В ожидании кайроса

Кемен Байжарасова

В ожидании кайроса

Нет реальности, кроме той, которую мы носим в себе[1].

Герман Гессе. Демиан

© К. Байжарасова, 2025

© ТОО «Издательство «Фолиант», 2025

Авторское предисловие

Дорогой читатель, я прежде всего психиатр и лишь затем писатель. Поэтому появление такой книги было лишь вопросом времени. В процессе работы она носила название «Психдиспансер всех святых», связанное с тем, что первые психиатрические лечебницы открывались при храмах и носили имена святых. Именно это вдохновило меня написать историю об обители, где каждый свят по-своему, ибо несет предназначенный крест, не теряя веры.

Однако «В ожидании кайроса» – не автобиография и не производственный роман. Здесь нет бесконечных пятиминуток, мучительного выбора методов лечения или побед хороших психиатров над плохими, – хотя некоторые диагнозы, симптомы и синдромы в книге описаны. Так что и мой психиатрический опыт пригодился. И поскольку он вполне реальный, все события в книге правдивы, даже если кажутся мистичными и абсурдными (а ближе всего к своему прототипу, пожалуй, персонаж главного врача). Но совпадения, разумеется, случайны.

Глава 1

@Asya_Tesey

Я – Ася, но это еще не точно. Мне неизвестно, кто я, откуда, где была до того, как оказалась в этой жизни. По ощущениям, я появилась здесь, как кролик из шляпы. Когда я очнулась, первым порывом было резко протереть глаза. Но резко не получилось. Похоже, перед «телепортацией» меня чем-то накачали. И тут же зрение выхватило мензурки на столе. Значит, я в больнице. Пока силилась понять, хорошо это или плохо, выкрикнули чью-то фамилию. Молодая девушка, стоявшая рядом со мной, посеменила к столу и покорно подставила женщине в белом халате открытый рот. Та высыпала туда содержимое мензурки и подала стакан с водой. Девушка по-птичьи, в несколько приемов сглотнула и еще раз, закинув голову, открыла рот. Женщина с мензурками заглянула, удостоверилась, что рот пуст, отпустила девушку и выкрикнула следующую фамилию. Процедура повторилась. И так несколько раз.

После объявления очередной фамилии люди вытолкали меня. Я пошла к столу. Воды, чтобы запить таблетки, было мало. Что-то шершавое и горькое застряло в горле. Ощущение показалось знакомым, но, не всколыхнув ни одного воспоминания, провалилось в пустоту. И тут я с ужасом поняла, что не только не соображаю, где я и как тут оказалась, но даже не помню собственного имени. Испугавшись, попыталась припомнить хоть что-то о себе. Но там, где шарило мое сознание, не было ничего. Ни единого бита какой-нибудь захудалой информации. Ни одной детали, мелочи, зацепки. Как я любила потом говорить, ни явок, ни паролей, ни адресов. Одна мучительная пустота. Даже в опорожненных склянках и стаканах на столе было больше памяти о недавнем содержимом, чем во мне. В мензурках кое-где остались крошки небрежно разломленных таблеток, в стаканах – капли воды, а моя память была пуста, как вакуум.

Первое время я надеялась, что в какой-то момент обязательно случится проблеск и какое-нибудь крохотное воспоминание вспыхнет в памяти. За ним другое. И еще одно. И еще, пока полностью не прояснится, кто я, как оказалась в этой точке координат. Но прошлое так и не вспомнилось. И не отпустило. Оно мучает неизвестностью и ноет тягучей фантомной болью до сих пор.

Под Асиным постом больше сотни комментариев. Читатели любят такие вещи. Они толпой подбадривают, сочувствуют, жалеют. Тут Аська молодец, конечно. Я нигде еще даже не регистрировалась. Почитать вхожу с аккаунтов мамы – она у меня тоже завсегдатай соцсетей. Постов не пишет, но комментарии строчит регулярно.

Сама я захожу редко. А Ася уже как рыба в воде. Одних хештегов к посту придумала штук десять. Вроде #Ася_неАся, #я_не_я_и_лошадь_не_моя, #изгнание_из_рая. Последнее цепляет. Сразу вспоминается фраза «Воспоминание – единственный рай, откуда нас не могут изгнать» или что-то в этом роде.

Даже мне ее немного жаль. А я, в отличие от читателей поста, знаю, что после описываемых действий прошло достаточно времени и у Аси уже появилось хоть и короткое, но вполне себе счастливое прошлое.

* * *

Для меня эта история началась гораздо раньше, еще до того, как Ася обнаружила себя неизвестно где. В тот год мы с моей подружкой и сокурсницей Диной вернулись в родной город с первыми достижениями – дипломами врачей. Выдержать шесть лет обучения, которое начинается с изучения мертвого языка, препарирования лягушек, перебирания трупного материала, а объем знаний, который ты должен впихнуть в себя, растет в геометрической прогрессии – это не просто достижение, это великое достижение. Так нам казалось. Но вручение дипломов сразу вернуло нас на землю.

На что-то сверхпраздничное – мантии, шляпы и оркестр – мы особо и не надеялись, но на торжественную толкучку в конференц-зале рассчитывали. А все прошло почти тайно. Сухо объявили сбор перед зданием, где находились деканаты. Дресс-код не обозначили, народ пришел кто в чем. В белых рубашках с темным низом. В коктейльных платьях всех фасонов и расцветок, в которых можно было сразу после мероприятия ехать обмывать дипломы в соответствующих заведениях. В так называемом спортивном шике, который транслировал миру больше доверия, чем шика, но для безотлагательного празднования тоже годился. Три сокурсницы явились в вечерних платьях в пол. Кто-то пришел в совсем повседневном – в основном парни. Но их у нас было так мало, что джинсы и футболки торжественности момента не испортили. В целом толпа выглядела нарядно.

Настроение у всех было приподнятое, особенно у ребят. В осанках, жестах, взглядах, даже в их нетерпеливости читалась нескрываемая гордость, и все они казались интереснее, чем обычно. Даже один тип с семнадцатой группы, которого мы с Диной звали между собой гномом, выглядел вполне сносным молодым человеком.

У девочек блестели глаза. Всем хотелось аплодисментов, благословений, напутствий. А нас стали пропускать чуть ли не по одному. Там тыкали в журнал, чтобы расписаться напротив фамилии. После чего торопливо совали диплом, словно он был фальшивый, – и до свидания.

– Что? – недовольно спросила работница деканата, когда я задержалась у стола, хотя я ни о чем у нее не спрашивала.

– Ничего, – ответила я и побрела к выходу по длинному коридору, стены которого были увешаны двумя рядами портретов.

В нижнем ряду, среди похожих друг на друга усато-бородатых, отчасти пенсненосных врачей и ученых, выделялись наш Асфендияров, гладковыбритый Селье, похожий на французских комиков, и Шарко, напоминающий какого-то актера, имя которого я все никак не могла вспомнить.

Чести висеть в верхнем ряду удостоились Гиппократ, Асклепиад, Авиценна и Парацельс под настоящим помпезным именем Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм. Над портретами мистифицированных, практически обожествленных целителей, от одного звучания имен которых хочется заговорить греческим гекзаметром, значилось: «Здоровье нации – главный стратегический ресурс экономики страны». Я вышла наружу, растерянно раздумывая, зачем эту сентенцию повесили именно там. Не то чтобы она совсем не подходила. Глобально, разумеется, и деятельность всех этих лиц, изображенных на портретах, и лозунг – из одной темы. И все же вместо этой патетики времен диктатуры пролетариата, под которую грех не зашагать к мировому господству, здесь просилось что-то человеческое.

Сокурсники выходили такие же потерянные. Они беспомощно щурились, ослепленные солнцем, и примыкали к своим. Больше всего мне было жаль старосту курса. У нее было самое нарядное пурпурное платье на бретельках, и она вынесла из деканата не абы какой документ в голубом переплете, а красный диплом. А ей похлопала горстка приближенных, и все. Гештальт остался незавершенным и после того, как мы обмыли дипломы всем курсом в ресторане, и после недельного загула более узким кругом.

* * *

На праздничном обеде, который родители Дины устроили в честь нашего возвращения с дипломами, вначале обсуждали только это злосчастное вручение.

– Понятно, что мы окончили не Оксфорд, Кембридж или Гарвард и даже не среднюю чикагскую школу, что у нас своя культура. Придумайте тогда свои традиции, нашейте мантий с нашими узорами, налепите на спину солнце с орлом[2], поднимите национальный флаг, гимн исполните, наконец, чтобы люди почувствовали торжественность момента! – жаловалась Дина.

– Ну так эти университеты чуть ли не по тысяче лет стоят, наверное, и у них не все сразу было, – успокаивала ее мама.

– Нам что теперь, тысячу лет ждать? – продолжала возмущаться моя подруга.

– Мир накануне нового экономического кризиса, други мои, – возвестил в ответ на это ее отец.

– Ну вот, не понос, так золотуха. А кто-нибудь помнит, что здоровье нации – главный стратегический ресурс экономики страны? – спросила Дина.

– Неужели этот лозунг до сих пор висит в деканате? – удивился ее брат, Диас, который окончил медицинский на шесть лет раньше нас.

– Висит, – вздохнула Дина, – но почему-то национальный университет какого-то там уровня аккредитации выдал нам дипломы чуть ли не тайком, как будто мы масоны какие-нибудь.

– До пластиковых карточек нам на работе зарплату выдавали из маленького окошка, туда и рука-то толком не пролазила. А кассирша не трудилась просунуть купюры поближе к получателю. Свои собственные деньги надо было еще выковырять из этого окошка, – задумчиво произнес папа Дины.

Его замечание, интонация и внезапная смена темы удивительно напомнили некоторые Динкины отступления. Я в очередной раз подумала, как они похожи.

– Да, слава богу, хоть выковыривать не пришлось, – буркнула Дина.

Мы с Диасом засмеялись.

– Как выдали, так выдали, зато вы дипломированные специалисты, вам ли быть в печали, девчонки? – вмешалась мама Дины.

– Тут я согласен. К черту кризис! – улыбнулся отец и неожиданно запел:

Я не хочу судьбу иную,Мне ни на что не променятьТу заводскую проходную,что в люди вывела меня.

Мама Дины махнула на мужа рукой и велела Диасу открывать «Асти мартини». Диас взял со стола бутылку.

– А ты что, с серьезным видом хотела произнести: «Клянусь Аполлоном-врачом, Асклепием, Гигиеей и Панакеей, всеми богами и богинями, беря их в свидетели…»? – спросил он у Дины, снимая фольгу. Слова клятвы он произнес так загробно напыщенно, что я засмеялась.

Дина улыбнулась.

– А что, это именно так звучит? – спросила она.

– Слово в слово! – уверил нас Диас. – Если хочешь, давай клятву сейчас.

Мы постарались повторить. Запутались, начали сначала. Отец Дины решил доказать нам, что воспроизведет клятву быстрее и лучше, но после слов «клянусь всеми богами» добавил «особенно богинями», за что жена в шутку замахнулась на него салфеткой.

Увлеченная клятвой, я пропустила момент открывания шампанского, которого ждешь и боишься одновременно, словно пробка непременно прилетит тебе в глаз. Не отказывая себе в удовольствии попугать нас, Диас всегда как следует взбалтывал бутылку. И хоть пробка после этого каким-то образом практически беззвучно оставалась в его руках, мы каждый раз вжимались в стулья.

В этот раз Диас организовал легкий праздничный хлопок, вслед за которым из бутылки вырвалась голубоватая дымка. И все бросились подставлять бокалы в форме пологих пиалушек. Вино вспенилось в них, обдало лицо освежающе-щекочущими брызгами и разлилось внутри блаженством и счастьем. И я наконец ощутила в полной мере, что шесть лет зубрежки, анатомка, коллоквиумы, зачеты, халат и шапочка, которые постоянно приходилось крахмалить, сменка в рюкзаке, мотание по городу с кафедры на кафедру – позади. Впереди новый этап, который мы начинали полные сил, надежд и куража. От этого безудержно хотелось дурачиться и танцевать. Это настроение не покидало нас с Динкой весь вечер.

Мать Дины уже гремела посудой на кухне. Отец ушел помогать ей. Диас листал какой-то журнал. А мы с Диной все никак не могли успокоиться. По телевизору фоном шел концерт, призывно зазвучало танго. Дина сделала звук погромче. Драматизм композиции настойчиво требовал, чтобы под него устроили шоу. Дина была в брюках, ей автоматически досталась партия кавалера, тщедушного, но ревнивого. А я в роли своенравной дамы крутила юбкой, дурачась, покусывала губы и посылала Диасу знойные взгляды. Дина пылко разворачивала меня к себе. Я, не повинуясь, демонстративно пялилась на Диаса.

То наше дурашливое танго часто проносится у меня в памяти, наполняя душу щемящей тоской и сожалением о том, что люди могут сполна понять, как были счастливы, только постфактум.

«Какая фактура пропала, этому мачо в актеры бы, а не во врачи!» – частенько досадовала моя мама. Раньше меня ее заявление удивляло. Нет, чисто внешне Диас рослый, крепко сбитый. У него мощная шея, скуластое лицо, густые, низко посаженные брови. В нем чувствуется внутренняя сила и спокойствие, присущее этой силе. Но для настоящего мачизма ему не хватало жесткости. Диас – добряк, которого в детстве за полные, выразительно очерченные губы дразнили Пельменем. Что-что, а эти губы я хорошо представляла в кадре.

Пока мы с Диной танцевали, если это можно так назвать, Диас смотрел на нас, как на милых дурех. Наверное, с таким же выражением лица он терпеливо и снисходительно отвечал на одни и те же назойливые вопросы пациентов.

Но когда я в очередной раз, выделываясь, откинула голову назад и бросила на него «страстный» взгляд, его снисходительность словно выключило. Диас посмотрел на меня серьезно, долго и заинтересованно. Как будто обнаружил во мне что-то новое для себя и задумался об этом. Я его никогда таким не видела и смутилась.

После посиделок Диас вызвался отвезти меня домой – как и всегда, когда был не на дежурстве. По дороге он обычно рассказывал про смешные случаи из практики травматолога, а я гоготала как конь. Но в тот раз нам обоим было неловко. Диас как никогда внимательно разглядывал дорогу, знаки, светофоры. Я уставилась в свое окно. Молчание затянулось.

– Вы не передумали идти в психиатры? – наконец осторожно спросил Диас.

– Нет, – коротко бросила я.

Раньше после такого ответа Диас принимался отговаривать или подтрунивать. Что-что, а подшучивать над нами он был мастер. Но в тот раз только сказал со вздохом: «Понятно!» – и снова сосредоточился на дороге. А я вдруг обратила внимание на то, как он держит руль. Уверенно и в то же время расслабленно. Я бы даже сказала, нежно, едва касаясь одной рукой.

Дальше мы ехали молча. И оба прекрасно понимали, что молчим об одном и том же. Заговорить об этом было невозможно. Не мог же Диас сказать: «Знаешь, меня тут осенило, ты же не только подруга моей сестренки, а еще как бы девушка. И вот я, кажется, чувствую к тебе интерес». Так все и было на самом деле. Но озвучить это было бы странно, а заговорить о чем-то другом не получалось.

Молчать тоже было нелегко. Машина – слишком тесное пространство для звенящего, наполненного очевидным смыслом молчания. От Дининого дома до моего всего ничего: десять минут езды. Но те десять минут тянулись невыносимо долго.

У дома мне захотелось рвануть к подъезду что было сил, но я, неизвестно почему, понесла себя неспешно, самым медленным шагом из всех возможных. С показательно прямой спиной.

Как только дверь подъезда захлопнулась, я понеслась по лестнице, словно за мной кто-то гнался. Между третьим и четвертым этажом опасно соскользнула со ступеньки и чудом не грохнулась назад. Успев уцепиться за перила, я слегка подвернула ногу, но уцелела и дальше поднималась, прихрамывая.

Дверь неожиданно открыла не мама, с которой мы жили вдвоем, а младший брат моего отца Мурат.

– Вот она, наша красавица! – громко возвестил он, разводя руки. Затем сжал меня в объятиях крепко-накрепко, как это делают в избытке чувств дети, и поцеловал в лоб.

Из кухни со словами «ну-ка, ну-ка» появилась его жена Айжан. За ней сестра отца Гаухар. И мама.

Тетки бросились ко мне, принялись обнимать, целовать, разглядывать, словно мы не виделись лет десять.

– Повезло же местным женихам: все нормальные девки отсюда, а она сюда! – воскликнула Айжан.

Мама с тихой радостью на лице смотрела на нас со стороны. Отца не стало, когда мне было семь. С тех пор сохранять связь между нами и семьей отца – самая важная миссия мамы. И она с ней достойно справилась. С родственниками отца мы всегда общались если не чаще, то точно не реже, чем с родней со стороны матери. Подозреваю, что Мурат, Айжан и Гаухар были ей даже чуточку ближе, чем собственные братья и сестры. Во всяком случае, внешне она преподносила это так. Но все родственники с обеих сторон уже давно перебрались в столицу. В нашем городке из всей родни только мы и остались. И мама очень радовалась таким вот встречам.

Вырвавшись из плотного кольца любвеобильных родственников, я чмокнула маму.

– Ну, показывай! – велел Мурат.

– Щас, – ответила я, сообразив, о чем речь, и рванула было в свою комнату за дипломом, но, наступив на подвернутую ногу, снова ойкнула.

– Что с ногой, Индира? – забеспокоилась мама.

– От кавалеров убегала, – пошутила я.

– Ты с этим кончай давай, мы свадьбу хотим… – начала было Айжан и осеклась.

Я представила, какое мама сделала лицо, намекая, что эту тему вот так с ходу лучше не развивать, как Мурат шикнул на жену и как тетка, оправдываясь, шепчет: «Ну а что? Диплом в кармане, можно и замуж», – и улыбнулась.

Когда я вернулась, Айжан выхватила диплом первой и долго не отдавала его другим желающим. Как следует все разглядев, она вытащила из сумочки кошелек, оттуда пять тысяч тенге и отдала их мне.

– И все, что ли? – поддел ее Мурат. – Смотрела, блин, так, словно сто баксов выложит.

– Я дам сто долларов, – сказала Гаухар, вкладывая в диплом стодолларовую купюру.

Сам Мурат вытащил десять тысяч. Он торжественно вручил их маме со словами, что это и ее труд.

– Конечно, – согласилась я и отдала маме остальные деньги.

– Коримдык[3] – мой самый любимый казахский обычай, – улыбнулась мама.

После этого мы долго пили чай на кухне и вспоминали отца. Как он мечтал о дочери. Как, когда мама носила меня, увидел сон, в котором нашел бусинку, и сразу понял, что будет девочка. Как, не жалея стен, навбивал гвоздей, натянул зигзагом по всей квартире метров сто бельевой резинки и навешивал на нее все, что можно было зацепить. Погремушки, бокалы, чайники, открытки, сувенирчики. Затем таскал меня, новорожденную по комнатам, останавливаясь у каждого «экспоната», раскачивая его и рассказывая о нем. Я завороженно слушала, разглядывая все это. И мне долго казалось, что все на свете – люстры, даже те, что висели в чужих квартирах, листья, птиц на деревьях, звезды, луну, фонари и сосульки – развешивает мой отец. Исключительно для того, чтобы мне было на что посмотреть. И если мне встречалось на улице что-то новенькое, к примеру, куча зонтиков, подвешенных над тротуаром перед магазином, то я оборачивалась к отцу. Взгляд мой вопрошал: «Твоих рук дело?», а отец, улыбаясь, кивал.

– Ты же помнишь отца? – спросила Гаухар.

Они часто задают мне этот вопрос. Им важно, чтобы я помнила.

– Конечно, – кивнула я как можно увереннее.

Я многого не помню, разумеется. Но мама, Мурат и Гаухар неустанно пересказывают, как со мной носился отец, и это представляется мне так живо, словно я видела все сама. Может быть, из-за этого я никогда не чувствовала себя обделенной и беззащитной. Подозреваю, в свою уникальность и значимость я уверовала тоже благодаря отцу – хотя, по словам мамы, эту самоуверенность можно было бы и поубавить.

Но обожание отца сослужило мне и плохую службу. С ним до сих пор трудно конкурировать другим мужчинам. А еще у моей мамы есть трогательная привычка. Все актеры, которых она считает достаточно привлекательными, ей кажутся похожими на моего отца. И ее совершенно не смущает несхожесть этих актеров между собой. В разное время это были Микеле Плачидо, Куман Тастанбеков, Тихонов, Лановой, Асанали Ашимов и даже Радж Капур. Получалось, что обожать меня могли только лучшие из лучших.

Ночевать гости не остались. Они направлялись на свадьбу каких-то родственников Айжан и заехали к нам, потому что не могли не навестить.

Когда мы, оставшись одни, мыли посуду, я объявила маме, что пойду в психиатрию. Знала, что ей не понравится, но оттягивать было уже некуда. Наше с Диной трудоустройство было запланировано на завтра.

Мать расстроилась. Можно даже сказать, оскорбилась.

– Не понимаю, зачем нужно было учиться шесть лет, чтобы работать в дурдоме? – возмутилась она.

В другом настроении и в других обстоятельствах я бы стала спорить, но в тот вечер засмеялась.

– Что смешного? – нахмурилась мама.

– Спорим, ты хочешь, чтобы я стала кардиологом, невропатологом или окулистом? – улыбнулась я.

– И что?

– Это список врачей, у которых ты состоишь на учете.

У мамы расширились глаза. До этого она, видимо, не улавливала связь. И ей самой стало смешно.

– Ладно, иди в свою психиатрию, что с тобой поделаешь? – махнула рукой она.

Список мамы на самом деле был не так уж плох. Еще было бы логично остаться в онкологии, где мы с Диной три последних курса университета работали медсестрами и уже кое в чем разбирались. Я и сейчас могу наизусть рассказать о стандартах и правилах проведения химиотерапии, о белковом питании онкобольных и еще много о чем.

Когда пациента забирали на лапароскопическую субтотальную резекцию желудка, мы с Диной, не спрашивая врача, могли сообщить родственникам, что раньше, чем через пять часов он из операционной не вернется. А если у больного на операции находили канцероматоз, мы понимали, что конец уже близко.

Но в онкологии столько физической боли, что порой после дежурства у нас самих что-то долго ныло внутри. Особенно у впечатлительной Дины. И это вполне объяснимо. Палаты в нашем отделении были небольшие. Больных всегда много. Все тяжелые. Из-под каждого одеяла торчали трубочки с пакетиками, куда из организма стекала какая-нибудь жидкость. Ставишь капельницу одному пациенту, второй стонет в спину. Теснота такая – не разойтись. Ни людям, ни боли. Часть этого, определенно, уносишь с собой. Чистая психосоматика, но Дина иногда жаловалась. И даже когда не жаловалась, я порой замечала, как она прикладывает руку к правому боку, как будто у нее что-то там ноет.

В общем, онкологию как место постоянной работы мы даже не рассматривали. И психиатрию, полагаю, выбрали не только из-за тонких и таинственных материй, с которыми, как нам казалось, она работает. А в том числе и по принципу отсутствия физических болей. О том, как мучительны бывают сенестопатии[4], мы тогда не знали. Страдания чисто психического характера нас пугали почему-то меньше. Более того, мне кажется, мы даже жаждали их. В медицине много одних и тех же манипуляций, одних и тех же жалоб, одних и тех же записей. Наверное, нам казалось, что загадки психики перекроют всю эту рутину. Так или иначе, мы выбрали именно психиатрию.

* * *

Областной психдиспансер ошеломил нас непривычным пропускным пунктом. Обычно от такого помещения ждешь узкого прохода, окошка размером с лицо взрослого человека и несговорчивого турникета. Хотя кто знает, какие интерьерные решения спрятаны за окошком.

Здесь же мы сразу попали в комнату и увидели столько занавесок, ковриков, покрывал и сувениров, что просто караул! С большей части текстиля свисала затрепетавшая от сквозняка бахрома. Гирлянды из вымпелов и флажков, прикрепленные ближе к потолку, образовывали бахромчатость более высокого порядка. У золотых рыбок, сплетенных из трубок от капельниц, болтались, взблескивая, бесконечные волнистые плавники. Ничего не свисало только с менее кустарных сувениров всех оттенков золота, серебра и бронзы. Зато часть этой сувенирной продукции оказалась суетливо-подвижной. И на кирпично-ржавых стенах сторожки то густо мерцали блики, то мельтешили причудливо-изогнутые тени.

– Вот тебе и родная проходная, – прошептала я Дине.

– Этот театр может позволить себе любую вешалку, – философски заметила она, пожав плечами.

– В том числе и тюнингованную, в стиле буддистских храмов, – продолжила я.

– С элементами автомобильной моды прошлого столетия, – добавила Дина.

Казалось, что мы переговариваемся в совершенно пустом помещении. Оптический шок не сразу позволил глазу выхватить охранника, слившегося с интерьером. Я обнаружила его только тогда, когда он, зашевелившись, отделился от дивана. Охранник встал и молча вышел из сторожки, кивком велев, чтобы мы шли за ним. Толкнув калитку, он продемонстрировал нам, что она была не заперта.

– Где у вас администрация? – спросила я.

– А? – охранник приставил руку к уху.

– Где у вас администрация? – повторила я погромче.

– Главврач! – выкрикнула Дина.