Алеманида. Грёзы о войне

Алеманида. Грёзы о войне

Сергей Причинин

© Сергей Причинин, 2026

ISBN 978-5-0067-3222-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

Люди познают мир в сравнении, поэтому не ценят уже имеющееся. Природа изначально подарила нам неравенство, сделав невозможным безмятежное сосуществование. Если физическая и интеллектуальная составляющие — переменчивы, то моральная — одинакова для всех.

На этих непрочных основаниях строились и рушились государства, создавались идеи и принципы. Во времена безумств, которые несет любая война, здравомыслящие люди понимали: причина кровопролития не в приобретении материальных благ, а в обычной алчности.

В минуты злобы мы сравниваем друг друга с животными, но зверь нападает лишь из голода или страха. Человек же убивает в угоду собственным амбициям. Большинство конфликтов — обычное самолюбование, от которого страдают миллионы невинных. Слаб тот правитель, кто вечно нуждается в подпитке извне и не способен черпать силы из собственного разума.

Когда люди забывали о своем предназначении, высший промысел являл миру людей, зацикленных на себе. Как правило, их призывы звучали высокопарно, а порой и с откровенной патетикой. Они называли себя целителями и спасителями рода людского, посланными для назидания и вразумления. Если не было повода, они придумывали себе знамения и пышные титулы, чтобы предстать перед потомками во славе. Пройдя сквозь кровь и пепел, мир обновлялся, чтобы простоять до пришествия очередного нарцисса.

Если плебея облачить в порфиру и одарить благами, он не станет патрицием, в то время как патриций без богатства легко сойдет за плебея. Разум делает нас царями и рабами. По необъяснимой закономерности жизнь часто пренебрегает устоями и помещает в сильное тело хилую душу.

Благодаря неравенству жизнь приобретает яркие краски и ценится по-настоящему. Если рассвет никогда не наступит, мы решим, что вечная тьма — вполне естественное явление.

Киприан Римлянин Из пролога «История завоеваний народов Запада»

Лошадь набирала ход и ровной поступью двигалась вдоль перелеска. В седле находился молодой ординарий [Ordinarius]1 Филипп по прозвищу Македонец. Побратимы окрестили его так, несмотря на греческое происхождение.

Военачальник направил коня на холм для осмотра местности. Скакун громко ржал, беспокойно дергал головой и прядал ушами, словно его вели не по той дороге. Из перелеска послышался шум ломаемых веток и крики, похожие на перебранку гуннов. Уже через пару стадиев2 Филипп заметил кровавые следы на мхе и корнях. Он присмотрелся и увидел двух удирающих легионеров. Ещё двое стояли подле старых вязов и осторожно выглядывали из-за стволов.

Пару дней назад из легиона сбежали шесть юнцов, которые не выдержали тягот походной жизни. Мода на службу быстро закончилась: Рим разбогател, войны превратились в обычное усмирение бунтов. Слабые поколения держались на крепком фундаменте, возведённом ещё отцами из династии Юлиев-Клавдиев и Антонинов. В нынешний век набирать рекрутов становилось все труднее. Казну растратили на подарки и подношения приближенным предшественники Диоклетиана, поэтому в последние годы все чаще возникали проблемы со снабжением армии в дальних провинциях.

Закончились добровольцы, мечтавшие разделить трудности легионерского быта. Ветеранов, получивших земли за выслугу лет и землевладельцев, обязали отправлять в легион своих детей и клиентов, либо вносить большой откуп. Большую часть легиона составляли варвары, которые по-прежнему видели в войне очарование и возможность получить деньги и должности.

В условиях гражданских войн, бесконечных восстаний в провинциях и кризиса тетрархии даже галльская молодежь агрессивно воспринимала воинскую повинность и увиливала от службы. На бегства легионеров в дальних провинциях обычно закрывали глаза, но в этот раз всё было иначе.

Перед самым побегом дезертиры насмерть забили двух германцев и трёх галлов. Трибун [Tribunus]3 II Парфянского легиона направил лазутчиков, чтобы найти убийц, но поиски оказались безрезультатными. Двое суток всадники рыскали в окрестных деревнях. Облазили леса и обошли ближайшие сёла. Разведка продолжалась до тех пор, пока от комита [Comes Rei Militaris]4 не поступило распоряжение о свёртывании лагеря.

Филипп не ставил себе цели разыскать беглых новобранцев. Трибун Арминий подрядил Македонца вередарием5 в Дакию для передачи важных документов. Филипп уже возвращался в лагерь, когда встретил дезертиров.

Всадник взглянул на тёмные капли крови и тронулся в обратную сторону. Это не его солдаты и не его война — так бы выразился побратим Кустодиан. Филипп решил не вмешиваться в происходящее: обычно переговоры с дезертирами ничем путным, как правило, не увенчивались. Он берёг силы: до ближайшей остановки были сутки конной езды. Когда пегая набирала ход, из лесной чащи вырвался душераздирающий крик. Филипп выругался, развернул коня и поскакал к кровавым следам, что вели в лес.

Через полмили он наткнулся на труп в изорванной легионерской тунике с пробитой головой. Рядом валялась расшнурованная лорика хамата6.

— Зверьё поганое! Руки вам оторвать!

Филипп не хотел гнаться за беглецами. Кобыла ещё какое-то время топталась на месте и тревожно водила ноздрями. Македонец не искал проблем на свою голову и не хотел тратить время впустую. Но тело в листве навело Филиппа на странные мысли: он подумал, что меч истосковался по мерзавцам. Македонец сплюнул, извлёк гладий7 и во весь опор помчался по протоптанной лесной тропе.

Спустя пару минут Филипп вышел к ручью, что впадал в Данувий8. В низине на камне топтались четыре легионера. Едва появился всадник, как трое бросились наутёк. Но четвертый даже не сдвинулся с места.

Глазами малоазиатского кочевника юноша посмотрел на Филиппа, его прочную кирасу и обнажённый клинок. Дезертир неторопливо опустился на колени и принялся мыть руки, по плечи запачканные землёй вперемешку с кровью.

Филипп медленно направил коня к парню. Он не сводил с него глаз и не убирал меч. Македонец считал себя опытным воином, изрядно поднаторевшим. Он искренне не понимал, почему на лице мальца не отражается страх? Вид паренька обескуражил Филиппа. Юноша выглядел лет на пятнадцать.

— Долго же вы нас искали, — поднялся дезертир на ноги и вытер губы. — Весь лес вспахали копытами. Что будешь делать?

Филипп чуть заметно улыбнулся и подвёл коня ближе.

— Для лишения жизни нужно иметь право или желание. У меня нет ни того, ни другого, хотя второе поначалу было. Я смотрю, у тебя неплохо получается рубить головы. Мы же не на войне, чтобы попусту убивать, тем более соратников. Почему вы в строю против квадов так не геройствуете? Все вы легки на подъём, когда надо побратима подставить. Поедешь со мной, в мой лагерь, и там будешь тянуть жребий.

— Децимация9? За дезертирство? — паренёк ухмыльнулся. — В твоём легионе это наказание?

— Не только в моём, — Филипп посуровел. — Децимацию вспоминают в худшие дни. Десяток-другой беглецов отлавливают ежедневно, и если всех забивать палками, то служить будет некому. Бей своих, чтобы чужие боялись, знаешь, да? Для римского легионера это не простые слова, мой юный друг. Во всех легионах установлен один вид наказаний, который мы не вправе нарушать. Если не согласен, могу отдать твою наглую рожу трибуну. Как убийцу тебя подвергнут бичеванию, а потом распнут, как жалкого преступника. И не посмотрят, что ты трудился на благо Рима!

— Не желаю такого позора, — юноша стащил изорванную тунику. — Выполни долг здесь и сейчас! Или как у вас, римлян, это называется?

Филипп удивился подобной покорности и готовности к смерти. Македонец спрыгнул с коня и жестом усадил юнца на колени. Приговорённый всё с тем же невозмутимым видом выполнил приказ. Македонец схватил парня за голову, приложил меч к его ключице и упёрся в рукоять.

— Тебе оказано великодушие. Не каждый легионер попадает в руки паромщика10 с головой на плечах. Хоть ты и дезертир, убью тебя как воина. Ты не страшишься боли и смерти, но всё равно сбежал из легиона. Как твоё имя?

— Вале́нт, — прошептал дезертир.

— С подобной дерзостью ты мог бы дослужиться и до сотника. Прощай, Валент, обречённый сын Рима.

Филипп крепче сжал рукоять, готовый нанести удар. Неподалеку раздалось рычание. Македонец насторожился, а Валент впал в ступор. Звук приближался и становился громче. Из-за полугнилого тополя вышел тигр.

Македонец никогда не видел полосатых котов, но догадался, что перед ним именно тигр. От неестественно яркой шерсти и хищного оскала у Филиппа зарябило в глазах, а от размеров покрылась холодом спина. Тигр был настолько чудовищных размеров, что лев на его фоне выглядел бы щенком с конской гривой.

Испуганный Валент отпихнул Филиппа назад, выискивая камни для защиты. Паренёк широченными глазами смотрел на зверя, который остановился в десяти локтях от него. Тигр играл хвостом и издавал мерный рык, сверля людей взглядом. Юноша на четвереньках полз к хищнику и не отводил глаз от необъятной пасти.

— Стой! — шикнул Филипп. — Он разорвет тебя, как тряпку. Силу внутри почувствовал?

Воин не испугался зверя. В конце концов, в руке он держал острый гладий, а на его поясе висел ещё меч и крепилось два кинжала. Да и на войне он насмотрелся вещей похуже, чем внезапное появление большой кошки в лесу.

Филиппа больше насторожило то, что в перелесках Дакии тигры вовсе не водились. Он привык пересекаться лишь с волками да лисами. Даки даже зайцев переловили, а встреча с медведем считалась настоящим событием. Тигров привозили единственно на гладиаторские арены или для развлечения императорских отпрысков. Македонец подумал, что огромный зверь сбежал от бестиариев11, но ближайшая арена взрастала в девяти сотнях миль отсюда.

Он вытащил второй меч и приготовился либо отразить атаку, либо спасти свою жизнь и сбежать. Едва тигр услышал звук лязгающего металла, как оскалился и решительно двинулся к угрозе.

— Только не убегай, — сквозь зубы проговорил Валент. — Тигры не атакуют противника в лицо.

— Ты откуда знаешь? — огрызнулся Филипп, стараясь не показывать страха.

— Это повадки любого хищника, если ты не знал.

Валент посмотрел гиганту в глаза, силясь не моргать. Пытливые глаза зверя сошлись с напряжённым взглядом человека. Тигр раскрыл пасть, в которую с лёгкостью бы поместилась голова Валента, прорычал и обнюхал парня.

Зверь долго ходил вокруг да около, а потом резко взмахнул хвостом и убрался восвояси, словно решил отобедать в другом месте. Силуэт животного медленно скрылся за тополем. На листве остались следы лап невообразимых размеров.

Македонец вспомнил, как два года назад они вчетвером атаковали медведя. Раздразненного зверя обуяла такая жажда крови, что троих легионеров он растерзал до неузнаваемости. Тигр же был раза в два больше, чем медведь, о котором вспомнил Филипп.

— Кто ты? — спросил Македонец, скрывая дрожь в руках.

Юноша унял собственный тремор и посмотрел на воина:

— Валент.

— Да я не об этом! Как ты прогнал его?

— Так ведут себя хищники, когда встречаются в лесу. Равный на равного не нападает.

Валент повернулся спиной к Македонцу и снова встал на колени, чтобы продолжить несостоявшуюся казнь. Минуты сменяли одна другую: Филипп думал, как поступить. Он убрал меч в ножны и поднял парня с колен.

— Сегодня не лучший день, чтобы вершить правосудие. Только что я увидел знак, посланный самим Зевсом. Греки — странный народец. Мы во всем видим символизм.

— Мы, римляне, тоже.

— Не похож ты на римлянина. Полукровка, видать. На дака смахиваешь или на фракийца. Поедешь со мной. Попытаешься сбежать — убью.

Филипп достал из-под седла верёвку и связал Валенту руки. Всё-таки парень натворил немало бед, и Македонец не доверял ему. Он усадил его на лошадь и расположился рядом.

Скакун промчался мимо тополя и вышел на тропу. Филипп напряжённо оглядывался по сторонам в ожидании рокового прыжка тигра. Едва они покинули лес, как Македонец понял, что зверь не оставил после себя следов, словно земли и не касался. Филипп мог поклясться на алтаре Артемиды, что следы лап массивной туши испарились. Он крутил головой во все стороны, так и не увидев намека на присутствие хищника. Его появление словно было фантомом.

Филипп никогда не видел тигров, а сегодня встретил сразу двух.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Мильвийский мост

Благоразумному подобает всё испробовать, прежде чем прибегать к оружию.

Публий Теренций Арф

Каждому человеку свойственно ошибаться, но только глупцу свойственно упорствовать в ошибке.

Марк Туллий Цицерон

Невозможно, чтобы люди, занятые государственными делами, были всегда непогрешимы, равно как неправдоподобно и то, чтобы они постоянно заблуждались.

Полибий

Если человеку не лезет в рот кусок хлеба без специй, значит, на пороге война.

Неизвестный автор

ГЛАВА I. Римский лагерь

Октябрь 312 — январь 313

Кампидоктор [Campidoctor]12 Кустодиа́н стоял посреди каструма13 и смотрел на стройные ряды палаток. По очереди оглядел шатёр принципия14, развевающийся штандарт II Италийского легиона с изображением кабана и лабарум15, возвышающийся над римским знаменем. Перед каждым сражением Кустодиан до самого заката бродил по лагерю и приводил мысли в порядок. Он осматривал равнину, которой на следующий день предстояло стать местом брани. Вспоминал былые битвы и прикидывал, сможет ли уцелеть в этот раз.

Блики от костра плясали на фалерах16 иссекавших кирасу и на паникеллиях17 Кустодиана. Его уставший взгляд упал на вычищенного легионского орла и наспех отлитый крест, торчавший возле знамён. За пару недель армия проделала колоссальную работу по укреплению позиций. Галльские легионеры под Арелатом не осилили бы и половины.

Если раньше со стен Рима открывался прекрасный вид на Аримин18, его окрестности и засеянные поля, то в последние дни пейзаж преобразился. Палатки заняли территорию каструма на многие мили вокруг, её изрыли защитными рвами. Бесконечное ржание лошадей в загонах смешивалось с галльской и алеманнской руганью. Теперь каждое утро жители Рима просыпались под звук горна, марш легионеров и топот эквитов19 вдоль крепостных стен.

Кустодиан поправил ножны на поясе и побрёл в сторону претория20, который установили на тракте. При приближении прославленного военачальника легионеры привставали и кланялись. Кампидоктора в армии уважали больше, нежели самого матёрого трибуна. Но Кустодиан не замечал солдат. Его голову занимала одна-единственная мысль: он мог объяснить любую войну, но только не гражданскую.

Не первый раз римляне пришли убивать римлян. Не нужно было иметь великий ум, чтобы понимать ход событий. Август21 Константин привёл войско, чтобы вынудить узурпатора Августа Максе́нция сдать город и снять с себя порфиру22. Как и следовало ожидать, узурпатор царские регалии добровольно снимать отказался.

Константин обвинил Максенция в неумелом правлении отведённой ему западной частью обширной Римской империи и узурпации власти. Что было чистой правдой. Под этим предлогом Константин выступил из Галльской префектуры23, чтобы усмирить западного Августа.

Весной 312 года от Рождества Христова24 Константин созвал под знамена войско, состоящее из галлов, бриттов, германцев и солдат-регуляров. Служба в легионах считалась престижной среди варваров, поэтому даже высшие посты теперь занимали выходцы с галльских провинций. Пёстрая армия под управлением Константина окончательно превратилась в полунаёмную. Так началось ещё при его отце — Констанции Хлоре.

Приближенные императора с недовольством замечали: Константин намеренно ослабил Галлию, забрав отборные легионы для войны с Максенцием. Сенатор Антигон называл это сильным упущением и жестом слабого человека. По его мнению, ставка Августа на гражданские распри в будущем могла дорого обойтись. В Галлии уже зарождался мятеж Аттала.

Но Константин никого не слушал и уверенно шёл к намеченной цели. Войско маршировало в сторону Рима, барабаны били бой, трубы разгоняли тишину Альп. Плебс25 наблюдал величественную картину, не зная, что в армии Константина едва насчитывалось пятьдесят тысяч солдат. Поэтому ни одно донесение не расстраивало Максенция — он располагал практически стотысячным войском. Прочные стены, набитые продовольствием погреба и бесконечные закрома зерновых позволяли Риму выдержать длительную осаду.

Безвольный и неопытный в военном ремесле Максенций рассчитывал на численный перевес, выгодное стратегическое положение и крепкие стены Рима. Да и почти два десятка легионов, большинство которых состояло из преторианских когорт и тяжеловооруженных катафрактов26, одолеть было непросто.

Опасения советников и полководцев по вопросу свержения врага мало волновали императора. Он совершил дерзкий и стремительный марш. Константин перевалил через Альпы, как некогда сделал Ганнибал во время Пунической войны, и двинулся прямиком к Риму.

Войско спустилось с гор, овладело Сюзами и вышло на Турин, где произошло ожесточенное сражение с катафрактами. Армия Максенция превосходила соперника численностью. Не раз испытанная в бою, с ног до головы закованная в броню, она не выдержала напора галльских легионов. Максенций неожиданно проиграл, в то время как Константин укрепился духом и убедился в правоте собственных действий.

Константин с триумфом вошёл в Медиолан. После провёл очередной дерзкий маневр: форсировал реку Адидже и разбил легионы неприятеля у Вероны. Дорога на Рим открылась. Максенций боялся снова познать горечь поражения и более не высовывал нос из города, чтобы не вступать в открытое сражение.

Константин подвёл армию к Мильвийскому мосту, перекинутому через Тибр, и установил внушительный каструм. В ответ на это Максенций разрушил мост. Суеверный и глупый правитель ещё не понимал, какие выгоды ему сулило положение соперника.

Константин же обрекал войско на верную гибель: Тибр оказался за спиной — путь к отступлению был отрезан. Август расположил лагерь на правом берегу реки и теперь ждал рассвет, чтобы выступить в бой.

Кустодиан приблизился к шатру. С окраин каструма доносились отзвуки старой песни о войне Рима и Карфагена. Для легионера это была тема на века. Кустодиан задержался у входа в шатёр, фальшиво промычал мелодию и нырнул в проём.

Трибун Арминий едва успел прикрыть глаза, как в шатре возникла фигура Кустодиана. Он отбил кулаком по кирасе и поклонился военачальнику.

— Достопочтенный Гай Арминий, все приказы и поручения выполнены: караулы, передовые посты выставлены, фрурионы27 оборудованы, — отчеканил Кустодиан. — Оборонительные валы укрепили, протейхизмы28 не ставили: вероятность осады отсутствует.

— Кустодиан, тебе не кажется, что при отступлении мы попадём в свои же ямы? Какого Мелькарта29 настругали столько ловушек?

— На то была воля комита Домициана, — ответил Кустодиан.

— Мнения разнятся, но спрошу у тебя: есть ли хоть малая вероятность, что мы выстоим завтра? Ты считаешь, Август правильно поступает, что идёт на Рим? Это настоящее кощунство!

— Полагаю, завтра у моста развернётся решительное сражение — у государя Константина уже иссякло терпение. И отступать нам некуда. По слухам перебежчиков, простому люду надоели беззакония преторианцев30. Если завтра клубок не развяжется, то у нас один путь — на городские стены. Максенцию, думаю, лагерь возле Тибра тоже проел плешь. Напор будет сильный, в этом я не сомневаюсь, но всё же нам есть, куда отступать. Легионеры обезопасили караульные посты частоколами, заготовили триболы31 против конников и нарубили лес кольев. Каждый наш солдат знает опознавательные знаки ям-ловушек, клинки их наточены, сбруя вычищена, знамена выглажены. Даю слово легионера из центурии ланциариев32, — он снова отбил кулаком по кирасе, — лагерь обезопасили всеми способами и защитили, словно девственницу в храме Весты. В случае отступления вражеские катафракты и нумидийская конница завязнет. А вот задача наступления — не моя забота. Для раздумий существуют светлые головы трибунов.

— Тебе разрешены вольности, в отличие от твоих соратников. Ты себя уже проявил, так что думать тебе всё же нужно!

Кустодиан не ответил, помолчал минуту и спросил:

— Вы позволите идти?

Трибун кивнул. Кустодиан отсалютовал и покинул шатёр. Он направился к своей палатке, но воинский долг увёл его в другую сторону. Едва он прошёл принципий комита, как его окликнули:

— Эй, Кустодиан, посиди с нами!

Голос принадлежал побратиму Филиппу. Он руководил центурией на другом конце легиона.

— Проверю караульные посты и сразу приду, — крикнул в ответ Кустодиан.

Он решил, что можно обойтись без очередной дотошной проверки. В шатёр трибуна он как раз направился после вечернего обхода. Кампидоктор взглянул на все направления, которые не закрывали палатки воинов, и убедился в полной готовности сторожевых постов и сигнальных костров. Разведчики из города больше не досаждали вылазками в лагерь, после того как троих вздернули на центральных воротах Аримина.

Кустодиан вернулся к Филиппу. Тот сидел со своим опционом33 Василиском и рассуждал о важности возведения оборонительного вала подобного насыпи в Дакии. Два молодых военачальника-грека горячо спорили, разбавляя беседу поской34. Кустодиан сел рядом и вклинился в разговор.

— Ты слишком совестливый, Кустодиан, — с улыбкой сказал Филипп после того, как спор утих. — Как же мне это в тебе не нравится. Каждый раз — одно и то же.

— Вот поэтому мне уже пора на покой, а я ещё только центурион.

— Истину говоришь, Кустодиан! — сказал Василиск. — Арминий кто? Трибун? А Теренций?

— Допустим, трибун. Он не боевой, как с него спрос? — сказал Филипп. — И что теперь?

— Арминию тридцать пять или где-то около того, а Теренцию всего двадцать шесть. Слышишь, Кустодиан? Он тебе в сыновья годится, а уже трибун. В чём дело? А я вам скажу! Теренций — самый бесчестный человек во всей армии. Преторианцы Максенция и то достойнее нашего проныры Теренция. Конечно же, не последнюю роль сыграла его дружба с комитом Домицианом. Говорят, он его усыновил, но врать не стану. К самому комиту вопросов нет. Хотя, думаю, одной дружбой с главарём комитов не обошлось. Уверен, парфяне посылают Теренцию на календы35 золотые мешочки.

Филипп положил руку на плечо Василиска и с улыбкой произнёс:

— Как ты в легионе очутился? Клянусь Аидом, Василиск! Таких болтунов и интриганов я ещё не встречал. Нам бы завтра шкуры свои жалкие спасти, а не гадать, кому парфяне посылают взятки.

— Теренций, небось, на короткой ноге с сенатом.

— Кто и как получает звания, нас не должно волновать. Пусть политики занимаются властью. Мы же займёмся войной.

— Вот именно, Филипп! А как достигается власть? Грядущая толчея возле Рима — это ли не стремление к господству? Константин упразднит тетрархию36 и сделается полновластным Августом. Как об этом не думать, если жизнь военачальника — помощь другому в обретении власти?

Кустодиан думал о своём, зачарованно глядя на блики огня. Филипп взглянул на соратника. Они покинули Альпы несколько месяцев назад, а постарели так, словно прошло два десятка лет. Особенно Кустодиан.

На вид ему было около пятидесяти, хотя пару месяцев назад исполнилось тридцать семь. Под туникой и изрезанным панцирем просматривалось коренастое тело. Его лицо с тёмными волосами, заплетёнными в жидкую косичку на затылке, кустистыми бровями с проседью и глубокими складками на лбу напоминало лики лучших сынов Лакедемона37. Серьёзный взгляд бесстрастно взирал как на выходцев из варваров, так и на легионеров. Любую ситуацию Кустодиан держал под контролем, славился неспешностью, выдержкой и недюжинным умом.

— Пойду-ка я в палатку, — хмуро сказал Кустодиан. — Вы двое ходите по тонкому льду.