Мишка Жужжушка и Мишка Пампушка

Меж тем, самовар уже закипел и клубящийся пар заполнил бы собой всю берлогу, если бы не уходил понемногу к вечереющему небу, через всё ещё открытую форточку. А птицы уже заносили на кухню большую сосновую палку, чтобы положить её одним концом на пенёк, а другим на краешек стульчика мишки Пампушки, и сидеть на ней втроём, как на лавочке.

– Можно было бы и во дворе чаю попить, да холодно уже по вечерам, – как будто извиняясь, сказала Ляптя. – А пирог уже совсем остыл, пора нам разрезать его на шесть… нет, на семь кусочков, – весело заявила она и через мгновение сняла пирог с подоконника.

– Ну, дорогая, тебе ли жаловаться на похолодание? – подливая себе чай в алюминиевую плошку, спрашивала Каркуша Карловна, – разве в Арктике бывало когда-нибудь теплее, чем у нас тут осенью?

– Эх, Арктика, вспомнишь тоже, – отвечала Ляптя то ли печально, то ли с теплом на душе – Жужжушка так и не понял, – в Арктике и в июле никогда не бывает теплее, чем у нас тут осенью, даже в конце ноября… – и чуть-чуть задумавшись, она добавила, – но всё же летом там немного теплее, чем здесь зимой…

А пирог, тем временем, гости сами разломили и разложили по блюдечкам и тарелкам, а кто-то и просто так положил на скатерть… А мишка Пампушка и на скатерть положить не успел – кусочек пирога просто оказался у него во рту и мгновенно растаял там, как тает первый снег, едва коснувшись земли.

– Ну, у меня-то шаль шерстяная есть, в моём домике на сосне, я не замёрзла бы и во дворе, если б прихватила его с собой… – продолжала Каркуша Карловна.

– А у меня в чемодане, ну, в котором я временно ночую, есть платок с бахромой, – сказала Азалия Алмазовна, – я сама его сшила, – поспешно добавила она.

– А у меня-то шарф тёплый есть, связала недавно, да оставила на ветке берёзы, у домика, сушиться после дождя, – сказала Сорока-Йоко, – да только он высох и снова промок под дождём, ночью, а на утро инеем покрылся… А вот этот пирог, Ляптя-тян, вкуснее даже, чем хоккайдо по бабушкиному рецепту!

– Полностью согласен, – сказал Пампушка, уплетая уже второй кусочек, – Ляптя, браво!

– Браво, браво! – подхватили птицы и мишка Жужжушка.

– Браво! – пискнула Мышка-Смеюшка.

На секунду-другую все замерли, ожидая, что она опять расхохочется, но рот мышки был занят пирогом.

– Пампушка, а ты что, пробовал когда-то… Как оно там… Хокку… ягоды? – спросил тихонько мишка Жужжушка.

– Не-а, я даже и знать не знаю, что это вообще такое, – по секрету шепнул ему Пампушка и как-то загадочно улыбнулся.

Ну вот, гости дружно доели пирог, а медвежата собрали со скатерти крошки и потопали во двор, к сухим травинкам.

– Да они наверно уже по домикам разошлись, – немного виноватым голосом сказал мишка Жужжушка.

– Погоди, давай посмотрим сперва, может еще ромашковые чаи гоняют, – ободрял его мишка Пампушка.

И вот, с маленьким узелком из тряпочки, в которую мишки собрали крошки пирога, они подошли к той самой травинке, на которой и оставили Божью коровку Серьёзу с бабочками.

– Мы вам крошки принесли, как и обещали! – выкрикнул мишка Пампушка, но Жужжушка прислонил лапу ко рту и строгим шёпотом сказал: "тсс, тише, Пампушка, они уже спят…".

Пампушка наклонился к травинке, колыхавшейся на ветру, и тоже увидел, что божья коровка с госпожой Лимонницей и госпожой Капустницей сладко спят, накрывшись листиками осины, как жёлтыми одеялками с золотой каймой. Мишки прислушались к ветру и им показалось, что в его баюкающем завывании можно различить и тихое посапывание спящих насекомых.

Пустые чашечки, похожие на напёрстки для шитья (только гораздо меньше), лежали на сырой земле, накрытые пятипалым кленовым листиком, который, по-видимому, ветер занёс сюда издалека. Мишка Пампушка вздохнул и опустил узелок на землю, рядом с убранной посудой.

– Ничего, завтра они проснутся, когда проснется и солнышко, ведь на восходе цветочную поляну всегда заливает розово-бордовым светом, и тогда они, конечно, переберутся на зиму в свои тёплые домишки. Пусть крошки останутся им на завтрак.

– Или же пусть берут их в качестве зимних запасов, – согласно кивая, отвечал Жужжушка, но взгляд его был прикован не к узелку и не к бабочкам с божьей коровкой, а к красному шарику в небе, который уже опускался за горизонт, полыхая над кронами сосен и елей вдали… В той стороне, откуда они с мишкой Пампушкой и пришли, и куда вскоре пойдут обратно, чтобы лечь спать уже до самой весны. (Ну, по крайней мере, до Рождества.)

– И все печали вдруг забылись… Блистало солнце, как корона.

– Что-что? – спросил мишка Пампушка, – что там у тебя, как корона?

– Я нашел, кажется… Нашел последнюю строчку моего стихотворения, – тихонько, как будто боясь спугнуть что-то очень важное, отвечал мишка Жужжушка, – не "Пампушка сполз, зевая, с трона", а солнце блистало, как корона, понимаешь?

– Чего-чего? Откуда я чуть было ни сполз?

– Смотри, Пампушка, а листики-одеялки инеем покрылись, – сказал мишка Жужжушка, – да и травинки… А ты тоже не заметил сперва?

– Ага… Слушай, так ты прочитаешь мне своё стихотворение или нет? А то гляди, уснем сейчас до весны, а весной ты и не вспомнишь уже ничего… Ни строчки не вспомнишь.

– Ну хорошо, жжж-ж, – отвечал мишка Жужжушка, уже дремлющий на ходу, но самый-пресамый счастливый:

– Листьев стаи улетали,

Унося с собой печаль,

За горизонтом исчезали,

Уходя куда-то в даль…

Картина осени сияла

Жж-жёлто-красными лучами.

Чуть слышно музыка звучала

Так близко к нам – под облаками.

Под эту музыку кружж-жились

В осеннем вальсе листья клёна,

И все печали вдруг забылись…

Блистало солнце, как корона!

***

Когда Мишка Жужжушка ложился спать, снова укрываясь тополино-пуховым одеялом – самым тёплым во всём лесу, ведь оно впитало в себя июльское солнце, он пожелал деревянной кукушке добрых снов и попросил её не будить его до весны… Но тут же поправился и просопел: "до Сочельника, Кукушка, не буди меня до самого Соче-ельника…" и в миг погрузился в долгий ноябрьско-зимний сон о танцующих снежинках и о пушистых ёлках, украшенных не только пряниками, сухими листьями и стеклянными игрушками, но и разноцветными спящими бабочками… Ещё ему снились ароматные булочки с дивными хокку-ягодами, испечённые сорокой Йоко, и добрый Мишка Пампушка, и все прочие их друзья, и конечно же, Рождественское Чудо.

Маленькая Африка в снежном лесу.

Мишка Жужжушка проваливался в сугроб. Он долго шагал по снежной тропинке, засыпаемой разыгравшейся к ночи метелью, и вот уже совсем не видел перед собой ни лес, ни луну, а только бесконечные снежные хлопья. Задние лапы погружались всё глубже и глубже в хрустящий и скрипящий под ними снег, а летящие хлопья отчего-то делались всё крупнее и крупнее. И вдруг, узорные снежные хлопья, выросшие до размеров лапы медвежонка, начали превращаться в белых птичек, а те, что оставались поменьше – в белых бабочек, но некоторые из них – в маленьких ангелочков с фонариками в руках. Вскоре средь завывания ветра послышалось и тихое пение ангелочков. Слов было не разобрать, но от самой мелодии и ангельских голосов на сердце у медвежонка становилось всё теплее и теплее, а шагать по сугробам, казалось, теперь было легче, чем по ковру.

И только теперь мишка Жужжушка заметил, что держит в лапе керосиновый фонарь, от которого падает не очень яркий, но обнадеживающий жёлтый свет.

"Странно, – подумал Жужжушка, – разве я нес в лапе фонарь еще с минуту назад? Разве я вышел с ним из берлоги? Быть может, я нашел его по дороге на какой-нибудь ветке?.." И пока он так рассуждал, с густо-фиолетового неба спустился и сел прямо на керосиновый фонарь один из ангелочков – совсем крохотный, похожий на белую-белую бабочку.

– Добрый ве-вечер, – неуверенно начал беседу медвежонок.

Ангелочек ничего не ответил, но затрепетал белоснежными крылышками. Мишке показалось, что это всё равно что приветственный кивок.

– А вы не подскажете, в какой части леса мы находимся? – спрашивал Жужжушка, всё ещё надеясь, что ангелочек понимает слова, – Я ищу дом мишки Пампушки, он недалеко от цветочной поляны, там, где много сосен…

Ангелочек снова не ответил, но резко свернул с пути и полетел совершенно в другую сторону, светя крохотным фонариком, похожим на светлячка или огонёк лампады. Мишка Жужжушка немного растерялся и несколько секунд стоял на месте, как вкопанный, превращаясь понемногу в белого медведя из-за всех этих снежинок, облепивших его целиком. Ангелочек замер в воздухе и помахал медвежонку крылом – мол, пойдем со мной, я приведу тебя туда, куда нужно. Жужжушка стряхнул с себя снег, чтобы не превратиться из белого медведя в настоящий сугроб, и зашагал за светившем ему ангелочком. Вскоре они оказались на поляне, и мишка Жужжушка подумал, а не зайти ли ему в гости к медведице Ляпте – в её берлоге, он видел, мягко горел свет от керосиновой лампы, освещая заледеневший сугроб под окном. Осинка печально склонила голые ветки, тоже покрытые снегом, как и всё вокруг. Но едва мишка свернул в сторону заснеженной берлоги, как ангелочек пропал из его поля зрения. Мишка Жужжушка испугался, ему не хотелось терять своего проводника, хоть у него и у самого в лапе горел фонарь, освещавший дорогу, а уж от цветочной поляны он не заблудится, куда бы ни пошел… Но всё же отчего-то он не хотел потерять из виду ангелочка.

– Ангелочек, где ты? – позвал робким голосом мишка, – ну где же ты?

Послышалось тонкое, очень-очень тихое пение, и мишка пошел на его звук, хоть и не был уверен, что это и вправду пение, а не только лишь ветер… Он вышел к тропинке, по которой и шел прежде, чем свернуть на поляну, и снова увидел мельтешащий огонек впереди. Мишка, не раздумывая, пошел за ним. Он хотел поскорее догнать эту крошку света и ясно увидеть, что это и есть тот самый ангелочек, его проводник. Но огонек все время оставался вдалеке, чем мишка был очень огорчен, хоть этого света и было достаточно, чтобы идти за ним и не сбиваться с пути. Мишка даже запыхался, так быстро он шел то по тропинке, то по сугробам, и дважды чуть ни выронил фонарь.

Светлячок вдалеке наконец перестал отдаляться от мишки, и тот понял, что скоро сможет с ним поравняться, если, конечно, ангелочек не исчезнет в пелене снегопада. Жужжушка шагал все быстрее и быстрее, спотыкаясь о палки и еловые веточки, разбросанные то там, то здесь, и наконец разглядел не только крохотный свет, но и самого ангелочка.

– Фух, ну наконец-то, – выдохнул медвежонок, но тут же заметил то, чего не замечал по дороге, а именно – он совершенно не узнавал ту часть леса, в которую попал. Хоть вокруг и росло много елей, но ели эти были не такими, как те, что зеленели неподалеку от берлоги мишки Пампушки – они были маленькие, как будто недавно посаженные, и даже не зеленые, а какие-то синие и голубые.

– Ангелочек, куда ты меня привел? Я же просил проводить меня к мишке Пампушке, а мы забрели… Я даже и не знаю, куда это мы забрели… Ты уверен, что знаешь дорогу? Эх, лучше бы я к Ляпте зашел на чай, а она и торт, может быть, испекла… Или пирог… А может быть, даже марципаны, эх… – от досады мишка чуть было ни заплакал, но вдруг встрепенулся, – И как мне найти дорогу обратно? Мы ведь так долго шли и все время сворачивали то влево, то вправо, а следы мои… – мишка обернулся, – следы мои уже заметает снег…

И по мохнатой щеке медвежонка всё-таки покатилась слеза, но не успела она упасть в снег, как замерзла и превратилась в сосульку. Ангелочек подлетел к мишке и тихо запел что-то нежное и утешающее, согревающее сердце, так что даже сосулька на мордочке медвежонка растаяла, как весной, и всё-таки упала в сугроб. А на том месте, куда она капнула, появился зеленый росток, который на глазах у медвежонка вырос и превратился в голубой подснежник, пока ангелочек пел свою волшебную песнь без слов, напоминавшую то пастушью флейту, то хрустальный колокольчик, то механическую музыкальную шкатулку… Такую шкатулку, как те, в которых кружатся фарфоровые балерины и плывут белые, как сахарок, лебеди. Мишка Жужжушка почувствовал сердцем, что однажды кто-то подарил ему такую музыкальную шкатулку, но никак не мог вспомнить, кто же это был и на какое Рождество мишка получил такой чудесный подарок – не год и не два назад, а когда-то очень, очень давно… И что же стало со шкатулкой потом?..

Ангелочек допел чудесную песнь, сел на голубую еловую веточку и помахал своей крохотной ручкой, похожей на фарфоровую ручку балерины, показывая, чтобы мишка шел за ним. В тот самый миг Жужжушка увидел, что меж голубых ветвей ёлочки что-то светится. Свет этот был куда ярче, чем свет от фонарика в руке ангелочка, и даже ярче, чем свет от фонаря в мишкиной лапе… Жужжушка опустил свой фонарь в сугроб, раздвинул лапами ветки елей, и увидел вдалеке стеклянную теплицу… В этой-то теплице и горел столь яркий свет. Ангелочек сел мишке на плечо, и вот они оба приблизились к солнечной теплице посреди Голубого леса. Вблизи мишке Жужжушке было ясно видно, что за стеклом растут цветы и декоративные деревья. И вдруг, среди красных роз и голубых хризантем, мишка увидел маленькую пальму, под которой дремал жирафик, согнув свою длинную шею и упираясь головой в колени.

– Жирафик Резиночка! – воскликнул мишка Жужжушка, – мы снова встретились во сне! – и он громко постучал по стеклу, чтобы разбудить спящего жирафа в его маленькой Африке.

Жирафик открыл один глаз, затем медленно открыл второй, и выпрямил пятнистую шею, похожую на перезревший банан в бурых пятнах-веснушках. Головой жирафик теперь упирался в стеклянный купол теплицы. Там же, под куполом, висела то ли лампа, то ли маленькое солнышко на ниточке – мишка Жужжушка только сейчас увидел этот круглый источник света, не только освещающий, но и согревающий цветочную оранжерею, судя по тому, как пышно в ней всё цвело.

Ангелочек взлетел и опустился на купол теплицы вместе со множеством снежинок. Снежинки, прижавшись к застекленному свету, быстро таяли от тепла солнечной лампы, а ангелочек не таял, но согревался, радостно мельтеша крылышками.

***

Жирафик Резиночка и мишка Жужжушка пили чай с медом, усевшись под пальмой в оранжерее. Мёд, наверное, принес с собой мишка Жужжушка, хоть он этого и не помнил, а может быть, его сделали пчелки, летающие в этой самой оранжерее над цветами розовых орхидей и фиолетовых ирисов.