Белый Странник

Максим Козлов

Белый Странник

«Кто ищет смысл, тот несет тяжесть. Кто отбрасывает смысл, тот становится легче пуха. Но кто никогда не искал, тот не узнает радости отбрасывания. Эта книга – для тех, кто уже устал спрашивать, но еще не научился молчать».

Пролог

Не для того ли приходит гость, чтобы уйти? И не для того ли мы страдаем, чтобы однажды презреть само страдание?

Среди бескрайнего леса, в тот час, когда солнце стоит в зените и даже ветер замирает от скуки, появился он. Не из чрева матери, не из лона земли, не из пены морской – просто появился, как пятно чистого света на грязной палитре бытия.

Внешность его была оскорблением для всякой целесообразности. Рост – чуть более тридцати поперечников человеческого пальца, что само по себе есть насмешка над масштабом. Кожа его была бела – нет, не бледна, но бела той первозданной белизной, какой не бывает в природе, ибо природа всегда пятниста, всегда уклончива, всегда «почти». Он же был безупречен, как отсутствие цвета. Он был заметным пятном среди зеленого, коричневого и серого – пятном, которое не желало слиться.

Сложен он был просто до неприличия. Пальцев не было – ибо зачем хватать тому, кто не намерен удерживать? Стоп не наблюдалось – ибо зачем упираться тому, кто не намерен стоять на месте? Но тем не менее он был устойчив и даже проворен. Вот вам и загадка: существо, лишенное опоры, обрело равновесие. Существо, лишенное хватательных рефлексов, обрело направление.

Вот такой гость нас посетил. И если вы ждете, что я расскажу вам его имя, то вы ошибаетесь. Ибо у того, кто является без прошлого, нет имени. Есть только суть.

Он оглянулся. Глаза его – круглые, желтоватого оттенка, похожие на два маленьких солнца, закатившихся в чужую орбиту, – скользнули по стволам, по травам, по теням. И в этом взгляде не было ни страха, ни удивления. Было только одно: вопрос.

Затем человечек, которого отныне я буду называть Странником, ибо всякое движение есть странствие, а всякое стояние есть лишь род движения, – зашагал. Он шагал в сторону захода солнца. Будто знал, куда идти. Будто сама западная сторона была его судьбой.

Так начинается всякая воля: с того, что она выбирает направление, не имея карты.

Глава 1. О девяноста девяти годах ходьбы и о том, что тяжесть не есть цель

Шел день за днем, и год за годом. Лес сменялся степью, степь – горами, горы – пустошью, но Странник не менял направления. Он не знал усталости, ибо усталость есть дитя разочарования, а разочарования еще не было. Он шел, и сама земля под его отсутствующими стопами казалась податливой.

Кто слишком долго идет в одну сторону, тот забывает, зачем он пошел. Но забыть зачем – не значит ли обрести свободу?

Прошло девяносто девять лет. Запомните это число: девяносто девять. Не сто, ибо сто – это полнота, завершенность, круг. А девяносто девять – это вечное «почти», это насмешка над финалом, это число того, кто не дошел, но остановился.

Он остановился.

Посмотрел на небо. Небо было пусто, как и всегда. И тогда он впервые раскрыл свои маленькие тоненькие губы – губы, которые до этого были сжаты в нить молчания, – и воскликнул.

Голос его был тонок, но пронзителен. Он не был похож на голос человека, ибо человек, когда кричит, требует ответа. Странник же спрашивал – и в его вопросе не было требования, была только жажда.

– Зачем Я здесь? Куда Я должен прийти? Что Я должен сделать?

Ответа не последовало. И это было первое, что действительно случилось в его существовании: не-ответ. Тишина, которая не была злой, не была доброй, она была просто – беременной отсутствием.

Тогда Странник принял решение, которое для всякого деятельного существа показалось бы безумием: он решил стоять на месте. Он рассудил так: если я двигался девяносто девять лет и не нашел ответа, значит, ответ не в движении. Может быть, он в неподвижности. Может быть, я должен стать вопросом, чтобы мир стал ответом.

Ошибка его была прекрасна: он полагал, что мир вообще способен отвечать. Мир не отвечает. Мир лишь отражает. И если ты стоишь достаточно долго, он отражает тебя самого.

Так прошло еще девяносто девять лет. Дважды по девяносто девять. Сто девяносто восемь лет ожидания. За это время лес вокруг него успел умереть и родиться заново трижды. Муравьи построили и разрушили сотни муравейников. Птицы, которые когда-то пролетали над его головой, давно превратились в прах, а их потомки летели по тем же маршрутам, не замечая белого изваяния.

Он стоял. Трава проросла сквозь его отсутствующие стопы. Мох покрыл его белоснежную кожу, придав ему вид старого пня. Но глаза – круглые, желтоватого оттенка – оставались открытыми. Они не высохли, не затянулись пленкой. Они смотрели.

И однажды – в день, когда солнце достигло той же точки, что и в день его появления, – до него дошло. Не как гром, не как озарение, а как медленное выветривание камня: никто ему не ответит.

И не потому, что его не слышали. И не потому, что ответ был слишком сложен. А потому, что некому отвечать. Вопрос повис в пустоте, и пустота не имела рта.

Странник грустно опустил голову к земле. И впервые за сто девяносто восемь лет он призадумался. До этого он либо шел, либо стоял. Теперь же он начал думать. А думать для существа, которое есть лишь чистая воля, – это уже начало конца этой воли.

– Неужели, – прошептал он, и голос его был подобен скрипу старой ветви, – неужели меня просто так сюда отправили? Быть не может. Должна быть миссия. Должен быть смысл. Возможно, у меня есть важное задание, но мне забыли дать с собой записку?