Переписывая историю: меняя себя, меняешь жизнь

***

Помню, как служа Родине я учился её распродавать. Правда, масштабы были очень мизерными.

А занялся я сбытом топлива, которым заправлял рабочую машину (я тогда возил командиров, которые, в свою очередь, также служили Родине). Сбывал я его прекрасно в дом, стоящий рядом с забором части, в котором предусмотрительно был замаскирован лаз, позволявший в непогоду делать «вылазки» и «залазки» обратно. Промышлял именно в непогоду, потому что во время дождя риск встретить караульного, бродящего лунной походкой по вытоптанной вдоль забора тропинке, сводился к нулю.

Клиент жил на десятом этаже, и каждый раз картина была великолепна, когда я с двумя канистрами поднимался на лифте. Благо, это происходило чаще всего по вечерам, а так как ещё и шёл дождь, то людей и на улице, и в лифте практически не было. Так же их не было и в части, что мне придавало ещё большую уверенность в том, что всё пройдёт отлично.

Проживая армейскую жизнь, я часто наблюдал за собой и своим поведением и всегда был этими двумя пунктами недоволен. А всё потому, что даже в армии, спустя несколько месяцев после окончания школы, так и не научился говорить и высказывать свои желания и свои недовольства, что опять-таки приводило к боям без правил.

***

Я по-прежнему продолжал разговор кулаками, не умея в определённый момент выражаться словами и справляться со своими эмоциями. От этого мне до сих пор становится грустно в моменты воспоминаний. Но, как говорится, что было, то было. С этим приходится жить, мириться, меняться и развиваться.

Однажды мой сослуживец принёс мне письмо от родных и не отдавал, весело смеясь и приговаривая: «Танцуй, танцуй». Шутки я не понял. Вместо того, чтобы поддаться юмору и сделать несколько «па» с таким же задоров, я подскочил к сослуживцу и… втащил ему. Да так сильно, что он упал. А я молча взял письмо и пошёл его читать. Схожих ситуаций было масса.

Единственный армейский запрет, который я не нарушал, был не пить спиртного. И то, не потому что мне не хотелось, а потому что я сам себе вбил в голову мысль, что «в армии — ни-ни».

***

Ещё в самом начале службы на построении командир спросил, кто что умеет. Я ответил, что хорошо рисую. После этого признания я, может быть, и стал в некотором отношении чувствовать себя лайтово, но в целом оно мне стоило острых и негативных высказываний в мой адрес от одного из дедов, который при любом удобном случае называл меня «шестёркой», потому что я почти всё время сидел в кабинете и рисовал или писал.

Хоть многие удивлялись тому, что нёс этот «старик», зная и общаясь со мной, я был настолько подавлен, что через несколько месяцев службы я уже жалел о своём признании. В ответ на «шестёрку» мне всегда хотелось кричать и оправдываться: «Ребята! Не верьте ему! Я не такой, честно! Я никого не сдаю!». Да, это было мрачно.

А ещё была ситуация, когда меня начал шантажировать лейтенант или старший лейтенант — плохо помню звание, но хорошо запомнил его, простите мне мой русский, сволочность и ублюдочность. Однажды, когда мы сидели в одном кабинете, он сказал мне выйти посмотреть, кто лежит на кроватях (это было запрещено), и доложить ему. На мой отказ он стал угрожать, что пустит по роте слух, что я всех сдаю. Я ответил, что мне всё равно на то, какие слухи он станет распускать обо мне, и ничего ему говорить не стал.

Может, мои слова и выглядели уверенно, но в душе у меня было негодование и — опять же — крик самому себе и всем вокруг о том, что я не такой, я не «шестёрка».

***

Также после моего признания об умении рисовать ко мне стояла очередь из дедов на роспись и оформление дембельских альбомов. И тут сразу вспоминаю поговорку: сапожник без сапог. Я сделал альбомы всем, кто хотел, но только не себе. Может, мне не так важно было сохранить в таком ключе память об армии, а может, уже в горле они все стояли настолько, что вызывали рвотный рефлекс.

Занимаясь альбомами, я находился иногда в более выгодных условиях, чем мои сослуживцы, но, как ни странно, вопреки моим ожиданиям, что все от меня отвернутся, у нас были прекрасные отношения. Только одного деда моё рисование будоражило и вгоняло в злость или гнев. Хотя он меня ни разу не ударил, морально умел достать. Почему он не поднимал руку, не знаю. Может, будучи гораздо ниже меня, боялся получить сдачи.

Он видел, как я ударом в лицо поставил на место старше меня на полгода по «положению» сослуживца. Я, кстати, был удивлён, что «ответку» получил не от него самого, а от шести других «полугодок», которые, увидев «произвол» с моей стороны, решили меня наказать.

После принятия лежачих ванн с ручным и ножным гидромассажем всего тела от шести «полугодок» я вдруг ощутил, что у меня ничего не болит. От слова совсем. Синяков и ссадин на теле тоже не оказалось. Наверное, слишком «аккуратно» били, чтобы не попасть на губу.

***

К слову, о «губе». Зимой, особенно первой, было очень туго, потому что к голоду добавился жуткий холод, а теплее одеваться нам было запрещено. Не только старослужащими, но еще и командованием части. За свитера под формой мы рисковали попасть на «губу», то есть на гауптвахту. Это сейчас я послал бы всех куда подальше и поглубже, а тогда смиренно делал то, о чём говорили или требовали.

Той первой зимой я стоял перед выбором: терпеть холод или постараться незаметно одеться потеплее. Я выбрал второй вариант, надевая под форму так называемый «вшивник», или свитер. Но у меня была усовершенствованная его модель: я носил мастерку с центральным замком.

На одном из построений нас решил проверить сам заместитель командира части. До этого я, будучи уверенным, что при проверке просто расстегну молнию, раздвину мастерку вместе с формой и покажу майку, надел свой «вшивник». Но не тут-то было. Мои неуверенные действия сподвигли замкомандира проверить меня тщательнее и посмотреть мои «закрома». Он раздвинул ещё шире и без того широко раздвинутую форму, а там и мастерка себя не заставила долго ждать, показавшись заместителю командира части во всей своей красе.

Сиюминутно мне было объявлено, что за такой «подвиг» я заслуживаю внеочередной отпуск. Вот только его я проводил не на курорте, а на самой настоящей «губе», которая находилась в самой настоящей бывшей тюрьме, где почему-то были затоплены несколько нижних этажей.

Мне было интересно и одновременно жутковато находиться в коридорах этого «курорта» и всё там рассматривать. Конечно, входы на затопленные этажи были закрыты решёткой и пройти туда не представлялось возможным. А вот созерцать тот мрачный вид, вдыхая не менее мрачный затхлый запах, доносящийся из тех помещений, — вполне себе.

Регулярно нас по очереди выводили делать уборку помещения на своём этаже. Мы оказывались одновременно и уборщиками, и связными, которые помогали передавать из камеры в камеру новости, вопросы, какую-нибудь мелочёвку. Кстати, из-за одной такой мелочёвки, которую во время шмона нашёл надзиратель, ребятам пришлось непросто. Наказание было жёстким. Точнее даже жестоким.