Диалог

– Господи…

– Подожди. Это ещё не всё. Потом к нам действительно подошёл Никита. Он увидел Лену через стекло, зашёл поздороваться. Сел на край стула, сказал пару дежурных фраз, похвастался какой-то работой, пошутил про то, что мы совсем не изменились. Я почти не разговаривала с ним. Но я увидела, как Катя потом на меня посмотрела. Она ничего не сказала, просто посмотрела – и я поняла, о чём она думает. О том, что есть мужчины, рядом с которыми не нужно всё время быть настороже. И меня эта мысль испугала.

Анатолий тихо спросил:

– Потому что тебе стало легче рядом с чужим человеком?

– Нет. Потому что я поняла: мне вообще стало легче в любом разговоре, где меня не ждут на ошибке. Вот это меня испугало.

Она наконец сделала глоток холодного чая и поморщилась.

– Когда Никита ушёл, Катя сказала: «Слушай, а Толик вообще замечает, что ты уже не смеёшься рядом с ним так, как раньше?» И тут я разозлилась. Не на тебя даже. На себя. Потому что вдруг увидела со стороны, до чего дошла: я уже обсуждаю нас в третьем лице, будто нас можно вынести на стол между чашкой и пирожным, как неисправный прибор. А ты в это время, вероятно, сидишь дома и тоже не знаешь, как со мной разговаривать.

– Я был дома, – глухо сказал он. – И действительно не знал.

– Вот. Потом я вышла в туалет и там минут пять просто стояла у раковины. Смотрела на себя и думала, что мы оба какие-то странные. Вроде любим, а живём так, будто каждый втайне готовится к потере. Когда вернулась, Катя предложила выпить ещё вина. Я отказалась. Мне не хотелось размывать голову. Мне хотелось ясности, хоть какой-то.

Анжела подняла глаза к потолку, словно там могло сохраниться всё, что она вспоминала.

– А потом случилась, наверное, самая плохая часть вечера, – сказала она. – Потому что именно там я действительно поступила нечестно.

Анатолий будто перестал дышать.

– Я написала тебе сообщение и почти стёрла его. Хотела прямо спросить: ты ещё со мной или уже нет? Не формально. По-настоящему. Хотела, чтобы ты либо честно ответил, либо приехал ко мне, либо хотя бы почувствовал, что я не железная. Но в последний момент решила ничего не писать. Я подумала: если он сам не почувствует, что со мной что-то не так, значит, уже поздно.

– То есть ты хотела, чтобы я догадался?

– Да. И это было глупо. Очень. Но в тот момент мне казалось, что если я ещё и это должна объяснять словами, значит между нами уже почти ничего не осталось. Понимаешь? Мне не хотелось снова быть человеком, который формулирует за двоих.

– Понимаю, – тихо сказал он. – И от этого только хуже.

– Мне тоже.

Она встала, налила себе воды и продолжила уже стоя, опираясь ладонью о столешницу:

– Когда мы вышли из кафе, Катя закурила, Лена засобиралась к брату, и всё было какое-то растрёпанное, ночное, настоящее. И я вдруг поймала себя на мысли: если сейчас не поеду домой сразу, а просто похожу немного по городу одна, ты заметишь? Не по времени. Не по геолокации. Вообще. Как человек. Поймёшь, что мне плохо? И мне стало стыдно, потому что это уже была не взрослая мысль. Это была детская, почти болезненная потребность: проверь, нужен ли ты ещё.

На другом конце слышалось только дыхание.

– Я всё-таки не пошла гулять, – сказала Анжела. – Села в такси почти сразу. Но внутри эта мысль уже случилась. И когда ты начал задавать вопросы про десерт, про Катю, про Лену, я вдруг почувствовала такую обиду, что чуть не задохнулась. Потому что из всего, что могло быть важным, ты выбрал самое безопасное для себя. Не «ты в порядке?», не «что с тобой?», не «почему у тебя такой голос?». А логические несостыковки. Как будто их решить проще, чем выдержать мою боль.