В гостях у людей

Когда я очнулся, то увидел себя на той же самой деревянной скамейке. Небо, как и тогда, было выцветшего синего цвета. Рядом ни мертвой, ни живой души, только огромная площадь, вымощенная булыжником.

Почесав затылок, я вдруг подумал о том, что ждал тогда себе удивительной судьбы с её манящими и уводящими за руку приключениями. Позже конечно осознал, что за руку меня никто не возьмет и не поведёт в прекрасное и далёкое будущее, за исключением взрослой жизни, которая гремя своим сложным составом, пройдется по моим истоптанным башмакам. Тогда я ещё не понимал, я не знал, что люди станут моими лучшими путеводителями.

Читать жизнь до дыр, до запятой, до каждой её точки. Прочитывать и вчитываться, а порой и между строк, построчно зачитывать анатомию человеческих судеб. Разве это не наука? Разве это не талмуд души с её правилами эксплуатации, где жирным росчерком есть выведенная глава «жизненный опыт или подопытные»?

– Выспался? – Вдруг раздался голос Малахия как гром среди ясного неба. Он появился из воздуха и вальяжно плюхнулся на скамейку.

– Где все? – Спросил я.

– Перекур, – зевая, ответил брат и, скрестив руки на груди, закрыл глаза.

– Эй! Ты же не собираешься спать прямо здесь посреди белого дня?!

Малахий зевнул и пристально посмотрел мне в глаза:

– Тебе когда-нибудь снилось одиночество этого мира? Снилась ли тебе пустота? Тотальная пустота без Бога, без человека и смысла в нём? Виделась ли тебе тьма, в которой нет ничего кроме аспидного чёрного цвета, но ты чувствуешь в ней незримое чьё-то присутствие, и это присутствие вводит в остервенелый шок?

– Ты сбрендил что ли?

Малахий лукаво улыбнулся:

– Короче, нам нужно вернуться домой.

Меня передёрнуло:

– Куда? Куда?– Раздувая ноздри, раскудахтался я. – Мне и здесь хорошо.

– Не спорю, – отозвался он и, вытянув из кармана фотографию, с грустью уставился на неё. – Я чувствую как ей тяжело. Она знает. И сейчас переживает утрату. Ты должен навестить её, успокоить.

– Что? Сейчас? Да ещё в таком виде?

Малахий смерил меня удивленным взором.

– Что тебя останавливает?

Я склонил голову.

– Мы не виделись столько лет. …Знаешь, когда люди расстаются, – я проглотил слова и замолчал.

Он взял меня за рукав и, вцепившись в него мертвой хваткой, резко поднялся и потащил за собой.

– Стой! – Я дёрнул рукой, что аж затрещали нитки по швам, и оторвалась пуговица.

– С людьми иначе не бывает, – не вытерпел брат. – Всему виной любовь! А впрочем, только это чувство и способно высветлить наши души!

– К чёрту всё! – Я был взбешён. Его слова действовали на меня как красная тряпка на быка.

– Нет, Мэдарт, твой ад не здесь. Ты и есть сущий ад, а сам как проклятый чёрт в табакерке! Кутить тебе вечно в хмельном бреду с одиночеством наперевес на этом злосчастном корыте перерождений!

– Да! – Заорал я. – Ещё пить без меры и вести разгульную жизнь! – Я бросил книгу жизни к его ногам. – Забирай как забрал фотографию и вали куда хочешь!

Молча, Малахий подобрал её и заткнул за пазуху.

Я чуть ли не лопнул от злости, только вот зол был на самого себя. Мне хотелось выругаться и рассыпаться, превратиться в пыль придорожную, чтобы меня сровняло с землёй! Не выдержав, я со всей дури пнул валявшийся под ногой камень (и откуда он взялся?!), но этот философский булыжник и не подумал сдвинуться с места! От боли я взвыл, из глаз моих посыпались искры. Держась за голень, я скакал вокруг скамейки как подбитый петух.

– Кричи внутрь, – съязвил Малахий.

– Иди к чёрту, – прошипел я как змея, а он захохотал, да так раскатисто и громко, что стало жутко.

Вдруг лицо его изменилось, смех оборвался как крик над пропастью. И он тихо заговорил:

– Я расскажу тебе свои сны. Мне снилась тьма, как плоть осатанелого демона, покрытая узорами невиданных созвездий. Необъятная, чёрная – неизвестность вперила своими широко раскрытыми глазницами в самую душу. В поисках жизни. В поиске одного единственного ответа: – «Откуда мы и куда потом уйдём?». Космос всегда молчит о своем, не правда ли?

Я с оторопью смотрел на Малахия. Брат не унимался и как мантру повторил вновь:

– Я расскажу тебе твои сны. Ещё в детстве ты видел иные миры. Мы любили смотреть на звёзды, и однажды тёмной ночью ты увидел угасающий свет. Ты успел ему вслед загадать желание. Так падал и сгорал метеор, а люди говорили: – «Так падают звёзды». Звёзды сыпались и сыплются с неба огненными слёзами. И даже днём эти слёзы незримо продолжают падать за шиворот горизонта. Кто-то оплакивает Землю, целясь в неё осколками своего разбитого сердца, которые сгорая, уносят за собой нечаянные желания. Сгорая, они проблеском света озаряют свой последний полёт.

– Желание так и не исполнилось, – овладевая речевой способностью, признался я. – Меня учили читать, писать, опрятно одеваться, но никто не удосужился научить самому нужному, а именно уметь прощать, уметь вставать в пять часов и идти на работу, когда очередная ночь проведена без сна в обнимку с банкой кофе. Меня не научили самому главному, а это вновь уметь любить, когда взорваны все звёзды, когда нет сил идти и оставаться для кого-то солнцем. Меня действительно не научили самому главному – уметь жить.

– Да кто ж нас научит? – Подхватил брат. – Ты своему сыну не разрешал ужастики смотреть, лучше бы ты жизнь свою не показывал ему, вот что действительно детям нельзя смотреть. Ты как дырявый бак, нерадивый отец, ненадежный муж.

Договорив, он взял меня за руку и нас окружил ослепительной чистоты свет и в этот момент я почувствовал ту саму невидимую красную нить между людьми, которой не суждено порваться…

Она любит тебя повседневно, везде и при любых обстоятельствах – сказал мне сын, когда я навсегда покинул их. Не зря мне вспомнились его слова, ибо ни к чему впечатлительным людям лишний раз копаться в прошлом. Спокойнее будем. К всеобщему счастью, ни он, ни жена не заподозрили моего посмертного присутствия.

Сын стоял в саду и наблюдал за матерью, а я топтался рядышком как запыхавшийся ветер. Супруга сидела на корточках и возилась с цветочным горшком, намереваясь пересадить цветок в клумбу. Я вдруг понял это, как и то, что слышу их мысли. Здорово, конечно, навык полезный, но совершенно неприличный.

– Лучше бы они не встречались, – разгневанно думал мой сын, – чем невостребованная любовь на двоих. Мать однажды сказала, что у всего есть срок годности, даже у вечной любви. С тех самых пор много лет прошло, а я до каждой складочки помню её любимое платьице. Мама была и остаётся невероятно сильной женщиной. Жаль, что я унаследовал характер отца, ибо ни один из нас не смог уберечь её одну.

Честно говоря, я не мог отвести глаз от супруги. Никогда не думал, что будет так сложно – молчать и смотреть. Молчать и смотреть на неё. Ни на одном языке мира не высказать то, что чувствует душа, когда становится слишком поздно для раскаяний. Я с сожалением смотрел в лица живых людей и видел боль, которую им причинил. Ах! Почему же раньше я не любовался её длинными пальцами, почему не замечал этой живой красоты: наш сад и её с натруженными руками?

Я вглядывался в черты и пытался угадать что чувствует жена, мой сын, и, увы, я не понимал как быть, куда деть свои руки, которые не находили себе места как и всё моё неосязаемое тело. Мне вздумалось дотронуться до супруги, и я коснулся её волос, но ничего не случилось, ни ёкнуло, ни изменилось. Она не почувствовала, как, впрочем, и я ничего такого что напомнило бы о наших объятиях. Теперь нас связывала только боль и подступающее море слёз. Гореть мне. Гореть мне в аду! И я буду гореть синим пламенем! Буду сгорать от стыда, пока сердце моё не расплавится и не превратится в нечто живое и большее, в нечто пульсирующее новое солнце и тогда, быть может, я смогу утешить её.

Я жалобно посмотрел на Малахия, который стоял неподалеку в тени гущи деревьев и с грустью за мной наблюдал.

– Мы не вправе вторгаться, – спокойно сказал он. – Для этого есть жизнь, и свой шанс ты уже использовал.

Я ужаснулся. Не находя себе места я посмотрел на сына, на высокого молодого человека унаследовавшего мой рост. К счастью, ум и красоту он перенял у своей матери.

– Могло быть и хуже, и всё же я похож на отца – этого бесчувственного слона, который в силу своего нарциссизма топтался по палисаднику, зачастую вытаптывая эстетику под ногами. Удивительно живучие создания эти цветы – вытопчешь, раздавишь, втопчешь по самые корни в землю, а они возьми и вылези на всеобщее обозрение. Лепота! Глядишь во все глаза, насмотреться не можешь, а потом они берут и сохнут прямо перед твоим носом! Вот как же любить их за такие капризы?

Он встряхнул головой, словно отмахиваясь от моего присутствия, и чуть замешкавшись, подошёл к матери.

– Что за растение? – Нахмурившись, спросил он.

– Астра, – тихо, ответила она и, догадываясь о неряшливости, что название ни о чём не скажет, договорила сама:

– Они похожи на звёзды и слёзы богини любви. Легенда гласит, что эти слёзы превратились в космическую пыль, которая спустя много лет осела на первозданной земле. И когда небо оплакивало безжизненную твердь, то пыль впитала каждую каплю дождя и породила первые цветы.

Сын не бесчувственно выслушал мать. Присев рядом на корточки, он стал помогать, подсыпая землю.

– Это мои любимые, – призналась она.

Я попытался припомнить и запомнить их названье, но напрасно. Забыл! Сию же секунду пожалел о своей оплошности. Быть может, я не внимателен, но мне удалось в памяти сохранить образ жены, когда она ухаживала за садом, особенно за цветами, будто за крохотными никогда не повзрослеющими детьми. Она вкладывала в эти хрупкие создания всю свою ласку, ту невысказанную нежность, которую хотела поделить на двоих. Её неразделённая любовь так и осталось на увядших лепестках, не подаренных ей звёзд, что проросли из пыли.

– Ты простила отца? – Спросил сын, отряхивая руки.

Выражение её лица было сдержанным. Она продолжала возиться в клумбе, уверенно скрывая едва заметное волнение и о чём-то молчать. Её взгляд источал что-то хрупкое, уединённое, что-то завораживающее и непреклонное. Я так и не понял её, но запомнил чуть заметную морщинку меж бровей, что сулила о холодном и здравом размышлении. Она всегда поднимала левую бровь, когда погружалась в отчаянный поток рассуждений, и тогда в её глазах мелькало что-то печальное и только ей знакомая боль.

– Да. Простила, – тихо и твёрдо проговорила супруга.

Чувствуя негодование, перемешанное с дикой озлобленностью, сын измождено вздохнул.

– Разве он достоин?!

Она поднялась и нежно его обняла.

– И ты до сих пор любишь? – Не унимался он. – Но почему? – Его голос сорвался, а по её щекам заскользил хрустальный звездопад.

– Астра, – едва слышно и неожиданно для себя вырвалось вслух с моих уст. Я вздрогнул, ибо хрустальный звездопад на её щеках напомнил мне о космической пыли…

– Они похожи на звёзды, – повторил я для себя и, закрыв глаза, отвернулся, намериваясь уйти.

Удаляясь от них, я слышал за спиной голос сына. Он не простил и никогда не простит мне эту формулу одиночества:

«Наверное, мама была сильней, чем её горькая скорбь по увядшим цветам, что теперь сухими останками крошатся в моих воспоминаниях. Он ушел, бросив нас. Бросил однажды и ту, с которой множил свои траекторные поездки во благо сохранения семейной массы, где отрицательный показатель вычитания его из семьи знаменовался ещё одной степенью любви. Отец не хотел решать уравнение своей регрессивной жизни. Оттого и метался по плоскости координат от условностей брака к бесконечной переменной сердечных пассий. Повседневно, везде и при любых обстоятельствах».

– Ты говорил, что я могу утишить её! – Почти падая на колени, взмолился я. Моя голова кружилась от таких внезапных перемещений. Я чувствовал, как менялась плотность моего тела, а от сполохов света резало в глазах.

– Ты себе помочь не можешь, а ей тем более. – Провозгласил Малахий, расхаживая возле скамейки.

Я вопросительно посмотрел на него.

– Ты слышал мысли своего сына, потому что его разум был чист, в отличие от разума твоей жены. Она повержена горем. Боль затмила её.

Я развёл руками.

– Можно подумать у меня одного рыльце в пушку? – И тут мои глаза округлились, ибо я увидел толпу. Площадь, как и тогда, кишела людьми. О, как же я был глуп, вообразив себе, что в кои-то веки угодил на великое торжество, в самый разгар костюмированной вечеринки! Разве я мог представить себе праздник дельцов, на позорном сборище заблудших душ, которые продают собственные воспоминания ради призрачного счастья?!

– Люди разных эпох, миров и верований, – отозвался Малахий. – И чем дольше ты здесь, чем больше хочется в себе заблуждаться.

Я обречённо взглянул на него.

– Да, да, – поглаживая подбородок начал он, – здесь ты предоставлен самому себе и книга прожитой жизни тебе в помощь. Поверь она у тебя не первая и не последняя.

– Пугает иногда то, что люди могут рассказать о тебе больше, чем ты сам, – покусывая губы, сознался я.

– Огонька не найдётся? – Раздался низкий голос и вслед за ним из-за спины брата вынырнул худощавый человек с жилистым лицом. В его зубах была не раскуренная жеваная папироса.