После Наполеона. Русская армия во Франции, 1815—1818 гг.

Среди других работ зарубежных историков несомненный интерес представляет исследование К. Хейнс, профессора истории Университета Северной Каролины. Ее монография, опубликованная в 2018 г.,[36] в некотором роде продолжает работу Ж. Антрэ, но в более широких географических рамках. В поле зрения исследовательницы – вся оккупированная территория. При этом, обозначая языковые и культурные различия между частями оккупационной армии, автор сознательно акцентирует внимание на общих социальных проблемах, которые во многом были схожи для солдат, говоривших на разных языках.

Кроме названных обобщающих работ, французская историография включает в себя значительное количество исследований, посвященных отдельным регионам и городам и вводящих в научный оборот обширный пласт документов из местных архивов.[37]

В целом же, подводя итог обзору историографии, нужно констатировать, что история пребывания русского оккупационного корпуса во Франции пока не получила комплексного и всеобъемлющего освещения в научной литературе. При этом как российские, так и (даже в большей степени) французские архивы хранят значительное количество документов, содержащих информацию о событиях, происходивших на оккупированной территории Франции. Лишь небольшая часть из них привлекла внимание исследователей. Что касается России, то имеются в виду прежде всего федеральные архивы: РГВИА, ОПИ ГИМ, РГАДА. Во Франции наибольший интерес представляют не только собрания Национального архива (Archives nationales; далее – AN), но и архивы городов и департаментов, входивших в зону оккупации: архива департамента Мёз (Archives départementales de la Meuse; далее – ADM), архива департамента Нор (Archives départementales du Nord; далее – ADN), муниципального архива города Нанси (Archives municipales de Nancy; далее – AMN). Безусловно, список можно продолжить, но даже в этих хранилищах собрания документов настолько обширны, что работа с ними требует не одного года.

В России наиболее информативные и четко систематизированные документы по истории корпуса хранятся в РГВИА, а именно приказы командира корпуса М. С. Воронцова и начальника штаба корпуса М. И. Понсета, которые содержатся в фондах 16267 (оригиналы) и 474 (микрофильмированные копии). Эти источники позволяют получить детальное представление не только о действиях командования, но и обо всем спектре проблем, с которыми личный состав корпуса сталкивался на протяжении оккупации. Благодаря наличию в корпусе походной типографии отпечатанные копии этих приказов также можно найти в других архивохранилищах. В частности, они, подшитые по годам, находятся в собрании Государственной публичной исторической библиотеки.[38] Именно эти документы чаще других привлекали внимание авторов, ранее исследовавших историю корпуса. Есть копии этих приказов и в фонде № 36 научного архива Санкт-Петербургского института истории РАН. Кроме того, журналы регистрации приказов, содержащие краткие описания таковых, хранятся в фондах РГАДА[39] и ОПИ ГИМ.[40]

Фонд 16235 РГВИА уникален по своему содержанию. В нем хранятся материалы расследований правонарушений, совершенных военнослужащими, и соответствующих судебных процессов. Аналогов ему применительно к другим этапам Наполеоновских войн нет ни во французских архивах, ни в российских. Для системного изучения обстановки на оккупированной территории наибольший интерес представляет досье № 74 «Следственные дела, произведенные в отдельном корпусе, возвратившемся из Франции, бывшем под командою Господина Генерал-Адъютанта Гр. Воронцова с 13-го сентября 1815-го по 28-е генваря 1819-го». Если остальные дела фонда содержат документы по отдельным следствиям, то дело № 74 включает в себя все сохранившиеся документы по расследованию правонарушений в корпусе, а именно рапорты командиров частей, допросные протоколы, письма свидетелей из гражданского населения, итоговые рапорты членов аудиториата и пр.

Столь же многочисленны, но практически не классифицированы документы по истории корпуса, осевшие в личных фондах семьи Воронцовых. Сегодня они хранятся в РГАДА (фонд № 1261)[41] и ОПИ ГИМ (фонд № 60). По своему содержанию они носят преимущественно официальный характер: это рапорты командиров подразделений, отчетные ведомости по различным вопросам (кондуитные списки, интендантские документы), входящая и исходящая корреспонденция. Оба архивных собрания представляют собой неотсортированные комплексы документов по абсолютно разным вопросам, находившимся в ведении М. С. Воронцова как командира оккупационного корпуса. Условно их можно разделить на следующие категории:

● административно-хозяйственные документы, касающиеся взаимодействия с местной администрацией и местными жителями;

● документы командования союзной армии в целом и российского оккупационного корпуса в частности.

Источники первой группы содержат информацию относительно обеспечения оккупационных войск продовольствием, фуражом, топливом, тканями, а также расквартирования, обустройства казарм и бань, эксплуатации местных зданий в качестве госпиталей, использования проезжих дорог во время маневров и многих других бытовых вопросов.

Документы второй группы включают сведения о внутренних приказах командования оккупационной армией, представленного герцогом Веллингтоном и начальником его штаба Дж. Мюрреем, и о распоряжениях российского военно-политического руководства в лице Александра I, П. М. Волконского, А. А. Закревского, М. С. Воронцова и др.

Материалы фондов Национального архива Франции частично рассматривала в своих работах М. В. Губина, но значительная их часть до сих пор ждет своего исследователя. Прежде всего речь идет о серии F7, в которой находятся документы центрального полицейского управления, отсортированные по региональному принципу.

В местных французских архивах собрания документов, касающихся вопросов взаимодействия с оккупационной армией, еще более обширны. При работе над этой книгой были использованы материалы фондов 8R архива департамента Мёз, 8R архива департамента Нор и 4H муниципального архива города Нанси. Содержание этих документов достаточно разнообразно: это и отчеты глав городов и поселений префекту о происшествиях, и документы по вопросам поставок товаров солдатам корпуса, и переписка по административным вопросам между префектами, мэрами и центральным правительством, и многое другое. Особенность структуры этих фондов состоит в том, что входящие в них бумаги рассортированы не по территориям (городам или поселениям), оккупированным разными корпусами, а по освещаемым в документах вопросам. Кроме того, в разных частях одного и того же департамента располагались подразделения различных корпусов, соответственно в распоряжениях префектов все они так или иначе упоминались. Поэтому в одних и тех же томах находятся документы, касающиеся как русского, так и других корпусов, что позволяет сравнивать условия жизни солдат русского корпуса и других соединений оккупационной армии.

Безусловный интерес представляют и некоторые опубликованные материалы. Прежде всего речь идет о документах, содержащихся в томах 35–40 собрания «Архив князя Воронцова», изданного в 1870–1895 гг. российским археографом П. И. Бартеневым.[42] В эти тома вошло огромное количество личных писем, полученных М. С. Воронцовым от разных адресатов. Из источников личного характера интерес представляют дневники В. А. Левенштерна,[43] И. П. Липранди[44] и Ф. Ф. Вигеля. Кроме того, в 2015 г. российским историком С. Н. Хомченко был опубликован ценный источник личного характера – дневник полкового священника 41-го егерского полка Е. С. Левитского, находившегося со своей частью во Франции на протяжении всей оккупации.[45]

Из опубликованных материалов отдельное внимание привлекают статьи, печатавшиеся как в российских, так и французских периодических изданиях 1815–1818 гг. В России заметки о корпусе М. С. Воронцова эпизодически появлялись в еженедельном журнале «Сын отечества». По содержанию они представляли собой переводы статей, выходивших на страницах европейских изданий. Французские Journal du département du Pas-de-Calais, Journal du département de la Moselle, Journal du département de la Marne, Journal du département de la Haute-Marne, Le Narrateur de la Meuse, Journal du département du Nord, а также центральная газета Moniteur содержат некоторую, хотя и не слишком подробную, информацию об иностранных оккупационных войсках на территории Франции.

Все перечисленные материалы – лишь незначительная часть того огромного количества источников, которые до сих пор лежат неизученными в российских и французских архивах и библиотеках. Они могли бы послужить ценным материалом для не одного интереснейшего и подробного исследования о присутствии русских военнослужащих во Франции периода Наполеоновских войн и Реставрации.

Глава 1. Русский корпус во Франции: правовые и материальные аспекты пребывания

Правовой статус оккупационных войск1

К решению о продолжительной оккупации Франции страны, победившие Наполеона, пришли не сразу. После первого отречения французского императора и его заточения на острове Эльба идея о том, чтобы оставить во Франции значительный военный контингент, который содержался бы за счет проигравшей страны, не нашла большого числа сторонников. Однако возвращение Наполеона в 1815 г. и, более того, поддержка, которую оказало ему гражданское население и даже военные, продемонстрировали, сколь слабы были позиции Бурбонов.[46] Для значительной части населения фигура императора по-прежнему оставалась привлекательной, а Людовик XVIII не пользовался большими симпатиями даже среди европейских монархов. Тем не менее победители связывали установление желанной стабильности с утверждением конституционной монархии Бурбонов и с изменениями в системе международных отношений.

Весьма образно сложившаяся ситуация была представлена в одном из выпусков «Сына отечества»: «В прежнее время Франция неминуемо подверглась бы разделению между победителями Бонапарта, но ныне было совершенно тому противное: Франция сохранила целость свою, уступила некоторые только пограничные крепости для обеспечения соседственных земель от действий ее мятежного духа, заплатила за издержки, причиненные сею войною, и обязалась содержать у себя войско блюстителей ее спокойствия. Меры необходимые, справедливые и великодушные, основанные на самых простых, истинных правилах! Так жители селения, видя объятый пламенем дом одного из соседей своих, спешат к нему со всех сторон на помощь, прекращают действия огня, охраняют имущество его от расхищения и принимают меры, чтобы одно неосторожное семейство не сделалось виною погибели многих, меры для него тягостные, но заслуженные им и для всех необходимые. – Что сделали бы люди, несоединенные под законами общества? Расхитили бы горящий дом соседа».[47]

Ожидаемые всеми изменения были прописаны в Парижском мирном договоре, заключенном в ноябре 1815 г. Одной из причин установления оккупационного режима в нем были названы опасения перед смятениями, «коими угрожало преступное возвращение Наполеона во Францию»,[48] поэтому предполагалось, что союзная армия в случае возникновения очагов нестабильности поможет правительственным войскам справиться с этой угрозой. Другой причиной была необходимость защиты реставрированной династии и принятой конституционной Хартии 1814 г.[49] Установление режима оккупации можно считать одним из первых шагов Священного союза, провозгласившего одной из своих целей защиту легитимных правительств. Соответственно, восстановленные на троне Бурбоны, два века правившие Францией, для него были предпочтительнее династии Бонапартов. Поэтому упрочение власти Людовика XVIII было принято в качестве одного из условий для сокращения периода оккупации. В договоре указывалось, что в случае признания союзными державами и французским королем «утверждения порядка и тишины во Франции» оккупация может закончиться через три года вместо изначальных пяти лет.[50] Но «если же революционные начала, причинившие последнее похищение престола во Франции, вновь станут раздирать Францию и угрожать спокойствию других держав»,[51] то каждая держава обещает выставить по 60 тыс. солдат дополнительно к личному составу оккупационных корпусов.

В ряде случаев эти пункты соглашения воспринимаются некоторыми исследователями излишне упрощенно. Так, например, В. А. Удовик утверждает: «Не надеясь на собственные силы, король (Людовик XVIII. – В. Б.) обратился к государям стран-победительниц с просьбой оставить на время во Франции часть войск для обеспечения порядка».[52] Однако он не ссылается на какой-либо конкретный документ, содержащий такую просьбу.

Ближе к истине, по всей видимости, был французский историк А. Дебидур, в своей монографии об истории дипломатических отношений в Европе отметивший, что Людовик XVIII и Талейран были не против оккупации, ведь она, в отличие от многих других требований союзников, хотя бы гарантировала режим Реставрации.[53] Безусловно, у французского короля и правителей стран-победительниц имелись общие интересы в деле борьбы с Наполеоном и сохранении восстановленной династии. Тем не менее по прошествии трех лет оккупации французское правительство сделало все возможное, чтобы монархи приняли решение о выводе оккупационной армии из пределов Франции,[54] и это явно указывает на то, что Людовик XVIII и его окружение воспринимали режим оккупации как вынужденное зло, от которого нужно было избавиться как можно скорее.

Устойчивость реставрированной династии была тесно связана с возвращением европейских держав к старому порядку международных отношений.[55] Французская революция нарушила существовавшую ранее систему «европейского равновесия», приведя к безоговорочному доминированию на континенте одной-единственной державы, поэтому одним из приоритетов союзных правительств было восстановление прежнего баланса сил.

Еще одним мотивом военной оккупации Франции была гарантия выплаты контрибуций. Некоторые исследователи считают этот мотив приоритетным для европейских монархов.[56] После второго отречения Наполеона державы-победительницы потребовали от французского правительства 700 млн франков в возмещение понесенных потерь. А из-за необходимости содержать еще и оккупационную армию, которая должна была гарантировать означенные выплаты, финансовые обязательства Франции возросли почти вдвое: французский исследователь М. Брюше, ссылаясь на акты префектуры (не уточняя какой), оценивает их в 130 млн франков в год, плюс 50 млн франков на жалованье солдатам, их экипировку и одежду, и это без учета затрат на содержание используемых иностранными военными зданий.[57] В одном из номеров «Сына отечества» приводится представленный палате депутатов проект бюджета Франции на 1816 г. В нем пункт «чрезвычайные расходы» предусматривал 140 млн франков на выплату контрибуции и 130 млн на содержание союзных войск. При этом на собственную армию французское правительство предполагало потратить всего 180 млн и еще 48 млн на флот.[58] Ж. Антрэ в одной из своих статей обратил внимание на выводы префекта департамента Сена-и-Уаза, по подсчетам которого содержание союзной армии в ноябре 1815 г. стоило департаменту 100 тыс. франков в день,[59] а в целом за 1815 и 1816 гг. – 40 млн.[60] Безусловно, затраты отдельных регионов на содержание союзных сил требуют подробного рассмотрения, но и по этой примерной оценке понятно, что расходы были значительными. Своевременное и полное выполнение финансовых обязательств было одним из условий сокращения периода оккупации.

После подписания Парижского мирного договора бóльшая часть европейских контингентов должна была покинуть пределы Франции, за исключением примерно 150 тыс. человек оккупационной армии.[61] Между тем, согласно отчету герцога Веллингтона от 7 сентября 1815 г. (то есть за два месяца до начала официальной оккупации), иностранный военный контингент во Франции составлял 1 млн 135 тыс. человек, в том числе российских военнослужащих около 250 тыс.[62] Е. Левитский в своем дневнике указал, что к моменту смотра при Вертю в августе 1815 г. в пределах Франции располагалось 240 тыс. солдат российской армии.[63]

Любопытно, что таких формулировок, как «установление оккупационного режима» или «оккупация Франции», в привычном для современного русского языка значении в Парижском договоре нет. Более того, в документах, имеющих отношение к российскому корпусу, крайне редко фигурирует определение «оккупационный», как правило, используется формулировка «отдельный корпус Воронцова». В одной из своих статей Ж. Брейар даже предположил, что термина «оккупационный» избегали сознательно (était évitée), но не объяснил почему.[64] Одним из немногих, кто регулярно применял термины «оккупация» и «оккупационный корпус», был полковник Левенштерн.[65]

Подобный разброс в терминологии связан с тем, что в то время отсутствовало какое-либо юридическое оформление практики пребывания иностранного контингента на территории другого государства в мирное время, поскольку формальное определение «оккупации», так же как и многие другие положения, появилось в международном праве только в конце XIX – начале XX в.[66] Поэтому в 1815 г. потребовалось детальное согласование условий, на которых войска коалиции продолжали оставаться на территории Франции.

В современном международном праве понятия «военная оккупация» и «послевоенная оккупация» разделяются: в первом случае целью является вооруженное давление на противника, во втором – «средство обеспечения выполнения государством, несущим ответственность за агрессию, своих обязательств».[67] При этом общее определение «оккупации» по-прежнему формулируется на основе международных соглашений конца XIX – начала XX в.[68]

Безусловно, если оккупационный режим не был к 1815 г. определен как юридическое понятие, то это не означает, что он не имел прецедентов в прошлом. К рассматриваемому периоду практика установления контроля над территорией побежденного государства для европейских стран была делом если не привычным, то точно знакомым, но опиралась она не на какие-либо признанные международным сообществом нормативные акты, а на те самые прецеденты из прошлого, которые, как известно, редко бывают одинаковыми.[69]

Преподававший в конце XIX в. международное право в Санкт-Петербургском университете русский дипломат Ф. Ф. Мартенс, опираясь на документы международных конференций, в которых сам участвовал, дал в своем двухтомном труде «Современное международное право цивилизованных народов» определение оккупационного режима как обстоятельства, «в силу которого местная государственная власть уступает свое место другой – неприятельской. Нет сомнения, что на одной и той же территории не могут одновременно существовать две верховные власти. Следовательно, одна власть должна вступить в права и занять место другой. Эта новая власть – власть неприятельского государства, войска которого заняли область».[70]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Американская исследовательница К. Хейнс подробно рассмотрела идею «тотального мира», имевшую целью не военное давление, а восстановление мира и порядка после длительных и масштабных военных действий. По ее мнению, принятое тогда решение об оккупации представляло собой новую концепцию «оккупации гарантий» и стало первой современной «миротворческой миссией» (Haynes C.OurFriendstheEnemies. The ОccupationofFranceafterNapoleon. Cambridge, МA, 2018. Р. 4).

2

Интересно, что, согласно данным А. Дебидура, правительству Людовика XVIII «коллективный ультиматум» с условиями оккупации был представлен 20 сентября (Дебидур А. Дипломатическая история Европы от Венского до Берлинского конгресса (1814–1878). Т. 1: Священный союз. М., 1947. С. 114).

3

Брейар Ж. М. С. Воронцов в Мобеже. К истории русского оккупационного корпуса во Франции. 1816–1818 гг. // Воронцовы – два века в истории России. Труды Воронцовского общества. СПб., 2000. Вып. 6. С. 127.

4

Известный французский историк Ж. Дюби писал в 1986 г.: «Сведения о каких-то еще более отдаленных событиях были переданы мне устно, в семье. Мне запомнилось лишь вторжение казаков. Моя бабушка помнила рассказ своей бабушки» (Дюби Ж. Наслаждение историка // Французский ежегодник 2002: Историки Франции. К 100-летию В. М. Далина (1902–1985). М., 2002. C. 224–225).

5

Брейар Ж. Воронцов в Мобеже. С. 129–130.

6

Robert P. Dictionnaire alphabétique et analogique de la langue française. Paris, 1977.

7

Щербинин М. П. Биография генерал-фельдмаршала князя M. C. Воронцова. СПб., 1858.

8

Самойлова С. В. Граф М. С. Воронцов в общественно-политической жизни России первой четверти XIX века. Автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 1999. С. 47.

9

Огарков В. В. Воронцовы. Их жизнь и общественная деятельность. СПб., 1892. С. 72.

10

См.: Орлик О. В.: 1) Государственные люди России первой половины XIX века: пути и судьбы. М., 2000; 2) Декабристы и внешняя политика России. М., 1984; 3) Передовая Россия и революционная Франция: первая половина XIX в. М., 1973.

11

Самойлова С. В. Граф М. С. Воронцов в общественно-политической жизни России…

12

Захарова О. Ю.: 1) М. С. Воронцов – военный и государственный деятель России первой половины XIX столетия. Автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 1997; 2) «Я князь, коль мой сияет дух…»: страницы военной биографии генерал-фельдмаршала светлейшего князя М. С. Воронцова. Подольск, 1997.

13

Захарова О. Ю. М. С. Воронцов – военный и государственный деятель России… С. 213.

14

См.: Захарова О. Ю.: 1) М. С. Воронцов в Отечественной войне 1812 года и заграничных походах русской армии // Воронцовский сборник. Одесса, 2013. Вып. 6. С. 35–50; 2) М. С. Воронцов и Р. Т. Вильсон. От Тильзита до Бородина: история взаимоотношений // Отечественная война 1812 г. Источники. Памятники. Проблемы. Бородино, 2017. С. 207–218.

15

Захарова О. Ю. Генерал-фельдмаршал светлейший князь М. С. Воронцов. Рыцарь Российской империи. М., 2001.

16

Захарова О. Ю. М. С. Воронцов – командующий Русским оккупационным корпусом во Франции (1815–1818 гг.) // Отечественная война 1812 года: Источники. Памятники. Проблемы: Материалы XIX Междунар. науч. конф., 7–9 сентября 2015 г. / Сост. В. Р. Климов. Бородино, 2016. С. 143–161.

17

Удовик В. А. Воронцов. М., 2004.

18

См., например: Кабакова Г. Свечкоед: образ казака во французской культуре XIX века // Новое литературное обозрение. 1998. № 34. С. 64–68; Corbet Ch. A l'ère des nationalisme, l'opinion française face à l'inconnue russe (1799–1894). Paris, 1967; Goubina M. Les images des ennemis dans la perception des conquérants de l'Europe (1805–1812) // Annales historiques de la Révolution française. Paris, 2012. No 369. P. 81–93; Антрэ Ж. Использование образа казака и русских во Франции во время первой реставрации (1814–1815) // Уральский исторический вестник. 2014. № 4 (45). С. 16–23; Рей М.-П. Россия и русские глазами пленных французов в 1812 г.: компаративное исследование / Пер. с фр. Ю. В. Ткаченко // Французский ежегодник 2012: 200 лет Отечественной войны 1812 года. М., 2012. C. 366–382.

19

Губина М. В. Франция в восприятии русских военных – эволюция стереотипов (1814–1818 гг.) // Россия и мир глазами друг друга. М., 2000. Вып. 1. C. 136–141; Чудинов А. В. С кем воевал русский мужик в 1812 году? Образ врага в массовом сознании // Французский ежегодник 2012. C. 336–365.

20

Болт В. С. Русские во Франции 1814–1818 гг.: стереотипы и факты (историографические заметки) // Электронный научно-образовательный журнал «История». 2016. Т. 7. № 1 (45). URL: https://history.jes.su/s207987840001355-9-1/ (дата обращения: 04.04.2021).