В ожидании кайроса

Охранник, посветлев лицом, показал на здание, которое оказалось главным корпусом.

До того, как в психдиспансер пришли мы, молодые специалисты не появлялись в его стенах лет десять-пятнадцать. Костяк старых психиатров при этом неуклонно убывал. Выпадали из рядов глубокие старики, и редко кто из них удалялся на пенсионный покой. Разве что будучи совсем уже невменяемым. Старожилов диспансера чаще провожали не на заслуженный отдых, а сразу в последний путь.

Несколько врачей предпенсионного возраста, на которых все держалось, после развала Союза умотали на исторические родины. А новые, но отнюдь не молодые психиатры, прибивавшиеся порой к берегам диспансера, неизбежно оказывались алкоголиками и прочими маргиналами. После двух-трех запоев и других заскоков, на которые бедному главврачу приходилось закрывать глаза, все они в еще более потрепанном состоянии сами сгинули в неизвестном направлении.

Последним до нашего прихода оказался некий доктор Семенов, о котором главврач так громко говорил по телефону в своем кабинете, что было слышно в приемной, когда мы вошли туда.

– Психиатр Семенов? Конечно, знаю. Тридцать четыре эпикриза не сдал. Открыли истории, а они пустые. Мой тебе совет – не бери. Даже если самому придется писать истории, – советовал главврач кому-то в телефонную трубку.

– Работать некому, – прокомментировала разговор секретарша, заметив нашу заинтересованную реакцию.

– Мы как раз устраиваться пришли, – пояснила я.

– Обе, что ли? – удивилась секретарша.

– Обе, – кивнула я.

– А что же вы молчите! А ну, пойдемте! – Она сгребла нас в охапку и буквально затолкала в кабинет главврача.

– Вот вам врачи! Сами пришли! – объявила секретарша.

– В смысле? – удивился главврач, убрав телефон от уха.

– Устраиваться на работу хотят! – возвестила секретарша.

– Я перезвоню, – буркнул главврач в трубку и, бросив ее, спросил: – Замужние?

– Нет, – хором ответили мы.

– Детей нет, – добавила я.

– Плохо, – огорчился главврач.

Мы опешили. Казалось бы, наоборот, работодателей должны устраивать незамужние и бездетные. Они сами себе голова. Сами расставляют приоритеты, ни на кого не оглядываются. «Без пяти шесть: на старт, внимание, марш», – это не про них.

– Не волнуйтесь, я лично прослежу, чтобы кадры вышли за местных ребят, – пообещала ему секретарша.

Только тут мы поняли логику. Нас еще не взяли на работу, но уже боялись потерять, опасаясь, что мы можем выскочить замуж за иногородних и последовать за мужьями, как декабристки. Все это было по-семейному провинциально и ничуть не оскорбительно.

С главврачом, которого все звали просто Главным, нам повезло. Из всех когда-либо встреченных мной людей в возрасте он был единственным, кто не добивал фразой «я же говорил» и не любил читать нотации. В общении был прост до странности. Дружил и братался со всеми, с кем более-менее надолго сводила судьба. С главврачами, следователями, санитарками, сантехниками, соседями, пациентами-хрониками.

Как и многие представители своей эпохи, он верил честному слову. Когда этим пользовались, по-детски обижался, надувался и становился похож на нахохлившуюся на морозе птичку. Прощал потом легко. Сложных отношений, недосказанности, козней, мести, даже самой мелочной в виде противных, но беспомощных колкостей он терпеть не мог. И так категорически не допускал, словно, будучи глубоким интуитом, прочувствовал и крепко усвоил, что быть плохим человеком – не только неправильно с моральной точки зрения, но и вредно для здоровья. Такую роскошь могут позволить себе только люди в отменной физической форме. А Главному с рождения досталось сердце, не способное выработать достаточное количество импульсов даже для добропорядочной жизни.

С тридцати лет он был вынужден носить в груди кардиостимулятор. В семидесятые их устанавливали не так часто. Но когда случилась критическая декомпенсация, Главный отдыхал в Сочи и удачно побратался там с главврачом клиники, где делали такие операции. И его прямо с моря доставили в нужное место.

С женой, которая всячески поддерживала Главного, ограждая от бытовых вопросов и лишних эмоциональных потрясений, ему тоже несказанно повезло. Они поженились еще в медучилище. После его окончания Главный пошел учиться на врача, а жена – работать, потому что кто-то должен был содержать семью. Потом она рожала, занималась детьми. Когда дети более-менее подросли, пришла в диспансер зарабатывать пенсионный стаж медсестрой физиотерапевтического блока.

Физиопроцедуры у нас назначают редко – слишком много противопоказаний. Да и водить пациентов в другое здание, когда они либо не прочь убежать, либо заторможены, довольно сложно. А если человек бредово настроен к электрическому току, ультразвуку и всякого рода излучениям, то его на какую-нибудь безобидную гальванизацию или электрофорез и без заторможенности не затащишь.

Физиотерапию чаще назначают детям – горло там прогреть или носик. Взрослых пациентов практически не бывает. Так что отделение физиотерапии – самое подходящее место для того, чтобы комфортно, практически ничего не делая, доработать до пенсии.

Однако супруга Главного, женщина тихая, но деятельная, нашла куда применить силы. Она принялась остервенело озеленять вверенное ей помещение. И без всяких там систем полива, особого обогрева и парников за несколько лет превратила физиотерапевтический блок в самую настоящую оранжерею. Там до сих пор видимо-невидимо лимонных деревьев, фикусов, розовых кустов, диковинных кактусов, чего-то вьющегося до самого потолка. Не говоря уже о милой мелкой растительности вроде фиалок.

Рассаду и саженцы из физиотерапии охотно разбирали по отделениям, а часть использовалась для озеленения территории. Первой леди диспансера давали в подмогу пару санитарок да пару пациентов из выздоравливающих, и она вместе с ними таскала воду из ближайшего отделения и день-деньской копошилась в саду.

Потом супруга Главного ушла на пенсию, а традиции остались. Наши отделения до сих пор соревнуются, у кого круче цветы внутри и вокруг. А на территории не то что засохшего дерева, ветки сухой не найти.

Кто был в гостях у Главного – а у него загородный дом с огромным участком, – рассказывают, что там сущий эдемский сад и висячие сады Семирамиды. В общем, повезло человеку с тылом.

Главным, как сам заявляет, он тоже стал чисто по везению. Оказался единственным подходящим претендентом в нужный момент. А вот как удерживался в кресле столько лет, не совсем понятно. Трудно представить человека, по духу и складу менее подходящего для начальствования. Хотя легенды и мифы диспансера почему-то гласили, что гнев Главного ужасен. Этот мифический гнев, который никогда ни на кого не обрушивался, и поддерживал порядок. Как ядерная угроза, которая вряд ли кого-нибудь серьезно пугает, но в принципе существует и держит всех в тонусе[5].

Заявления мы с Диной писали прямо в приемной, куда срочно вызвали начальника отдела кадров. Видимо, чтобы лишить нас шанса передумать по дороге туда. Пока шло наше трудоустройство, секретарша отказалась от всех других дел и полностью игнорировала телефонные звонки.

– Гуля, вы почему трубку не берете? – резонно спросила у нее врач, прибежавшая через некоторое время в приемную.

– Докторов принимаем на работу, Вера Павловна, – гордо объявила Гуля.

– Да вы что? – искренне удивилась Вера Павловна и поздоровалась с нами.

– А что случилось? – спросила Гуля.

– Простите, что некстати, просто нам хотят срочно презентовать мягкую мебель. А я не знаю, можно взять, нельзя. Может, как-то по бухгалтерии ее надо проводить.

– Гуманитарная помощь, что ли? От кого? – громко спросил из своего кабинета Главный.

– Не знаю, считается ли это гуманитарной помощью, скорее, спонсорская, от частного лица, – ответила Вера Павловна.

– Берите, не сомневайтесь, никуда вносить не надо, – сказал Главный.

В это мгновение в приемную ворвалась Дарительница. Высокая, изящная, в умопомрачительном белом комбинезоне. С распущенными волосами нескольких оттенков натурального пепельного цвета, к которому стремятся все парикмахеры мира. Правда, роскошную шевелюру явно не баловали вниманием. Было не похоже, что ее за последние сутки хотя бы расчесывали. Но даже при этом Дарительница была чертовски хороша. Мы невольно уставились на нее.

Она же, приподняв бровь, посмотрела на нас, как на одно сплошное недоразумение, а потом низким грудным голосом сказала Вере Павловне:

– Я вас умоляю, не самолет же дарю, можно уже определиться, берете – не берете!

Главный предупредительно выскочил в приемную и предложил посетительнице пройти в кабинет.

– Прошу вас, – любезно предложил он. На этом бы ему и остановиться, но Главный, не зная, как обратиться к Дарительнице, почему-то назвал ее «мадам». В приемной казенного учреждения это прозвучало немного неуместно.

«Мадам», Главный и Вера Павловна зашли в кабинет.

– Богу – Богово, а нам трудовой договор. Пишем, девочки, – поторопила нас Гуля.

Мы попытались вникнуть в бумаги, но Дарительница уже выскочила из кабинета обратно. На этот раз я заметила, что ее умопомрачительный белый комбинезон, как бы это помягче сказать, не совсем чистый. И все равно она казалась недосягаемой. Так недосягаема для простых смертных была, наверное, босоногая Айседора Дункан с ее странными танцами. Главврач и Вера Павловна следовали за Дарительницей, рассыпаясь в словах благодарности. Та, не дослушав их, порывисто-эффектно удалилась.

– Заходите… если что, – бросил ей вдогонку Главный.

– Мадам, – с сарказмом добавила Гуля.

– Уахарра! – раскатисто донеслось из коридора.

– Лучше бы она нам холодильник презентовала, – заметила Вера Павловна.

Главный посмотрел на нее укоризненно.

– Прививки в общем холодильнике держим, оштрафуют же, – попыталась донести Вера Павловна.

Главный, не слушая ее, протянул секретарше визитку Дарительницы:

– Пробей-ка в регистратуре – она случайно не наша?

Та набрала номер и скомандовала в трубку:

– Девочки, гляньте в базе, есть что-нибудь на Альфию Джанабаеву?

На минуту мы все зависли в ожидании ответа.

– В базе такой нет, – объявила Гуля.

* * *

– Правильную мы все-таки выбрали профессию. Кто еще вот так зайдет в первое попавшееся учреждение и запросто устроится на работу? Никаких тебе собеседований, никаких резюме, – усмехнулась Дина, когда мы вышли из главного корпуса.

– Что да, то да. Был бы диплом да санитарная книжка, – согласилась я, зажмурившись от яркого солнечного света.

Август уже кончался, но до осени было еще далеко. Погода стояла такая, что хотелось потянуться, как следует понежиться на солнце и ни о чем не думать.

Дина предложила пройтись пешком, но у меня болела подвернутая нога, и мы взяли такси. По дороге сговорились не разъезжаться по домам, а посидеть где-нибудь, переварить увиденное. Поехали на летнюю площадку в центре. Сели там за столик у стены кустарников, заказали пиво и долго смотрели на птичек, которые скакали по ровно выстриженной живой изгороди. Две из них, не поделив что-то, сцепились, устроив самый настоящий борцовский поединок.

В начальных классах в меня был влюблен одноклассник, который ходил на самбо. А я играла на фортепиано. Мама самбиста, дама на редкость внимательная к увлечениям сына, все полтора года, пока я училась в музыкальной школе, приводила его на мои экзамены. Признаюсь, я тайно гордилась, что у меня есть личный зритель не из родных. Даже два зрителя. К тому же мама влюбленного товарища всегда приходила с цветами. Никому, кроме меня, цветов не дарили, и я чувствовала себя примой.

Моя мама не такая эмоциональная. А после смерти отца ей было и вовсе не до того. Но, как человек благодарный, она все-таки несколько раз сводила меня на соревнования по самбо. Так что я в этом чуть-чуть понимаю. Птицы делали практически то же самое, что и мальчишки на соревнованиях. Они захватывали противника когтями и клювом, рывком сбивали с лап и подолгу возвышались друг над другом в захвате.

Не знаю, что такого стояло на кону, но никто не хотел уступать. Периодически они проваливались между веток, и так же, сцепившись, выбирались оттуда на колючую поверхность. Затем слетели на землю. Другие птицы скакали вокруг драчунов, и некоторые из них страшно верещали. Ей-богу, они словно подливали масло в огонь.

– А ведь у них своя реальность, и мы никогда не увидим мир их глазами. Интересно, что они не поделили? Вроде и сезон не брачный, – задумчиво сказала я.

– Может, они просто психопаты? – предположила Дина.

Официант, который принес в это время пиво, улыбнулся.

– Мы психиатры, не обращайте внимания, – пояснила я.

Он снова улыбнулся.

Вскоре к нам присоединился Диас. Увидев, что мы с Диной скромно пьем пиво, он сказал, что так не пойдет, подозвал официанта и заказал шашлык, салаты, стейк себе и орешки к пиву.

Пока всё это несли и пока мы всё это ели, Дина сумбурно рассказывала Диасу, как прошло наше трудоустройство. Про сторожку, про бахрому, про Главного, про Альфию Джанабаеву с ее мягкой мебелью, про обалденный белый комбинезон.

– Кстати, Индира ногу подвернула, пощупай ее, – потребовала она в какой-то момент без перехода и паузы.

Диас, едва не подавившись стейком, вопросительно посмотрел на меня.

– Нет! – завопила я, дернувшись, чтобы спрятать ступни подальше, так резко, что зацепила ножку стола.

Стол качнулся, Диас инстинктивно обхватил его и на мгновение так и застыл, не смея поднять глаз. Человек, который однажды осматривал мои гланды. А я тогда требовала, чтобы он посветил себе фонариком, и распахивала рот, как бегемот. Теперь же от одной перспективы, что Диас коснется моих ног, я едва не перевернула стол. Кажется, все стало слишком очевидным. Но Дина не поняла.

– Что это вдруг «нет»? Диас, скажи ей, – возмутилась она.

Диас промолчал. Дина удивленно смотрела на него, на меня, потом опять на него.

– Вы вчера поругались, что ли? – спросила она.

Диас, сделав вид, что не слышит вопроса, привлек внимание снующего между столами официанта и попросил счет.

– Ну ты чего, Диколка, – разочарованно протянула Дина. – Давай еще посидим.

– Посидите, конечно, а мне по делам нужно. – Диас сделал вид, что торопится.

– Так вы вчера поругались? Из-за чего вдруг? Из-за психиатрии? – недоумевала Дина, когда он ушел.

– Нет. – Я пыталась сделать безразличный вид, но лицо стало предательски расплываться в улыбке, так что пришлось закрыть его руками.

– Не может быть! – только и ахнула Дина.

У меня тоже было такое чувство. Диас старше нас на шесть лет, но он держался так, словно по возрасту был ближе к Динкиным родителям, чем к нам. А порой мне вообще казалось, что он, вопреки всякой природной последовательности, самый старший в их семье.

Еще школьником он казался мне здоровенным деловым дядькой, на котором все держалось и который нет-нет да поправлял что-нибудь за своими непутевыми родителями. Мать его, к примеру, положит как попало тандырную лепешку на стол, а Диас обязательно перевернет ее лицевой стороной вверх. «Вот никто же его этому не учил, в кого он такой? – удивлялась мама, затем спохватывалась: – В деда».

– Диас такой же мудрый и правильный, как дед, – повторяла она.

Деда Дины и Диаса не стало, когда мы учились в третьем классе. Его, в отличие от своего отца, я уже отчетливо помню. Помню, что он ходил за пайком, который выдавали раз в месяц участникам войны. Мне из этого набора тоже что-то доставалось. Конфеты «Грильяж», сосиски, шедевр советской гастрономии – колбасный сыр.

Помню, как он встречал нас с Диной после уроков и нес оба наших портфеля. Терпеливо ждал, если мы никак не могли напрыгаться в резиночку возле школы. Потом мы втроем отправлялись – сначала в сторону моего дома. Дед Дины шел в середине и крепко, но бережно держал нас за руки. Когда он вел нас в первый раз, я вдруг вспомнила ощущение своей руки в руке отца.

Отцу довелось провожать меня в школу и встречать после уроков меньше месяца. Он тогда специально взял отпуск. И всегда приходил с фотоаппаратом. В память об этом времени сохранился небольшой альбом с фотографиями, сделанными им в сентябре моего первого класса.

А в конце ноября его не стало.

После зимних каникул в наш класс пришла Дина. До нее моими самыми близкими подружками были Фатима и Малика. Обе шумные, деятельные, требующие к себе много внимания. Я же по-своему, по-детски горевала по отцу. Бывали дни, когда я напрочь забывала об утрате, как будто он просто уехал в командировку. А иногда накатывала такая тоска или раздражение, что мне было не до общения, но подружки мои, в силу возраста и темперамента, не могли перестроиться. А с новенькой можно было и поиграть, и погрустить. Дед Дины тоже появился в моей жизни именно тогда, когда был очень нужен. Я жила в двух кварталах от школы, но мне надо было переходить оживленную дорогу, перед которой дед останавливался и, дождавшись, когда загорится зеленый, выпускал мою руку. Они уходили, только когда я, перебежав, махала им с той стороны дороги. Иногда я представляла, что машу отцу.

Одноклассники, увидев нашего встречающего, кричали нам с Диной: «Ваш аташка[6] пришел!» Так что он был немножко и моим. И я, в общем-то, звала его, как и Дина, аташкой.

Война застала аташку где-то на границе Белоруссии. Летную часть, в которой он проходил срочную службу, разбомбили в пух и прах в первый же день войны. Сам он в этой бомбежке как-то выжил, два месяца от фашистов по лесам-болотам бегал, ягодами питался, но из окружения вышел живым. И других вывел. Среди них были и люди постарше, и поопытнее, и местность знавшие, но все сплотились вокруг паренька из далекого степного аула. Такой бесспорной силы духа человек был. Людей одним взглядом вел за собой.

Сам он об этом никогда не говорил. Подробности семья узнала от однополчанина деда – Николая, когда тот приезжал в гости. Они дружили всю жизнь. Аташка старинного товарища трогательно называл Николкой. Когда родился Диас, порывался назвать его Николаем, но родители воспротивились. Аташка утешился тем, что звал внука почти так же, как обращался к другу, – Диколкой. С тех пор как деда не стало, Диаса этим колокольчиковым прозвищем зовет только Дина, когда ей позарез нужно что-то выпросить у брата.

Самого аташку звали Дангыл, что переводится в том числе как «проторенный путь». Наверное, те, с кем дед проторял путь из окружения, не знали об этом. Но прозвище в тех местах у него было не менее символичным – Данко. И у казахского Данко была своя легенда, которую тоже рассказал дед Николай.

Как-то в тех лесах аташка уселся, прислонившись к дереву – как оказалось, в центре грибного круга. Грибы часто растут таким образом – на то у них есть свои биологические причины. Подземная часть грибов, которая называется мицелием, разрастается сферически, а отмирать начинает с центра. Но среди местных бытовало поверье, что вступившего в такой круг ждут неудачи, а того, кто проведет в нем ночь, – верная смерть. Они бросились уговаривать казахского Данко выйти из грибного круга, но тот так и заночевал в самом его центре.

– Тут каждого шороха боишься, каждую минуту от автоматной очереди подохнуть можешь или в болоте сгинуть, а они про какой-то ведьмин круг болтают! Меня такое зло взяло, что я принципиально с места не сдвинулся! – комментировал рассказ Николая аташка.

В ту ночь под деревом Дангылу приснилась мать. Как она, закатав рукава, сосредоточенно месит тесто, укутывает его в корпешку, как младенца, тут же катает круглые, как шляпки грибов, и огромные, как ведьмин круг, сочни и жарит в казане семь шелпеков[7]. Затем, сложив их горсткой на тарелку, водит ею над головой сына, приговаривая, чтобы его берегли аруахи[8].

Моя бабушка, когда жарила шелпеки, тоже всегда водила ими над моей головой. Она говорила, что этот ритуал действует, если ты совершаешь его даже мысленно.

После той ночи все с ужасом ждали, что с Данко случится несчастье. И чем дольше с ним ничего не происходило, тем крепче становился боевой дух людей, которых он вел. Тем больше они верили, что их командир неуязвим.

Отец Дины другой. И мать тоже. Они в лесу и без фашистов не выжили бы. Им и в мирных условиях, полагаю, достаточно сложно, потому что оба чуточку не от мира сего. Простодушные, доверчивые, сентиментальные, непрактичные, они даже внешне кажутся уязвимыми. Как керамика, которую неправильно обожгли. Оба субтильные, сероглазые, слишком бледные для наших мест. С такой внешностью можно спокойно затеряться среди представителей не одной европейской нации. Дина и внешне, и внутренне – в родителей.

Диас в деда. Родители, как люди умные, все про себя знающие и критично оценивающие собственные возможности, как только Диас мало-мальски подрос, делегировали ему свои полномочия и во всем беспрекословно слушались сына.

Как семья справлялась с житейскими проблемами до того, просто ума не приложу. Сколько помню Диаса, он все время что-то решал, разруливал, ремонтировал, покупал. Когда мы с Диной учились в мединституте, он специально приезжал, чтобы перевезти нас с квартиры на квартиру, купить стиральную машинку, снабдить продуктами, уломать особо вредного преподавателя, не желавшего ставить зачет из-за одного-единственного пропуска.

И вдруг Диас обратил на меня внимание как на девушку. Даже думать об этом было странно.

– С другой стороны, почему бы и нет? – неожиданно спросила Дина.

– Потому что он покупал мне гамаши, – ответила я и снова закрыла лицо руками.

Когда мы были первокурсницами, Диас приезжал к нам в столицу чуть ли не каждый месяц. В один из приездов застал Дину среди зимы в тонких капроновых колготках и жутко возмутился. Дина, оправдываясь, сдала и меня. Тогда Диас купил нам обеим гамаши и заставил натянуть их прямо при нем. И ведь я натянула. До грудей. Прыгала еще, демонстрируя, что дальше не натягиваются. Как после такого перейти к романтическим отношениям, возможно ли это вообще, я не понимала. Но у меня было время как следует все обдумать – Диас уехал на двухмесячные курсы повышения квалификации.

Все это время мы не переписывались. Мы и до этого особо не отправляли друг другу сообщения. Да и созванивались крайне редко – чтобы поздравить друг друга с днем рождения и Новым годом разве что. Или когда Диас искал Дину, а та не отвечала на звонки. Но в этот раз все было иначе. Я осознавала, что у Диаса нет особой причины позвонить или написать, но все равно на всякий случай проверяла, нет ли пропущенных звонков и сообщений от него. Их не было. А я уже с чего-то решила и была почти уверена, что буду с ним.

За такого, как Диас, стоило выйти замуж, даже если между нами и не было бы никакой искры. Не говоря уже о том, как здорово было бы войти в семью, которую я обожала. В мечтах я уже была с ними. Затем опускалась на землю и пугалась, что все придумала: и взгляд Диаса, когда мы танцевали, и неловкость в машине. Все это вдруг казалось таким мимолетным, таким незначительным наваждением, с которым за два месяца на расстоянии Диас легко мог совладать. Может быть, он уже и не вспоминает об этом. Но через мгновение снова что-то подсказывало – то, что происходит здесь со мной, происходит и там, с ним. Реакция запущена в обе стороны, и ее уже не остановить.

* * *

В диспансере нами пытались заткнуть все дыры. Сразу дали по полторы ставки, и мы все время бегали из отделения в отделение. Кого-то замещали, вместо кого-то выходили на дежурства. Учились на ходу. Смотрели, как лечат другие, слушали врачебные разборы, не пропускали ни одного сложного случая, читали, вникали.

Вникать пришлось прямо с азов. Обучение в медицинском построено так, что высшие психические функции если и затрагиваются, то только через работу нервной системы. В учебнике физиологии им было отведено сорок страниц – и все об условных рефлексах. Правда, оговаривалось, что психика не сводится к сумме рефлексов.

А потом на пятом курсе мы пришли на цикл психиатрии, и нам показали загадочных безумцев, симптомы которых невозможно было объяснить объективными причинами, подтвердить анализами и прочей диагностикой. И психиатрия показалась нам неким отклонением от биологического материализма прочей медицины. Чистой метафизикой.

До этого нас учили цитологии, гистологии, органической химии, анатомии, той же физиологии, патфизиологии. Про строение клеток, обмен веществ, органы и системы нам разъяснили досконально. Попутно вольно-невольно вбили в голову, что человек – это организм, в котором все можно измерить, взвесить, перебрать. Медицинская наука всегда упрощала и биологизировала человека.

Про рефлексы, сигнальные системы, передачу импульсов, возбуждение-торможение мы вроде бы тоже что-то усвоили. Но на цикле психиатрии стало очевидно, что мы совершенно не понимаем, как соотносятся и взаимодействуют между собой физический мир и психические явления. Каким путем приходят в сознание человека образы, ощущения. Можно ли им верить, если иногда мозгу вообще не нужен внешний объект, и он прекрасно показывает человеку то, чего не существует. Как будто мы не особо-то и управляем им. В общем-то, это, скорее всего, так. Потому что нейронная сеть мозга из триллиона нейронов и квадриллиона соединений между ними однозначно умнее нас самих. Но как быть с тем, что мозг – это наш главный орган приспособления, и там, где самообман способствует приспособлению, он обязательно его применит, подсунув в качестве доказательств наши собственные умозаключения, предчувствия, интуицию и прочую дребедень?