровенный вопрос и вовсе добил:

— Неужели он тебе совсем не нравится?

Ева не сдавалась. Ее голос был полон искреннего изумления, потому она даже наклонилась ближе, точно в моих глазах можно было вычитать правду. В этих глазах — голубых, холодных, как лед над быстрым ручьем, — не было ответа. Только глухая, намеренно созданная мной стена.

— Ева, я точно такая же служка, как и ты. Даже хуже, потому что я принадлежу местному монастырю. Послушницам и думать грешно о том, о чем ты говоришь.

Мои слова звучали как более чем веский аргумент, и я произнесла их, глядя ей прямо в глаза. Но, несмотря на это, подруга лишь громко засмеялась, словно колокольчик в теплый вечер. Ее темные кудри упали на лоб, тень от ресниц легла на щеки, а губы расплылись в слегка печальной улыбке.

— Адель, но ты же совсем не похожа на них. Ты слишком хороша, чтобы стать здесь послушницей. Прости, но для монахинь ты навсегда останешься такой же чужачкой, как и я.

Голос ее был все еще ласковым, но в нем дрогнула нота горечи: тусклая, усталая, не до конца проглоченная.

— А от любви, Адель… — мягко, почти шепотом, добавила она, — от любви еще никто не смог убежать. Так что хотя бы не злись на Кайла. Он этого не заслужил.

Я не ответила. Промолчала, потому что любое слово сейчас обернулось бы либо ложью, либо истиной, к которой я не была готова. И потому я невольно напряглась, как туго натянутая струна, звенящая от одного ветра.

Тишина между нами вдруг стала невыносимой, но Ева не давила. Она просто закрыла тему, театрально прокашлялась, стряхивая с себя печаль, как пыль с плеч, и нарочито громко, с комичным акцентом, выговорила на общем языке:

— Пойду принесу… еще… чая!

Так, поспешно встав, подруга ушла в дом, давая мне время переварить сказанное. И, теребя страницы книг в руках, я все же бросила хмурый взгляд на парня, который, хоть и слышал наш разговор с Евой, но, судя по выражению лица, явно ничего не понял. Не настолько хорошо он еще знал южный язык.

Он был красив, с этим не поспоришь: крепкий, рослый, с правильными чертами лица и глазами, в которых всегда царила весна. Даже самой холодной зимой. Его тепло было неиссякаемым, как родник, он делился им с каждым, кто нуждался. И со мной тоже, особенно со мной.

Осторожный, заботливый, внимательный, он всегда умел не задевать острые углы моей души. Но...

Смогла бы я полюбить его?

И что это вообще такое: «любовь»?

Из историй Матери я знала лишь ту любовь, которая выжигала изнутри, как синий огонь. Ту, которой стоило бояться сильнее любого проклятия. Ведь она вынимала из тебя все до последнего, а взамен вживляла лишний орган — боль. Ту самую, которую потом уже не вырвать никакими щипцами.

Другое дело — простая и понятная химия тел, инстинкт. Слепое, жадное влечение, которое многие по глупости называли любовью. Я знала, как оно выглядит. Видела на лицах мужчин: в их скользких, жирных взглядах, которые липли к коже, будто пленка с остывшего бульона. Ни один из них не заставил меня дрогнуть в ответ. Напротив, если кто-то осмеливался переступить черту, дрожал уже сам, но не от желания, а от страха.

Но Кайл…

Кайл никогда не смотрел на меня так. Это было странно, но только лишний раз доказывало слова Евы о том, что любовь, если она существовала, — это нечто другое.

Единственное, что я понимала тогда и сейчас — мне не хотелось терять друга. А потому пришлось наступить на горло своей же гордости и все же пойти к парню мириться первой.

— Тут дров хватит до следующей весны. Может, бросишь уже и пойдешь с нами пить чай? — произнесла я тихо. Кайл остановился и опустил топор на старый пень, на котором до этого молотил поленья.

Слегка влажные от пота каштановые волосы торчали на голове упрямым ежиком, будто не желали подчиняться ничьей воле, как и он сам. Правильные черты лица, уверенная осанка и телосложение, словно высеченное из дерева и стали, — все в Кайле выдавало воина, которому было все равно, кто и как на него смотрит.

Он стоял и глядел прямо в мои глаза: пристально, сосредоточенно, будто пытался угадать, не скрывалось ли за моей иронией нечто более важное. Только после этого тяжело вздохнул, но все же улыбнулся по-мальчишески обаятельно, с этими несносными ямочками на щеках.

— Только если поделитесь пирожными, — произнес он нарочито лукавым тоном.

А я лишь скрестила на груди руки и фыркнула несогласно:

— Одевайся уже, обормот.

Кайл засмеялся легко, беззаботно, будто и не было между нами тяжелых слов. Будто все давно простилось и растворилось в воздухе, как дым. Он пошел за мной, не оборачиваясь, не держась за прошлое.

Без упреков. Без тени обиды в сердце.

А в моем сердце всегда царила лишь Тьма, осторожная, молчаливая, все еще сдержанная. Я только училась жить, делая шаг за шагом по земле, на которой раньше мне не было места. И все же в тот вечер, под шумом ветра, под мягкой синевой неба и сахарной сладостью пирожных на языке, меня впервые пронзила тихая, почти робкая мысль:

«А что, если я когда-то тоже могла бы влюбиться?»

По-настоящему. Без цели. Без страхов. Просто чтобы узнать, каково это: быть с кем-то не для, а вопреки.