Проклятие прабабки. Книга 1

Мы повернулись и побрели назад, запоминая приметы, по которым легко будет найти это место вновь. И вот тут я второй раз за день ощутила легкое дуновение ветра у правого уха. Оглянулась и не поверила глазам: на месте могил, которые я только что покинула, был густой луг с травой по пояс, а кресты лезли прямо из-под земли, разбрасывая комья земли. Откуда-то повеяло могильным холодом и ноги перестали мня держать.

Я осела на землю и тут почувствовала, как кто-то бьёт меня по щекам.

— Таня! Таня! Очнись! Да Таня блин! — и на этих словах я открыла глаза. Вокруг было всё то же кладбище, жара и Димино встревоженное лицо. Я даже успела отметить бисеринки пота на его верхней губе. Он только что залепил мне оплеуху и уже поднимал руку для следующей.

— Да всё, хватит, тут я, — проворчала я, но язык не желал слушаться.

— Дурдом какой-то! Вместо рыбалки бегаю тут по кладбищу с полуголыми девицами да привожу их в чувство, — ругался Дима, поднимая меня с земли и отряхивая от сосновых иголок.

— И ничего я не полуголая, — вяло возразила я. — Я в приличных шортах и майке.

— Чего ты вдруг грохнулась? — спросил он. — Перегрелась?

— Да-да, наверное перегрелась, — с трудом выговорила я. — Надо было и вправду шляпу поискать.

Соврать было проще, чем объяснять то, что я видела на самом деле. Надо срочно вернуться домой и окунуться в холодный душ. Хотя моя кожа до сих пор ощущала потусторонний могильный холод и я, как ни старалась, не могла согреться. Но виду не подала.

Глава 7

Мы молча вернулись домой. Я сразу же побрела в баню — облиться прохладной водой и смыть пот и пыль. Хотелось побыть одной и поразмыслить над тем, что я увидела.

Дверь в баню была деревянная, тяжелая. Внутри было темно и мрачно. Пахнуло холодом. Даже в самые жаркие дни баня не прогревалась, хранила что тепло, что холод хорошо. Я тащила с собой тяжелое ведро с водой, щедро разбавленной горячей водой из чайника. Пока она грелась, я рылась в Томином шкафу в поисках полотенца и чистого халата. Знала, что у неё всегда лежат гостевые халаты. Мы часто приезжали в баню, и поэтому многое из вещей оставляли прямо здесь, чтобы не таскать.

Закрывшись в бане и включив свет, я зачерпнула воду ковшом и с наслаждением вылила на себя. Вода была холодная, кожа мигом покрылась мурашками. Я вылила на себя второй ковш и начала намыливаться. Волосы забрала высоко наверх — мыть голову не планировала.

Мысли свободно потекли в голове. Почему я на месте теплого, тихого лесного кладбища вдруг увидела сырое стылое утро с туманом и как могилы вылезают из-под земли? Внешне эти места выглядели совершенно по-разному. Но ощущение того, что это одно и то же кладбище, не отпускало. В последние дни мне постоянно снились какие-то яркие и динамичные сны. Я куда-то бежала, рядом жгли костры, шумели люди, творилось что-то непонятное, но к утру я обо всём забывала. А вот этот сон, с кладбищем, явно был ответом на мой запрос. Вечером перед сном я вопрошала предков: с чего мне начать? И в ответ увидела себя голую на кладбище. Хм, почему голую, интересно?

А тут ещё этот Дима. Ему тоже всего не объяснишь. Прилип ко мне, на кладбище пошёл провожать. Как от него отделаться?

Меня очень тянуло остаться одной. Впервые за двадцать пять лет попав на кладбище, я хотела как следует оглядеться. Прислушаться к себе. Потрогать могильные камни, послушать ветер. Мне недоставало вот этого времени наедине с собой.

Я наскоро смыла с себя мыло, вытерлась и втиснулась мокрыми ногами в резиновые сланцы. Прошлёпав в дом, я увидела, что Дима соорудил себе бутерброд и поставил греться чайник на плитку.

«Он всегда что ли сухомяткой питается?» — подумала я, выросшая на маминых супчиках. Но, заглянув в холодильник, обнаружила, что и я сама накупила сплошной закуски. Нормальной еды не было.

— Дима, что у тебя есть из нормальных продуктов? — спросила я вполоборота, параллельно открывая Томины кухонные шкафчики.

— А что ты имеешь в виду под нормальными продуктами? — отозвался мой сосед. Судя по голосу, он гипнотизировал бутерброд и тоскливо ждал чайник.

— Ну, картошку, мясо, морковку, лук. То, из чего можно приготовить что-то домашнее и сытное.

— А, ну картошка в сенях стоит, морковку я не покупал, не знаю. А лук зеленый в огороде видел, — проговорил Дима. — Мясо я на шашлык себе купил, да всё никак не пожарю. Лень.

— Понятно. Я нашла макароны, на обед у нас будет паста. Молоко возьму? — деловито спросила я.

— Бери, если меня угостишь.

— Да угощу, ты же не зря со мной на могилки гонял, — улыбнулась я. Настроение было приподнятое. Я включила на телефоне свой плейлист и достала из холодильника банку молока, колбасу, сыр и оливки. Чайник закипел и забурлил, пыхая паром. Я сняла его с плитки и плеснула в кастрюльку. Вспомнив про Димин тоскливый взгляд, налила ему в кружку чай и поставила перед тарелкой. Остальной кипяток мне понадобится для спагетти.

Пока варились макароны, я быстро нарезала ветчину и сыр. Сгоняла на огород за луковыми зелёными стрелами и заодно нарвала пучок мяты. Обожаю мятный чай!

Когда спагетти сварились, откинула их на дуршлаг и отставила в сторонку. На сковороде растопила сливочное масло из Диминого холодильника, кинула колбасу. Через две минуты кухню охватил приятный аромат. Я почувствовала, как голодна. Закинула в сковороду спагетти и сыр, а сверху плеснула жирного деревенского молока. Вместо сливок сойдёт и оно. Когда всё вместе потомилось минут пять я решила, что хватит. Слишком хочется есть, и томиться дольше просто нет никаких сил.

Разложив порции по тарелкам, посыпала зеленью и достала вилки.

— На, труженик, ешь, — довольно проговорила я и в следующую секунду набила рот восхитительной макаронной тягучестью и копченым ароматом колбасы. Мммм. Захотелось мычать от удовольствия.

Я вспомнила про оливки, вскочила, открыла банку и стала есть прямо оттуда. Обожаю!

Дима ел молча, изредка провожая взглядом мои метания по кухне. Запивал чаем, заедал бутербродом. Как он тут один всё лето жить собрался?

Когда с едой было покончено, я убрала тарелки со стола и самодовольно сказала:

— Ну а посуду моешь ты, раз обед был с меня. У меня маникюр, — помахала я пальцами перед его лицом. Налила себе кружку воды, схватила ноутбук и пошла во двор, в беседку. Нужно было закончить стратегию для Глеба и быть готовой к встрече.

***

Когда два часа спустя я, потирая занывшую поясницу, вернулась в дом, я услышала громогласный Димин храп. Отличный отпуск у парня, ничего не скажешь. Подремать днем, в деревне, в тихом доме я бы и сама хотела! Но зато появился отличный повод сбежать на кладбище в одиночестве, без лишних глаз.

Я аккуратно пробралась в Томин сарай, схватила тяпку, ведро, тряпки и налила пятилитровку воды. Чёрт, как я это всё попру? На глаза попалась тележка, с подобной пенсионерки рвали мне колготки в трамвае в студенческие годы. Точно! Пришла пора поиметь от тебя хоть какую-то пользу.

Перчатки! Маникюр же, — улыбнулась я про себя и схватила огородные прорезиненные перчатки. Кажется, я готова.

Проверив, на месте ли телефон, я толкнула калитку и вышла. Малыш даже не шелохнулся. У него, как и у Димы, свои послеобеденные ритуалы.

До кладбища я дошла быстро. Был четвертый час дня, солнце всё также палило, но тени становились длиннее. Кроме того, на небе появились белые кучевые облака, и солнце то и дело пряталось за них. Идти было легко, тележка сзади катилась с небольшим дребезжащим звуком. Деревня будто вымерла.

А вот и знакомая ограда. Сейчас свернуть налево, потом прямо три квартала и опять налево. И мне снова не показалось — над могилами Зелениных снова веет серый дымок, как будто кто-то разжёг костёр из сырых сосновых игл. Это был отличный ориентир, хотя и очень странный.

Я дошла до оградки, внимательно осмотрела фронт работ и натянула перчатки. Сначала выдрала сорную траву, помогая себе Томиной тяпкой. Это заняло точно не меньше часа. Пот стекал со лба, я вытирала его грязной перчаткой. Да, не самая чистая работёнка. Потом я вынесла траву в ближайший мусорный контейнер и принялась мыть кресты. Оттёрла бабушкину фотографию, откуда на меня смотрело родное лицо. Молодое. Я такой бабушку никогда не видела. У нее на макушке был пучок, а вокруг лица вились еле заметные прядки. Наверняка рыжие, но фотография была чёрно-белая, поэтому оставалось только гадать.

«Бабулечка моя, милая. Вот я и пришла к тебе», — произнесла я мысленно. Почему-то говорить вслух на кладбище мне казалось неловким. «Прости, что так долго не шла к тебе. Больше десяти лет… Зато вот сейчас прибралась у тебя на могилке. И соседку твою приберу», — мысленно продолжила я монолог. Почему-то мне казалось это успокаивающим.

Я отряхнула пыль с креста и фотографии Лидии Ивановны, протёрла металлическую оградку. На большее воды не хватило. Нужно было ещё оставить для мытья рук. Затем окинула критичным взглядом плоды своих трудов и осталась довольна. По-хорошему надо было ещё покрасить и оградку и кресты, но уже не в этот раз. Мысленно сделала себе зарубку, что вернусь сюда с банкой краски и лака.

Затем в голову пришла ещё одна мысль. Я собрала все инструменты в тележку и пошла к выходу. Оставила её у калитки и пошла собрать полевых цветов. Набирала и белые зонтики тысячелистника, и розовые бутончики клевера, и сине-фиолетовые соцветия люцерны. Нашла и полянку со зверобоем, а рядом несколько веточек колокольчика. На душе стало легко, захотелось петь. Завела с полный голос:

Буйный ветер веет, былинку колышет

Былинку колышет, рубашенку сушит

Рубашенку сушит, в гости к мамке спешит…[1]

Слышала, как пели мама с Томой за столом, после рюмки-другой тёткиной наливки. Протяжно, тоскливо. Слышался мне в этой песне вой ветра по русской равнине, да тоска неизбывная по тяжкой женской доле. А сейчас захотелось прикоснуться к корням. Сзади были — сосны, вокруг — луг с душистыми травами по пояс. Дул ласковый ветер, пригоняя тучи издалека и обещая скорый дождь.

Набрав огромный душистый букет, потащила его обратно к бабушке и её родственнице. Поделила его на две больших охапки. Первую положила на могилку к Лидии, а вторую, со слезами на глазах — к бабушке. Когда убирала руку, почувствовала, как меня ударило током. Отдернула, посмотрела на палец. И чего я ожидала там увидеть? Палец был розовый и обычный.

Но в воздухе ощутимо запахло электричеством. Я повернула дверцу в низенькой оградке и меня второй раз ударило током. Обалдеть! Я посмотрела наверх. Реально собирается дождь, и, наверное, скоро начнётся гроза. Я ускорила шаг и поспешила к калитке, у которой меня ждала моя тележка.

Но едва вывернула за ограду, как сверху услышала оглушающий раскат грома. Посмотрела наверх — точно замочит. Я протянула руку вперёд и мне на ладонь упала первая тяжелая капля. Потом кожа ощутила ещё одну каплю и ещё. Я закрыла глаза и подняла лицо к небу, по-детски собирая капли ртом. Мне хотелось смеяться и плакать одновременно. Я почувствовала огромную связь с этой землей, этими соснами, этим цветущим лугом. Поднесла руки к носу — кожа пахла горькой полынью, как в песне про Былинку.

Я отбросила тележку и бросилась бежать по траве, раскинув руки и желая обнять весь мир. Так вот она какая, свобода. Вот какая ты, родная земля! Я кружилась на мокрой земле и смеялась дождю, ветру, раскатам грома. Мне хотелось взлететь, как птице, и полететь над облаками. Мокрая трава хлестала по коленям, а я смеялась и плакала одновременно, испытывая огромное чувство освобождения.

Я носилась по лугу, как полоумная, и мне было так хорошо, как никогда ещё не бывало. Я была всемогуща!

Внезапно впереди, на дороге, я увидела одиноко бредущую фигуру. Женщина куталась в яркий платок с бахромой, а мокрая юбка обвивала её лодыжки. Из-под платка кончик тёмно-рыжей косы бил её по пояснице. Она шла вперёд, зябко поводя плечами, и явно стремилась поскорее найти укрытие.

Впереди сверкнула молния. Одна, вторая, третья. Яркие стрелы били из туч прямо по деревьям, но это было где-то далеко. Кончики моих пальцев потрескивали, если бы я сейчас взялась за что-то металлическое, то точно ударилась бы током.

Ноги сами понесли меня к женщине, я догоняла её и ещё не знала, что я хочу ей сказать и зачем её догоняю. Но тело действовало быстрее, чем я думала, и уже через минуту я схватила её за плечо, чтобы остановить. Женщина развернулась и на меня взглянуло серое бесцветное лицо с горящими тёмными глазами. Она открыла рот и отчетливо, но беззвучно шевеля губами, произнесла какое-то слово. В ту же секунду молния, ударившая прямо между нами, осветила её лицо, которое оказалось черепом с пустыми глазницами, и вырубила меня. Мир потух.

***

Сознание возвращалось плохо. Мир всё ещё был полон ярких всполохов, кончики пальцев горели. Перед глазами стояло лицо той женщины перед вспышкой молнии, когда оно ещё не приняло свой потусторонний облик. Что она пыталась мне сказать? Что за слово было в том немом крике? Первый слог растянул ее губы, второй тоже, а на третьем слоге она выпятила губы и закричала. Я вертела перед глазами её гримасу и внезапно меня пронзила догадка. Женщина сказала: «Берегись!».

Я резко открыла глаза и села. В кровати. В Томином доме. Как я здесь оказалась? На улице лил дождь, струи барабанили по стёклам. Из кухни просачивался свет, кто-то гремел там кастрюлями.

— Дима? — робко позвала я.

Он вошёл так быстро, как будто ждал сразу же за дверью.

— Ты теперь всегда собираешься падать в обмороки, чтобы я тебя спасал? — настороженно спросил парень, не приближаясь ближе. Недоволен. Я успела заметить, как он нахмурился и сжал губы в тонкую полоску. Глаз в полумраке не было видно, но поза явно была напряженная.

— Я вообще не собиралась никуда падать. Я сама пришла домой? — задала я самый волнующий вопрос. Я не помнила, как сюда попала.

— Да конечно! Я тебя принёс, а за тележкой завтра схожу. Больно мокро там, — неопределённо махнул он рукой в сторону окна.

— А как ты меня нашёл? — удивилась я.

— Когда начался дождь, а ты всё не возвращалась, я пошёл тебя искать. Вдруг тебя вурдалаки кладбищенские утащили! — усмехнулся Дима и в замешательстве провёл рукой по волосам. — У нас на севере принято всех искать, если не вернулись на базу. Иногда от этого жизнь зависит.

— Спасибо тебе огромное! — искренне поблагодарила я. — Валялась бы я там без сознания до самого утра.

Словно в подтверждение моих слов за окном ярко засветился росчерк молнии, а через несколько секунд раздался оглушительный удар грома. Свет на кухне мигнул, а потом погас. Наступила темнота.

Я со страхом оглянулась на окно, потом перевела взгляд на Диму. Он достал мобильник и включил фонарик.

— Где у Тамары Ивановны свечи? — спросил он.

— На кухне, левый ящик обеденного стола, — машинально произнесла я. Сидеть без света было непривычно. Пока Дима шарил на кухне в поисках спичек и свечей, я обратила внимание на свои руки. Еще несколько часов назад из кончиков пальцев били крошечные электрические молнии, и я чувствовала себя царицей Вселенной. А сейчас руки чуть подрагивали и обессиленно валились на колени. Из них будто бы ушла вся жизнь. В темноте мягко белели костяшки, посверкивало золотое кольцо, которое дарил Рома на первую годовщину наших отношений.

Рома! Я шарила вокруг в поисках своего телефона, чтобы проверить, не звонил ли он. Смартфон нашёлся возле подушки. Экран загорелся, но ни сообщений, ни пропущенных звонков не было.

Дима наконец зажёг свечи и позвал меня на кухню.

— Голодная? — кратко спросил он.

— Да, как волк, — улыбнулась я. Мне всё ещё было не по себе. Рома не звонил, а значит, обиделся всерьёз. Но я разберусь с этим завтра. Сейчас надо поесть и отдохнуть. Два обморока на кладбище за один день — это сильно.

— Я, пока тебя ждал, пожарил мясо на углях, — похвастался Дима. — Сейчас в сковородке разогрею.

Я встала в дверях кухни и оглядела стол. На нём стояло штук семь свечей. Стол был накрыт на двоих. Посредине стояла миска с салатом. Колбаса и остатки сыра были красиво разложены на тарелке. Рядом горкой были сложены фрукты. У тарелок поблескивали Томины рюмки.

— А что мы будем пить? — улыбнулась я и махнула головой в сторону холодильника. — Я там вино привезла…

— Нет, никакого вина. Я нашёл наливку, в такой мокрый день нам не мешает согреться.

И вот на этих словах я удивилась, почему я не чувствую мокрой противной одежды? Я посмотрела вниз и поняла, что я стою в длинной безразмерной футболке и трусах.

— Ты что, меня раздевал?! — в ужасе спросила я. Блин, какие на мне трусы?

— Слушай, я просто в темноте стащил мокрое и надел сухое. Скажи спасибо, что белье не снял, — ухмыльнулся Дима и приоткрыл крышку шкворчащей на плитке сковородки. Принюхался, помешал вилкой мясо и закрыл.

Ладно. Снял и снял. Это ещё ничего не значит. Внезапно меня пронзила мысль:

— А давай печку растопим? Что мы как городские? Я могу на ночь кашу поставить, с утра будет настоящая, распаренная, как в детстве, — облизнулась я.

— А ты точно умеешь? — усомнился Дима. — Дрова я видел, но печь никогда не топил.

— Что, вы на северах калориферами топите? — решила поддеть его я.

— Нет, у нас там газ, печек не топим, — улыбнулся Дима. — Поэтому если ты умеешь, то командуй.

Я сходила в сени за тонким поленом, набрала щепок и взяла свечку. Запалить огонек удалось с первого раза, я аккуратно подула на пламя и дождалась, пока оно займётся.

— Давай пока не будем заслонку закрывать. Хочу на огонь смотреть, — предложила я мечтательно. — Как в детстве.

— Садись, ужинать пора, — ласково позвал Дима. Меня охватило тепло от печки, и я счастливо закрыла глаза.

— Мясо вкусно пахнет! — поднялась я на ноги и заняла своё место за столом. — Наливай! У Томы шикарные наливки. Сшибают наповал!

Мы молча уплетали шашлык, салат, запивали наливкой.

— За деревенскую жизнь! — провозгласил Дима. — До дна!

Мы чокнулись, выпили, и внутри сразу стало тепло. Дождь снаружи усиливался, капли барабанили по крыше, по стёклам. Мы были одни в целом мире.

— Таня, расскажи, зачем ты на самом деле приехала? — задал Дима вопрос, который давно вертелся у него на языке. И я рассказала.

[1] Песня народная, автор слов и музыки неизвестен

Глава 8

— Ты реально попёрлась к тарологу? — смеялся во весь голос раскрасневшийся Дима. — Чтобы что? Погадать на суженого?

— Да погоди ты! Ну у меня все подружки реально в эти расклады верят! — я понизила голос до театрального шёпота. — И она мне сказала, что в моём роду все женщины несчастны. Понимаешь, Дим, бедные и несчастные! Она это на картах увидела! Я ей ни-че-го не рассказывала!

Я закинула в рот кусочек шоколадки, зажевала её оливкой и продолжила:

— И ведь правда! Я без отца росла. Кто он — не знаю, — я начала загибать пальцы. — Мама без отца росла и тоже его не знает. Бабушка моя росла и без отца, и без матери, понимаешь?! Прабабка Варвара куда-то пропала и оставила бабушку на родственников, они её в Васильевке, вот в этом самом доме и вырастили!

— Ну а дальше что? Как ты до кладбища-то дошла? Тоже таролог насоветовала?

— Неееет, — возразила я, пьяненько растягивая слова. — Про кладбище я во сне увидела! Мне приснилось, что я стою посреди луга, голая, прикинь. Мёрзну. Вокруг туман, трава по пояс! И тут как полезли кресты из-под земли! Как в фильме ужасов! Лезут вверх, и подо мной тоже один. Я как заору! Ну и проснулась сразу.

Дима хохотал, запрокинув голову. От души, шумно, наслаждаясь процессом. Какой у него приятный смех всё-таки.

— И ты сразу решила ехать на могилки? Не испугалась после такого сна?

— Неееет, — старалась я объяснить более доходчиво. — Понимаешь, таролог тоже сказала — надо помянуть предков, на могилки съездить. А я ни разу в жизни не была, понимаешь? Ну, и не зря же меня уволили, верно? Я теперь свободна, хочу — в деревне сижу, хочу — в городе, — воодушевлённо шептала я.

— Ну теперь ты побывала, и что? Тебе это что-то дало?

Я задумалась. Действительно, что это мне дало?

— Ну, я увидела, что есть ещё какая-то Лидия, рядом с бабушкой. Можно её поискать. Дальше план такой — сделаю запрос в ЗАГС, узнаю, где бабушка родилась. Вдруг не в Васильевке? А там ещё будет запись о том, кто её мать и отец, понимаешь? А это уже ниточка! — важно кивнула я и хлопнула ещё настойки.

Дима повторил за мной, потом налил ещё.

— Тань, ты такая красивая девчонка, но такая дурная. Что у тебя в голове? Ты от кладбищ в обмороки грохаешься, а всё туда же. Может быть, тебе наконец включить мозги и начать жить? Зачем копаться в далёком прошлом?

— Ой, про обморок сейчас что расскажу! — встрепенулась я. — Я, когда при тебе упала, я ж как раз увидела кусок того сна. Обернулась — и нет кладбища, а есть тот луг и кресты из-под земли так и лезут… Вот жуть-то меня пробрала. А вечером сегодня, когда ты меня нашёл, я вообще знаешь кого видела?!

Я выдержала паузу и набрала в грудь побольше воздуха.

— Прабабку!!! — выдохнула я Диме прямо в лицо. — Понимаешь, она шла от меня впереди, вся такая нездешняя. Длинная юбка, платок цветастый. Я её рукой развернула, а она мне шепчет: «Берегись!». И вдруг скелетом стала. Я тебе как есть говорю! Не вру!

— Так, понял, тебе больше не наливаю. Прабабок видит уже, скелетов всяких. Чтоб мне эту нечисть в дом даже не тащила! Мне тут ещё три месяца жить! — притворно нахмурился Димка и расхохотался. Такой хороший ты, — подумала я.

— Давай-ка уже по кроватям разбредаться, — между тем приговаривал Дима. — Пойдём, мы оба устали, замёрзли, выпили. Завтра утром уберёмся на кухне.

Он начал задувать свечи, оставив только одну.

— Давай, — зевнула я. — Я уже с ног валюсь.

Спустя секунду я уже рухнула на свой диван в зале и мгновенно уснула. За окном всё также барабанил дождь.

***

Утро началось с громкого сигнала какого-то автомобиля. Кто-то мерзкий жал на клаксон, и дурацкий гудок набатом отдавался мне в виски. Я приподняла голову, чтобы посмотреть на телефоне, который час. Но тот намертво разрядился. Из окон бил яркий солнечный свет прямо мне в глаза. Я застонала. Голова раскалывалась, мышцы тела болели. Я с неохотой села в кровати, потом прошлёпала на кухню. На столе живописно стояли остатки вчерашнего пиршества.

Я уже взялась за ручку ковшика с водой, когда в калитку кто-то забарабанил. Донёсся возмущённый собачий лай. Я нашла свои шлёпанцы, втиснулась в них, и как была в длинной чужой футболке, вышла на крыльцо.

У ворот стоял шикарный синий мерс, а его хозяин ломился к нам в калитку. Рома! Какого чёрта он тут делает? Малыш оглушительно лаял, а Рома явно побаивался пса.

— Собаку убери! — крикнул он, едва завидя меня. — Ты ещё спишь, что ли?

Я послушно проводила Малыша на огород, закрыв его за деревянным забором. Рома открыл калитку и вошёл, оглядывая меня с ног до головы. Я моментально съежилась. Подошла к нему, но он отстранился, а я подумала, что ещё не успела почистить зубы.

Рома явно был зол как чёрт. Он прошёл в дом и остановился на пороге. Я чуть не врезалась в его спину, но обошла его сбоку и увидела кухню его глазами. На столе повсюду стояли свечи. Две стопки. Бутылка с розовой наливкой. Остатки колбасы, шоколада, сыра, фруктов. Здесь явно выпивали. В дверях стоял заспанный Дима.

Он тоже явно спал в футболке, потому что имел откровенно помятый и похмельный вид. Я перевела взгляд на Рому и поняла, что он всё неправильно понял.

— Ром! — робко тронула я его за плечо. — Ты всё не так понял…

Но Рома быстро подошёл к Диме и долгим взглядом посмотрел ему в глаза. Затем, уже делая поворот к выходу, вдруг повернулся корпусом и со всей дури врезал Диме в лицо. Затем молча развернулся и вышел.

— Рома! Подожди! — я потрясённо бежала за ним и мучительно соображала, как ему всё объяснить. — У нас ничего не было!

— Да мне плевать, — зло бросил он через плечо. — Ты мало того, что сучка, так ещё и шалава. Лоха себе поищи в другом месте! Думала, я буду обеспечивать и тебя и твоего…

Он не договорил, но я отлично поняла, что он имел в виду. Пикнул замок сигнализации. Рома уже сел на водительское сиденье и повернул ко мне перекошенное лицо:

— Я думал, что нашёл любовь всей жизни! Хотел жену и детей на тебя променять! Уже начал имущество переписывать, а ты… Правду говорят, что нет и красивых и порядочных. Если красотка — значит, сука. Поимеет тебя и поржёт напоследок. Так вот хрен! Хрен ты меня поимеешь! Это я тебя поимел, пусть теперь другие пользуются. А сунешься ко мне — убью!

Он захлопнул дверь и сорвался с места, поднимая после себя клубы пыли.

Зашибись ты погуляла, Татьяна Евгеньевна.

Я стояла на дороге, глотая оставленную им пыль, и слёзы катились по моим щекам. Сердце жгло обидой. Как я смогу ему объяснить, что ни в чём не виновата?! Как мне теперь без него жить?