Убийства на Хинтеркайфеке

История Хинтеркайфека началась задолго до бойни. Первым хозяином этой земли был Йозеф Азам - первый муж Цецилии. Именно он своим горбом поднял заброшенный пустырь, возвел добротный каменный дом, нагнал полный хлев скотины и распахал первые полосы. Хутор был его овеществленной мечтой о покое. Но Азам безвременно скончался, оставив молодую вдову с малолетней дочерью на руках. Вскоре на пороге усадьбы появился Андреас Грубер - властный, тяжелый мужик, забравший в свои руки и вдову, и права на ухоженную ферму.

Андреас Грубер… Имя его хрустело на зубах, как речной гравий. К своим шестидесяти годам хозяин Хинтеркайфека превратился в живое воплощение этой неласковой баварской глуши. Иссеченное морщинами лицо казалось вытесанным из серого известняка, а холодные, выцветшие глаза редко выражали что-то, кроме глухого недовольства.

Вечно грязный, в темных поношенных обносках, старик почти сливался с унылым пейзажем двора. Он до седьмого пота пропадал на пашне, но этот каторжный труд шел не от добродетели. Земля неохотно давала хлеб, скотина дохла, и непрерывная, озлобленная борьба за выживание окончательно выжгла его душу, превратив в подозрительного зверя. Округа содрогалась от слухов о его диком нраве. Деревенские шептались о регулярных вспышках бешенства, от которых выли батраки и тряслись стены Хинтеркайфека.

Его второй ребенок от первого, короткого брака скончался в двухлетнем возрасте. Официальные бумаги списали трагедию на скоротечную лихорадку, но в Гробене шептались об убийстве. Старика винили в умышленной жестокости и неоказании помощи, поговаривали, будто младенец был ему в тягость, и он хладнокровно избавился от обузы… Доказать вину бауэра не смогли, но липкий слух намертво въелся в его биографию.

Андреас скопил приличное состояние. На фоне послевоенного краха и обесценивания бумажных денег он питал лютую ненависть к банкам. Золотые монеты старой чеканки старик прятал в тайниках усадьбы, и об этих сокровищах Грубера догадывалась вся округа.

Дома этот нелюдимый, вечно пьяный драчун превращался в безжалостного деспота. За малейшую провинность он морил домочадцев голодом и пускал в ход тяжелые кулаки. Цецилия и Виктория регулярно ходили в синяках. Соседи за версту обходили Хинтеркайфек, зная, что взбесившийся хозяин в любой момент может схватиться за топор или вилы. О первой супруге тирана людская память не сохранила даже имени - женщина безвестно сошла в могилу при весьма странных обстоятельствах. Женившись на овдовевшей Цецилии, Андреас быстро и умело подмял под себя и запуганную бабу, и права на процветающий хутор, став полновластным вершителем судеб в своем маленьком лагере смерти.

Цецилия Грубер: Тихая тень

В свои семьдесят два года Цецилия казалась дряхлой старухой. Исчерченное глубокими морщинами лицо выдавало каторжную, безрадостную жизнь, а потухшие глаза давно потеряли остатки надежды. Она куталась в глухие темные платья и черные платки, силясь стать невидимой. Каждое её движение было медленным и осторожным - несчастная панически боялась спровоцировать очередную вспышку ярости своего мужа.

Ее девичье имя - Цецилия Занхубер. В первый раз она вышла замуж за Йозефа Азема. Соседи величали его «фон Хинтеркайфек», но эта приставка говорила не об аристократических корнях, а лишь о праве собственности на одноименный родовой хутор. Брак с самого начала являлся суровым крестьянским расчетом. В апреле 1877 года Йозеф унаследовал эту землю от овдовевшего отца, а после венчания нотариус зафиксировал новые права: Цецилия стала совладелицей усадьбы. Бумага, гарантировавшая ей кусок хлеба, в будущем обернулась для нее вечным проклятием.

В мае 1885 года Йозеф Азем скоропостижно скончался. Вдова осталась наедине с огромным, требующим мужских рук хозяйством. Каторжный труд на пашнях выжал из женщины последние душевные силы…

Спустя год, в 1886-м, Цецилия совершила роковую ошибку - приняла предложение Андреаса Грубера. Ей казалось, что ферме необходим крепкий хозяин, а ей самой - надежная опора. Был подписан стандартный договор о совместном владении имуществом, ставший для нее приговором. Защитник быстро превратился в палача, а некогда цветущий Хинтеркайфек - в глухую, отрезанную от мира тюрьму.

Каждое утро старуха просыпалась с единственным знанием: впереди ее ждут лишь молчание, непосильный труд и страх. Время превратило её в потемневшую от копоти икону, на которой едва угадывался лик. В Гробене ходили глухие слухи, будто Цецилия сызмальства терпела побои сначала от собственного отца, а затем передала эту эстафету боли Андреасу…

Было бы ошибкой считать её безвольной покорной овцой. Те редкие соседи, кто сталкивался с ней на меже, знали: у старухи был волчий крестьянский характер и упрямая воля. Она умела до хруста сжимать зубы и до последнего держать удар, оберегая остатки хозяйства, пускай и не могла открыто перечить безумному мужу.

Холодным февральским утром тысяча восемьдесят седьмого года, под завывание метели, Цецилия родила девочку. В церковной книге Вайдхофена появилась лаконичная запись: Виктория Грубер, шестое февраля. Роды едва не стоили матери жизни. Когда повитуха положила младенца на грудь измученной женщины, та даже не смогла поднять веки.

Малышка не закричала - лишь издала тихое, утробное кряхтение. Андреас застыл у бревенчатой стены усадьбы с непроницаемой маской на лице. Его тяжелый взгляд скользнул по синюшной коже новорожденной дочери и намертво прикипел к её широко распахнутым, бездонным глазам… Старик точно пытался разглядеть в них отражение собственных скрытых пороков.

Прошли годы, но этот взгляд, полный невысказанного, так и остался загадкой. Виктория, выросшая на ферме Хинтеркайфек, была словно сотканной из противоречий.Высокая, почти угловатая фигура, казалось, несла на себе груз, непосильный для её юного возраста. Её движения, обычно плавные и грациозные, иногда становились резкими, нервными, выдавая скрытое напряжение. Лицо, обрамленное тёмными густыми волосами, казалось бледным, почти неживым, словно её кровь текла медленнее, чем у других. Большие серые глаза, которые могли бы пленить своей красотой, теперь смотрели на мир настороженно, словно выискивая признаки опасности. Взгляд её был проницательным, острым, способным заметить мельчайшие детали, которые оставались незамеченными другими.

Годы не стерли из памяти тот тяжелый отцовский взгляд. Виктория выросла на отшибе, превратившись в угловатую, высокую девушку. Она словно волочила на себе невидимый, непосильный груз. В ее обычно плавных движениях порой проскакивала нервная, пугающая резкость. Лицо, обрамленное густой темной копной волос, оставалось мертвенно-бледным, а большие серые глаза смотрели на мир с вечной настороженностью. Девушка подмечала любые мелочи, которые другие попросту не замечали.

Виктория почти всегда молчала. Говорила она едва слышным шепотом, боясь привлечь к себе лишнее внимание тирана. Редкая улыбка никогда не касалась ее холодных глаз, оставаясь лишь защитной маской. При этом ее руки, загрубевшие от бесконечной работы по хозяйству, сохраняли странную, благородную грацию. Длинные тонкие пальцы казались чужими для крестьянского труда. В редкие часы свободы она любила в одиночестве бродить у кромки Ведьминого леса, собирая дикие травы. Суеверные деревенские шептались, будто дикарка знает тайный язык растений. В ней сквозило нечто потустороннее - загадка, к которой разумные люди предпочитали не прикасаться…

Через два года, в 1889-м, под каменными сводами усадьбы снова раздался младенческий плач. Цецилия родила вторую дочь, Софию. Но короткая вспышка родительской радости быстро сменилась смутным предчувствием беды. Новорожденная девочка казалась слишком хрупкой и беззащитной перед мрачными тенями, которые плотно окружили ферму.

Ей не суждено было прожить долго. София ушла из этого мира в возрасте двух лет. Болезнь скрутила её хрупкое тельце и лишила дыхания.

Детская смертность в те времена хозяйничала на баварских землях, словно ненасытный жнец. Сыпной тиф, дифтерия и корь косили младенцев целыми деревнями. Отсутствие лекарств, грязная колодезная вода и скученность в тесных избах, где зимой бок о бок с людьми зимовал скот, превращали любую простуду в смертный приговор. Матери с ужасом наблюдали, как угасают их дети, а на сельских кладбищах детские могилы занимали целые безликие ряды.

Смерть ребенка стала еще одним ударом для Цецилии, хотя внешне она перенесла это молча и без слез. Потеря оставила глубокий шрам, но в суровых реалиях Хинтеркайфека для долгой скорби просто не оставалось места. Нужно было каторжно работать, чтобы выжить, и Цецилия продолжала таскать тяжелые ведра и мыть полы, словно ничего не случилось. Но что творилось в её ожесточившейся душе, оставалось тайной…

Глава 4 Земля и кровь

1910-1914 годы

Земля в баварской глубинке оставалась единственным мерилом человеческой жизни, источником сытости и подлинного крестьянского статуса. Вокруг межевых знаков десятилетиями плелись интриги, вспыхивали затяжные конфликты и ломались судьбы. Хинтеркайфек прочно стоял в самом центре этой борьбы.

Еще в 1885 году, подчиняясь древнему баварскому обычаю, права на усадьбу закрепили за старшей Цецилией. Традиция передавать надел по женской линии шла из чистого прагматизма: женщины крепче держались за родной очаг и неохотно дробили пашни между многочисленными наследниками. Но стоило Цецилии в 1886 году принять кольцо Андреаса Грубера, как новый муж закономерно забрал в свои руки половину прав на имущество. Закон дал ему полную власть над доходами хутора и решающее слово в любых сделках. Почти тридцать лет Андреас железной рукой правил Хинтеркайфеком, деля с супругой тяжелый труд на каменистых полях.

Справляться с огромным хозяйством самостоятельно семья не могла. В страдную пору посевной и сбора урожая хутору требовались батраки. Однако наемные рабочие бежали от Грубера. Дурная слава фермы и непредсказуемый нрав ее хозяина заставляли сезонных помощников спешно собирать пожитки при первой же возможности. Никто не желал терпеть вспышки гнева ради убогого заработка.

К зиме на хуторе оставались только свои. Исключение делали лишь для горничной: стареющая Цецилия из-за болезней уже не могла в одиночку справляться с домашними делами.

В 1914 году единоличной хозяйкой Хинтеркайфека официально записали Викторию Грубер. К тридцати пяти годам эта женщина уже несла на себе бремя сложной, исковерканной судьбы, а бразды правления усадьбой перешли к ней вместе с накопленными тайнами ее родителей…

Викторию, девушку скромную и миловидную, в округе воспринимали исключительно как «богатую наследницу». Дурная слава её отца Андреаса и солидный земельный надел привлекали к ней корыстных людей… В апреле тысяча девятьсот четырнадцатого года она обвенчалась с крестьянином Клаусом Бриэлем. В Гробене открыто шептались, что жених руководствовался лишь расчётом, стремясь поправить шаткие дела за счёт зажиточных родственников.

Словно предчувствуя неладное, родители Виктории за месяц до свадьбы переписали на неё права на усадьбу. Защищая родовое гнездо от притязаний чужака, старики оставили за дочерью три четверти Хинтеркайфека, выделив зятю лишь скромную четверть.

Клаус переехал на хутор и рьяно взялся за работу. Он усердно трудился на пашнях, надеясь заслужить уважение замкнутой семьи и стать полноправным хозяином. Мужчина наивно полагал, что верность делу растопит лед в этом доме, ещё не подозревая о зловещих тайнах, намертво въевшихся в стены усадьбы.

В деревне об их союзе судачили неохотно и только шёпотом. Сердобольные соседки замечали, что на ярмарках супруги держались как чужие - ни теплого взгляда, ни случайного прикосновения… Местные кумушки сочувствовали Виктории, понимая, что Бриэлю нужна была плодородная земля, а не жена. Судачества стягивали вокруг Хинтеркайфека невидимую удавку. Зияющая между новобрачными пропасть становилась всё глубже, и даже самые невозмутимые жители общины понимали: этот союз неизбежно закончится бедой.

Спустя всего несколько недель после венчания Клаус Бриэль внезапно оставил Хинтеркайфек и вернулся к родителям в скромный поселок Лак. Официально о причинах поспешного отъезда зятя Груберы смолчали, но за пределами хутора мгновенно вспыхнули пересуды.

Одни уверяли, будто виной всему стала тяжелая, удушливая атмосфера усадьбы, где деспотичный Андреас лишал молодого человека всякого права голоса. Другие винили Викторию: скандалы между новобрачными вспыхивали ежедневно, и крики порой долетали до соседних межей. Проезжие торговцы замечали, с каким неприкрытым отвращением Клаус смотрел на молодую жену, словно видел в ней не супругу, а досадную обузу.

Впрочем, под плотно закрытыми ставнями деревенских изб шепотом передавали куда более зловещую версию. Слишком явными казались двусмысленные знаки внимания, которые престарелый Андреас оказывал родной дочери. Соседи крестились, подметив, какими нездоровыми, плотоядными взглядами старик провожал Викторию по двору. Поговаривали, Клаус попросту сбежал от этого противоестественного союза, не пожелав оставаться ширмой для чужого порока. Нашлись и те, кто вовсе не поверил в добровольный уход Бриэля. Слишком подозрительным выглядело исчезновение законного совладельца фермы, и в Гробене крепла уверенность: Андреас сам приложил руку к тому, чтобы навсегда спровадить неугодного свидетеля с хутора.

Поспешный уход Клауса Бриэля наложил на Хинтеркайфек несмываемое пятно позора. Спустя всего четыре месяца, четырнадцатого августа тысяча девятьсот четырнадцатого года, он записался добровольцем на фронт. Писарь коряво вывел в графе причин: «Патриотический долг».

Вряд ли Клаусом двигал лишь патриотизм. Окопы Первой мировой войны сулили избавление от липкого домашнего кошмара. Заполняя армейские бумаги, Бриэль указал своим домом родительский адрес в Лаке, окончательно вычеркнув хутор из жизни. Он бежал навстречу газовым атакам, траншейной грязи и шрапнели, надеясь отыскать в чужом аду спасение от своего собственного.

Двенадцатого декабря того же года в ворота Хинтеркайфека постучала беда. Казенный конверт извещал: Клаус Бриэль пал в бою на французской земле. Сухие строчки умалчивали о последних минутах его жизни, оставляя лишь голый факт гибели. Известие настигло Викторию, когда она уже носила под сердцем их общего ребенка. Смерть супруга обрекла ее на раннее вдовство, а будущую дочь Цецилию - на сиротство еще до появления на свет.

В Баварии к одиноким матерям относились с глухим презрением. Ребёнок, оставшийся без отца, считался несмываемым пятном на репутации, а его мать - падшей женщиной. Добропорядочные бюргеры брезгливо отводили глаза, замужние крестьянки зло судачили за спиной, а воскресные проповеди священника о грехе звучат для Виктории как личный приговор. Округа возвела вокруг неё невидимую стену отчуждения.

Помимо позора и траура, молодой вдове пришлось занять место у руля. Закон наделил её безграничной властью над усадьбой: унаследовав фронтовую четверть покойного Клауса, Виктория превратилась в единоличную хозяйку Хинтеркайфека. Теперь все четыре четверти обширного имения принадлежали ей. Но богатство не принесло свободы. Земля намертво привязала Викторию к хутору, став непосильным проклятием. Статус официальной владелицы лишь туже затянул петлю, навсегда лишив несчастную шанса вырваться из порочного круга семейного кошмара.

Глава 5 Абсолютная власть

1910-1915 годы

После гибели Карла Габриэля жизнь на ферме замерла, скованная гнетущей, тягучей тишиной. Дни тянулись неотличимо друг от друга: каторжный труд на пашне, уход за скотиной, забота о маленькой Казилии и бесконечные домашние хлопоты. Виктория с потухшим взглядом и изможденным лицом превратилась в бледную тень самой себя. Но тишина за высокими заборами хутора обманывала. За закрытыми ставнями соседских изб зрели пересуды, которые с каждым днем становились все смелее.

Дело было не только во вдовьем трауре или ребенке. Округу будоражили непристойные, пугающие слухи о противоестественной связи молодой хозяйки с собственным отцом, Андреасом Грубером.

До войны Виктория считалась первой красавицей общины. Ее ангельский голос вел за собой церковный хор, а официальный статус владелицы усадьбы заставлял соседей держаться с ней настороженно. Местные поговаривали, будто гордая хуторянка не чуралась мужского внимания. Позже, на допросах у следователей, трое деревенских мужчин под присягой подтвердят, что безуспешно добивались сердца и благосклонности Виктории.

Старик Андреас, сохранявший в свои шестьдесят лет звериную силу, продолжал душить семью железной хваткой. Женившись тридцать лет назад на некрасивой вдове Цецилии, которая была старше его на пять лет, он руководствовался исключительно сухим расчетом. Получив права на землю, Андреас быстро осознал границы своей безнаказанности. Когда из всех рожденных детей выжила только Виктория, старик перенес всю свою извращенную властную тиранию на подрастающую дочь.

Постепенно девочка расцвела, превратившись в привлекательную девушку. Глава семейства, привыкший к беспрекословному подчинению и уединенности лесного хутора, поддался своим самым темным порокам. Виктория оказалась в полной, абсолютной зависимости от воли отца, не имея ни единого шанса защитить себя от домашнего насилия.

Как говорил английский историк Джон Дальберг-Актон, «власть развращает, абсолютная власть развращает абсолютно». И Андреас,наделённый неограниченной властью над своей семьей, мог поддаться искушению и превратить жизнь Виктории в кошмар.

Знала ли Цецилия о происходящем? Безусловно. В замкнутом пространстве хутора невозможно утаить грех, который витал в комнатах, словно тяжелый запах гнили. Старуха замечала плотоядные взгляды мужа, его поспешные прикосновения к дочери и слышала приглушенные рыдания за стеной. Однако запуганная, изможденная многолетним насилием женщина предпочла закрыть глаза на чудовищную правду. Страх перед тяжелыми кулаками Андреаса и нежелание терять сытый материальный достаток заставили её выбрать глухое молчание.

В полумраке деревенской церкви, где едкий ладан смешивался с сыростью каменного пола, Виктория, дрожа всем телом, опустилась на колени перед исповедальней. Сердце бешено колотилось в груди. Бремя извращенной тайны стало невыносимым, оно грозило окончательно раздавить её разум. За тонкой деревянной перегородкой в тишине ждал приходской священник, отец Хубер. Виктория глубоко вздохнула и начала исповедь, стараясь говорить едва слышным шепотом.

- Отец… я согрешила… - с трудом выговорила она, сжимая в кулаке подол платья.

Священник наклонился ближе к резной решетке и отозвался спокойным, мягким басом:

- Не бойся, дочь моя. Господь милосерден к кающимся. Говори и облегчи свою душу.

Виктория зажмурилась и выпалила на одном дыхании:

- Я… я состою в греховной связи со своим отцом… с шестнадцати лет…

В тесной будке воцарилась густая, звенящая тишина. Девушка замерла, ловя каждое движение за перегородкой. Она отчаянно ждала слов защиты, прощения или хотя бы совета, как вырваться из этого ада, еще не зная, что община Вайдхофена не прощает подобных признаний.

Наконец отец Хубер нарушил тишину, но в его приглушенном басе сквозило леденящее оцепенение:

- Дочь моя… то, что ты открыла мне, чудовищно. Это мерзкий позор, оскверняющий твою душу, твой род и саму землю под вашим кровом.

Виктория беззвучно разрыдалась, уткнувшись лицом в ладони. Она ждала спасения, но встретила лишь суровое, глухое осуждение.

- Что же мне делать, отче? - спросила она сквозь глухие рыдания. - Как искупить вину? Как вырваться из этого ада?

Священник долго молчал, перебирая деревянные четки.

- Мне нужно подумать, дитя мое, - раздался его тихий, но непреклонный ответ. - Твой рассказ требует глубокого размышления. Пойди с миром, я стану молиться за твою душу. Завтра утром ты узнаешь мое решение.

Виктория покинула храм, чувствуя себя еще более растоптанной. Едва зародившийся проблеск надежды обратился холодным пеплом.

Она не могла знать, что отец Хубер, ошеломленный масштабом семейного греха, решился на страшное. Посчитав преступление Андреаса слишком чудовищным для стен прихода, священник сознательно пошел на клятвопреступление и нарушил тайну исповеди. Он тайно передал признание девушки жандармам, надеясь защитить её и остановить поселившееся на хуторе зло. Он и представить не мог, какую кровавую жатву соберет этот шаг.

Слух о противоестественном позоре Груберов вырвался наружу и со скоростью лесного пожара понесся по окрестностям. Гробен окончательно отвернулся от проклятой семьи. Соседи брезгливо огибали Андреаса по широкой дуге, а за закрытыми дверями крестьяне судачили о страшных вещах. Местные мужики, возвращавшиеся с фронта, связывали воедино поспешное бегство молодого Клауса Бриэля и скорый арест отца с дочерью. Вся округа поняла: молодой фермер оставил хутор, отказавшись делить постель жены с безумным тестем.

Изоляция Хинтеркайфека с каждым днем становилась все более ощутимой, а позор - невыносимым. Превратившись в изгоев, Груберы окончательно заперлись в четырех стенах. Выезды в село за керосином или солью превратились во враждебную повинность, а редкие случайные встречи на дороге сводились к сухому кивку.

В тысяча девятьсот пятнадцатом году окружной центр Вайдхофен замер. В зале суда, пропахшем архивной сыростью и нафталином казенных шинелей, начался громкий процесс над Андреасом Грубером и Викторией Габриэль. Время безжалостно уничтожило судебные протоколы тех дней, оставив лишь скупые выписки. В зале заседаний Виктория столкнулась с предательством. Жандармы выставили её полноценной соучастницей преступления, обвинив в преступной покорности. Андреас, напротив, держался нагло, надменно кривил губы и наотрез отрицал плотскую связь с дочерью.

Прокуратура хладнокровно довела дело до финала. Судейская коллегия вынесла скорый приговор. Викторию признали виновной, определив ей один месяц за решеткой. Старик Грубер получил более весомое наказание - год каторжной тюрьмы. Община Гробена встретила эти новости глухим ропотом: за столь тяжкое осквернение рода закон назначил издевательски мягкую кару.

Вскоре на завалинках Вангена всплыло имя доносчика. Крестьяне подозревали в предательстве Максимилиана Альтмана, сводного брата Виктории. Будучи сыном Цецилии от первого брака, парень годами наблюдал за извращенным укладом отчима, копя глухую ярость. Им двигала осязаемая, удушливая обида. Сельский нотариус обделил его при разделе отцовского наследства, выдав всего сотню бумажных марок, пока родная сестра Цецилия разбогатела на целых семьсот. Ущемленное самолюбие и жажда кровной мести заставили Альтмана отнести заявление в жандармерию, превратив семейную обиду в смертный приговор для всего Хинтеркайфека.

Мартин оставался единственным наследником по мужской линии, и ущемленное самолюбие диктовало ему жестокие решения. Парень считал себя единственным законным хозяином этих угодий, а передача прав сводной сестре казалась ему вопиющей несправедливостью. Анонимный донос в прокуратуру стал идеальным орудием мести, позволившим Альтману тайно нанести удар, оставаясь в тени построек Хинтеркайфека.

Существовала и иная версия утечки. В Гробене поговаривали, будто Виктория в минуту крайнего отчаяния излила душу своей подруге и тезке - Виктории Бауэр. Женщина, потрясенная масштабом домашнего насилия, не сумела удержать страшный секрет. Тщетно попытавшись убедить несчастную пойти к жандармам, Бауэр переступила через дружбу и сама отнесла бумагу в участок, надеясь вырвать Викторию из лап безумного старика.

Куда более веские мотивы имела семья Габриэль. Судебный иск совпал с рождением маленькой Цецилии, что породило лавину слухов. Старый Клаус Габриэль-старший, чей сын Карл погиб в окопах Франции, давно догадывался о греховном укладе усадьбы. Свекор открыто сомневался в своем отцовстве, подозревая, что сноха родила младенца от собственного отца. Кровная обида за оскверненную честь покойного сына смешалась с яростным спором за наследство Карла. Старик Габриэль использовал обвинение в инцесте как сокрушительный юридический таран, стремясь отсудить у Груберов богатые земельные наделы и навсегда уничтожить ненавистных сватов.

Судебные протоколы с годами обросли ворохом поздних свидетельских показаний. Плотник Йозеф Штайнер, работавший на реконструкции хутора, вспоминал, что в страдную пору часто помогал Груберам убирать урожай. Он близко знал обитателей фермы, но даже его пронзила пугающая сцена, случившаяся прямо на выпасе: жандармы скрутили Андреаса среди бела дня и увели под конвой на глазах у батраков.