Сыновья земли русской

Сыновья земли русской

Единокровные

Передомной обычная школьная тетрадь, которую принято называть «общей». Она исписанатревожным убористым почерком. Это дневник брата. По-умному, когда общий толькоотец, наше с ним родство называется единокровным. У нас с братом единая кровь.И возможно, она где-то пролилась, когда в его жизнь ворвалась война, слизавсвоим щербатым языком эту живую киноварь. Мне кажется, я почувствовала этосвоим анемичным кровотоком: то, что было живым, вдруг ушло, как говорливыйручей в песок вечности, ведь мы единокровные

Аон умел терпеть боль. Его научила наша бабушка мама отца, подарившего намобщую кровь. Звали её баба Наца, на украинский манер

Сговорчиваяпамять предлагает мне вновь погрузиться в летний вечер, когда наши недружные попонятным причинам матери отпустили нас, единокровных, с отцом в небольшойгородок Пологи Запорожской области к нашей украинской бабушке. Мне десять,брату семь лет. Тёмный прохладный дом. Шелковица с кляксами раздавленныхягод. Абрикосовое дерево, создающее хоть какую-то тень в небольшом дворике. Тамже несколько клетей с кролями (так называла их баба Наца). Я ухаживала запушистыми зверьками: подвижные влажные носики, испуганные пуговицы-глаза.Привязываться к кроликам нельзя, мою анемичную кровь лечили их целебныммясом. Полнокровный же брат мой отправился с отцом на велосипеде, залихватскиусевшись впереди него на облупленную раму

Услужливаяпамять воспроизводит щемящую пропорциональность вечернего уюта: кровать сбольшими никелированными шарами, круг незатейливого абажура над лампой иокруглую белую пяточку брата. Она залита живой киноварью рана неглубокая, нокрая её рваные, на спуске с горки пятка попала в спицы велосипеда. Наш отец,стоя в углу, как провинившийся, растерянно растирал складку между насупленнымибровями. На удивление брат не плакал, лишь басовито гундел:

- Больно, баба.

- Потерпи, голубчик. Потерпи, серденько.

БабаНаца ловко обрабатывала рану. Она это умела, как и многое другое. На жизнь, начавшуюся почти одновременнос веком, выпало столько, что хватило бы написать роман-эпопею. Она могла бысоздать такое произведение. С её-то умом, знаниями и образованием! В 20-е годы20 века она закончила филологическое отделение Харьковского педагогическогоинститута. Преподавала немецкий и французский языки, знала польский, и,конечно, два основных украинский и русский. Но роман-эпопею она не написала.Была немногословна. Лицо её всегда освещала грустная полуулыбка чёткопрорисованных губ, глаза с опущенными внешними уголками придавали ему оттеноксветлой печали, округлый овал лица с возрастом удлинился, но и брыли не портилиего, а добавляли законченной мягкости и доброты Она потеряла первого мужа всмутные времена 20-х, маленькая дочка умерла от глотошной, второй муж (наш дед)попал в плен, а потом в штрафбат во время Великой Отечественной, она пережилаоккупацию с маленьким ребёнком на руках. Время научило её молчать! Перед сномона неизменно рассказывала нам с братом любимую сказку «Ивасик-Телесик» и читаластихотворение Василия Андреевича Жуковского, органично смешивая мову и великийрусский: «Послухайте виршик: «Там котик усатый посадику бродит, а козлик рогатый за котиком ходит; и лапочкой котик помадит свойротик, а козлик седою трясёт бородою». И сразу становилось уютно, тепло иумиротворённо. Даже брату с его забинтованной пяткой

Единокровныйбрат мой, облегчил ли кто-то твои раны, когда оказался ты один на один с войнойв тех краях, где прошло твоё последнее дошкольное лето наше ласковое совместноенеугомонные лето. Потом заговорщица-судьба раскидала нас. Как выпущенные изнатянутой тетивы прошлого, улетели мы каждый в своё настоящее. А когда грохотбудущего заглушил все иные звуки, для тебя не осталось выбора идти или нет,ведь где-то там, на «не нашей» территории, скромная могилка нашей бабушки Наци

Передомной твой дневник. Удивительно, что ты вёл его там, где, казалось бы, нет наэто времени. Но, видимо, иначе не мог. Бережно перебираю страницы, наполненныемолодыми клейкими листочками первых слов, понимаю, что там не будет историй оподвигах и суровых буднях. С первых страниц повеяло ароматом летних южныхвечеров той далёкой нашей поездки. Такой звукозапах: земля, трава, щёлканьецикад Мы оба не знали, где могилка нашей бабы Наци. С каждым словом, распускающимсяна страницах твоего дневника, я понимала, что, оказавшись там, тыподсознательно искал этот беззащитный холмик. Твои слова шумели летней листвой,жили полнокровно, а, исполнив своё предназначение, кружась, опускались ковромна всё, что меня окружало: книжные полки, стол, кресло, покрытое пожилым пледоми на мои седеющие волосы. Ты, словно отвечая бабушке урок словесности, вспоминалстроки из классической литературы

Страницыдневника:

«УТолстого в «Войне и мире» есть место, где он говорит о черте между двумянеприятельскими войсками черте неизвестности, как бы отделяющей живых отмёртвых. Эскадрон, в котором служил Николай Ростов, идёт в атаку, и Ростовмысленно определяет эту черту. Мне особенно ярко вспомнилось сегодня это месторомана» Эта мысль из дневника убитого казака из «Тихого Дона» показаласьзначительной. Почему? На войне о войне думать хочется меньше всего. А вот мысльо черте, отделяющей живых от мёртвых, не покидает меня давно.

Когда-то,в семилетнем возрасте, мать отпустила меня с отцом и единокровной сестрой кбабушке на Украину. Эта поездка врезалась в память осколками детскихвпечатлений. Как приехали, помню смутно, лишь выплывают островки в туманепамяти: недалеко от дома подобие детской площадки, на которой одиноконакренилась облупленная железная лесенка в виде круглой и глупой курицы, рядомогромный полупустой продуктовый магазин, в котором мне купили ириски,затвердевшие от времени, но такие сладкие. Почему-то вспоминаю, что в один изпервых дней я больно поранил пятку, застрявшую в спицах велосипедного колеса. Подвывалслёзно: «Больно, баба». И слова её лечили не меньше, чем сухие морщинистыеруки: «Потерпи, голубчик; потерпи, серденько». И мягкий голос, напевающий намсестрой песенку: «Там котик усатый по садику бродит, а козлик рогатый закотиком ходит; и лапочкой котик помадит свой ротик, а козлик седою трясётбородою». А потом залихватские приключения неугомонного Ивасика-Телесика

Это последнее моё дошкольное лето.Последнее лето, проведённое с бабушкой на Украине Оно было жарким, долгим,разнообразным, наполненным всполохами, ставшими мозаикой воспоминаний...

- Поедем к Гулым на Гуляйполе!

Трясёмся с сестрой и папой в вонючемпыльном автобусе. Потом сидим в саду, полном сливовых деревьев

- Надо бы в Запорижье сгонять!

Опять трясёмся в душном автобусе.Тревожит название, видимо, уже знал, что Париж во Франции, неужели так далекоехать? «Запорижье» оказалось Запорожьем на местном диалекте. Тамжарко-прежарко. Папины слова под платаном: «Ничего себе! 40 в тени!»

- Едем в Бердянск! Взял места впансионате, прямо у моря!

Память держит запах моря,ракушечника, креветок. Жили у самого побережья Азовского моря. По ночам онопело В один из чудесных дней чуть не утонул у берега, тощим тельцемпровалившись в дырку детского круга. Папа спас По вечерам часто ели мелких пахучихкреветок, которые бабки насыпали, как семечки, в свёрнутые конусом бумажныепакеты. Сидя на пирсе, смотрели вдаль на закат, представляли, что там загоризонтом, выкладывали замысловатые узоры из ракушек, их дорожки уходили вбесконечность

Потом вернулись в Пологи. Впамяти тихий-тихий вечер с неподвижным воздухом, который, кажется, можнопотрогать. Вот и старая знакомая лесенка-курица на детской площадке неподалёку.Ночь быстро накрывает тёмными крылами землю такие тёмные и звёздные ночи бываюттолько в южных краях Никто не заставляет нас идти спать. Папа и бабушкадолго-долго говорят обо всём, никак не наговорятся Утром мы уезжаем.

Уезжаем в поезде с папой и сестрой.Провожает нас бабушка Наца. Перрон длинный и низкий. Окно вагона вровень состатной фигурой бабушки. Она в своём неизменном аккуратном платочке,покрывающем белые волосы. Прямая спина, передничек, подчёркивающийсохранившуюся фигуру. Она идёт по перрону долго-долго. Так и идёт бесконечно впамяти многострадальная гордая украинская женщина

Пишуназвания полузабытых мест, такие родные, но укрытые многослойностью жизни.Где-то читал, что замысел человека это самое точное его отражение, а нарезультате лежит проклятие реальности. Как верно подмечено! Увеличительноестекло фантазии, что я нежданно и непременно найду бабушкину могилу придаёт мнесилы, но реальность такова, что цель у меня сейчас другая. И это не проклятие,а заговорщица-судьба, как древние Мойры, плетёт своё покрывало

Асегодня я видел бабушку во сне, но молодую, полную сил, какой в жизни я еёвидеть не мог. Иногда душа просит вспомнить то, чего с ней никогда не было. И начинаетэто воспроизводить во снах

Мыпод Гуляйполе. Накануне была долгая подготовка, ветками и досками закладывалиреку, создавали что-то вроде плотины. Это река Гайчур

Яснова вспоминаю запах сливового сада у наших дальних родственников по фамилииГулые, к которым добирались мы на тряском автобусе. И название речки, и фамилиюотец произносил с характерным «гэканьем», звук «г» звучал, как нечто среднеемежду «гэ» и «хэ», бабушка могла говорить почти без акцента. У Гулых пахло землёй и конфетами; сочные,ароматные плоды от фиолетово-малинового цвета до индиго. Вспомнилось, слива символ надежды. Вот от этой самой надежды, видимо, и сложился мой сон. Подзакрытыми веками поднялся густыми клубами сливовый туман, а сквозь негоулыбнулась по-южному яркая луна, и голос бабы Наци зашелестел тихим ветром влистве. Я пошёл на этот зов, окликая её. Вдруг боль пронзила ногу, точнее пятку. Я ощутил себя Ахиллесом: тело в броне невидимой защиты, и лишь пятауязвима. Кое-как доковылял до ручья, вода в котором под светом полной луныпревращалась в лунное золото. Я опустил ступню в эту реку Стикс, окрасив лунноезолото медью, и ветер зашелестел: «Потерпи, голубчик, потерпи, серденько».

Проснулсяпо тревоге. Наступаем. Гайчур - река лунного золота? Сегодня мы форсируем её

Наэтом заканчивается последний блокнот записей брата. Что двигало тобою в этомвыборе? Ты наметил смущёнными пунктирами свой путь (больше нельзя), перемежаяих многоточиями оставленных следов. Эту скупую морзянку судьбы я пыталасьуслышать, как стук твоего единокровного сердца. Мне ещё предстоит читать другиететради, разбирая тревожный убористый почерк, и распутывать клубок, нитикоторого намотали Мойры для моего брата. Любой дневник это не жизнь, какойона была, а только взгляд на неё. Этот взгляд, а ещё романтический стиль инесколько витиеватый слог указывают на то, что мы единокровные внуки однойбабушки. Очень надеюсь, что ты найдёшься среди пленных «четырёхсотых», нообязательно живой, ведь где-то рядом она незримо врачует твои раны, касаясь сухойтёплой рукой округлой «ахиллесовой пятки».

- Больно, баба

- Потерпи, голубчик; потерпи, серденько...

Танец

Октябрь в Верхневолжье переменчив: то солнышко проглянет, то моросящий дождик зарядит. Она засмотрелась на кружащиеся на ветру золотые листья клёна. Ярко-жёлтым ковром они укрывали глинистую землю. Грустный вальс кленовых листьев очаровал Её… Вспомнился выпускной. Они с подругой Танюшкой очень готовились, наряжались, даже впервые подкрасили губы и ресницы. Таня тогда купила необычный гребень для своей длинной густой косы, на гребешке резьба, в которую вписано название их родного города – Ленинград…

Кружились листья, вальсировали воспоминания, в которых они с подругой, постеснявшись пригласить мальчиков, танцевали вдвоём. Ах, какими же они были глупыми! Надо было танцевать! Любить! Жить!..

Через два дня объявили войну. Они с Таней сразу решили идти на курсы медицинских сестёр. И осенью уже были в действующей армии, в 250-й стрелковой дивизии, 258 медико-санитарном батальоне, в пяти километрах северо-западнее Ржева…

Одинокий кленовый лист медленно упал лицом в грязь. По Её щекам потекли слёзы. Таня не вернулась. Вчера спасала раненых. Притащив очередного бойца, бодрилась, утешала, успевала и с ней перемолвиться словами поддержки… Погибшей подругу никто не видел. Просто была бешеная атака, потом суматошное отступление, взрывы… Накануне предложили заполнить футляр с вкладышем – имя, фамилия. Но это же плохая примета! Заполнишь – убьют. Поэтому не приказали, а предложили. Они с Таней не писали! И теперь Она, размазывая по щекам скупые слёзы, размышляла: «Где же подруга? Может, сама раненая лежит? Но на ту сторону за Волгу уже не пройти. А если осторожно вдоль берега? Может, увижу её?!»

Вдруг слабый осенний луч пробился сквозь угрюмую хмурь. Показалось, что кто-то улыбнулся Ей. Так захотелось жить и любить! Как жаль, что на выпускном они не потанцевали с мальчиками! В октябре 1941 года недалеко от в Ржева, у полусожжённой деревеньки Пищалино, прячась за ненадёжными облетающими кустами, Она ползла по грязи, снова и снова высматривая подругу. Опять зарядил мелкий дождь…

Резкий порыв ветра совпал с неожиданным взрывом! Ярко-жёлтые листья смешались с комьями глинистой земли, на которой только что таилась девушка. Ей так и не довелось жить, любить, танцевать.

Я не слышала взрыва,

Я не видела вспышки…

Я – где корни слепые

Ищут корма во тьме;

Я – где с облачком пыли

Ходит рожь на холме…

– Отлично написано! Словно о нас!

– Если быть точной, там от лица погибшего мужчины написано.

– Тань, а ведь я нашла тебя!

– Лучше б не искала. Может, и выжила бы.

– Ну, как же? Мы же всегда вместе! Помнишь, наш выпускной?

– Где мы побоялись танцевать с мальчиками?

– Ах, какими мы были глупыми! Так хотелось жить, любить, танцевать!

И они закружились осенними листьями с одного дерева, и пролились дождём, и стали корнями молодых тополей… За несколько десятилетий тополя выросли, и вновь закружился вальс листьев. И облачко пыли или рожь на холме… Но однажды Таню нашли! В 2013 году.

Из записок поисковика А. Константинова: «Девчонка молодая, лет 18-20. Три пачки бинтов, зеркальце, коса длинная, в ней гребёнка, на которой клеймо «Ленинград, 1938 год». Был у неё и футлярчик с вкладышем, но вкладыш – чистый, ни имени, ни фамилии, ни номера части».

На том месте, где нашли Таню и бойцов, которых она не успела спасти, установили часовню. И они обрели покой. «И тебя найдут!» – обнадёжила Таня подругу…

Он родился в мирное время. Но, когда вырос, рядом снова шла война. Были среди Его друзей те, кто оказался в центре боевых действий. Переживал за них. Сам от службы не бегал, был там, куда послала Родина. В редкий выходной-увольнительную гражданские друзья позвали в Москву. «Разгонять тоску!» – отшутился он. И поехал в Ржев.

Октябрь в Верхневолжье переменчив: то солнышко проглянет, то моросящий дождик зарядит. Вот и в эту поездку Ему пару раз грустно улыбнулось солнышко, а затем его закрыла слезливая туча. Её слёзы сначала робкие и редкие готовы были обрушиться ливнем рыданий. Врага не было в этих краях уже более 80 лет, но казалось, что многострадальная Ржевская земля до сих пор стенает. Хотя город был восстановлен из руин, но живыми свидетелями тех лет остались некоторые полуразрушенные дома… В конце октября 1941 года город был занят немецкими войсками. Полтора года непрерывных боёв обильно оросили эту землю кровью. Каждый кирпичик помнит, каждое деревце, выросшее на этой почве, знает… В 2020 году огромный монумент Советскому солдату стал символом Ржева и памятью всем, кто навсегда остался в этой земле. «Я убит подо Ржевом в безымянном болоте. В пятой роте налево при жестоком налёте…»

– Я не слышала взрыва, Я не видела вспышки…

«Кто это произнёс? – подумал Он. – В стихах Твардовского от мужского лица». Но разошедшийся дождь продолжал шептать:

Я – где корни слепые

Ищут корма во тьме;

Я – где с облачком пыли

Ходит рожь на холме…

Я – где листьями клёна

Устилалась тропа;

Я – где небо бездонно

Льёт дождём на дома.

Много десятилетий

Я танцую с листвой,

Только дождь мне ответит,

Что случилось со мной…

Он долго бродил под дождём вокруг памятника, читал имена погибших, думал о тех, кто пока остаётся безвестным, о тех, кто и сейчас защищает Родину. Он прислушивался к еле слышному голосу, что сливался с музыкой дождя и листьев.

В конце октября сумерки коротки. В темноте засветились прожекторы. Исполинская фигура Советского солдата поднялась над землёй с журавлиной стаей. В перекрёстном вздрагивающем свете прожекторов за плечами могучего воина появились тени. Встав немного сбоку, можно было заметить, что за двумя широкоплечими тенями выстраиваются менее заметные другие – целое небесное воинство. И одна из них Она – хрупкая девушка-медсестра, которая очень хотела танцевать, жить и любить. Она пока безымянна, но память о Ней бессмертна…

Хоровод

Из окна поезда был виден величественный монумент – Родина-мать. Он – символ стойкости и мужества. А на привокзальной площади меня ждал небольшой памятник–фонтан под названием «Хоровод». Волгоградцы ещё называют его «Бармалей». Непосвящённому он кажется странным – шесть ребят, три девочки и три паренька, водят хоровод вокруг жизнерадостного улыбчивого крокодила; он не злой, не страшный.

Повернулся, улыбнулся, засмеялся крокодил

И злодея Бармалея, словно муху, проглотил.

Раньше я и не знала об этом памятнике, а теперь вот ехала специально к нему, как к родному…

Мы купили скромный деревенский домик у пожилой грустной женщины. Она всё извинялась, что не разобран чердачный хлам. «Вы простите, мне всё недосуг было. Много лет прошло, а руки так и не дошли разгрести всё и выкинуть, – сбивчиво бормотала она. – Баба Люся наша здесь одиноко жила, но уж лет пятнадцать, как померла, а я про чердак-то совсем забыла. Вы сожгите там тетрадки да журналы. Она учительшей была, всё писала чего-то, по работе, наверно. Вы простите ради Бога за такой привесок…»

Неведомая нам баба Люся умерла более пятнадцати лет назад, и ничего-то от неё стоящего, видимо, не осталось, кроме журналов да тетрадок. Почему-то до щемящей боли стало жаль старенькую «учительшу» бабу Люсю, которой даже некому было перебрать чердачный хлам. Но не только от уважения к памяти бабы Люси, а больше от интереса к старому хламу знакомство с приобретённым домиком начали именно с чердака. Подшивки журналов, пожелтевшие выкройки и несколько исписанных тоненьких стареньких тетрадок с промокашками на первой странице. Почерк в этих тетрадочках был очень похож на тот, которым когда-то писала мне письма моя собственная бабушка. Такой манере – выводить буковку за буковкой, словно нанизывая бусинки на нитку, учили в 1930–е годы. Чернила чуть выцвели, но качественные, сделанные в СССР, они давали возможность без труда прочесть написанное.

Эти тоненькие тетрадочки оказались заполнены небольшими рассказами, незамысловатыми и безыскусными, но такими искренними. Оказывается, в свободное время баба Люся по учительской привычке писала. А когда мы дочитали до конца её записи, то поняли, что не писать она не могла! С первых страниц повествование взволновало, захватило, завлекло в хоровод. Подвергать творчество бабы Люси редактуре было бы кощунством, поэтому рассказ её будет, что называется «без купюр».

Хоровод.

Мы родились в Царицыне в 1920 году. Это уж потом, в 1925, любимый город стал зваться Сталинградом. А ещё в тот год папа принёс большую книгу под названием «Бармалей» – первое яркое воспоминание детства. Потом, когда подросли, мы стали играть в Бармалея во дворе – я, Зиночка, Рая и ребята Гриша, Ванечка и Петенька. В 1930–е годы наша дворовая дружба была искренней и доброй. Мы учились с мальчиками раздельно – в разных школах, но во дворе играли вместе.

Как-то раз мальчишки позвали нас во Дворец Пионеров, где они занимались в кружке авиамоделистов и юных техников. Был запланирован запуск готовых моделей. Тот день был красивый, солнечный, яркий – праздник детского счастья! Петечкина модель приземлившись прямёхонько в заданном квадрате, получила высший балл. Мы хлопали в ладоши, смеялись, а потом, взявшись за руки, завели хоровод вокруг победоносного Петиного истребителя, который он ласково называл «ястребок». Тут-то и появился странный мужчина, который попросил нас подольше кружить в нашем весёлом хороводе. Это, конечно, было странно, но руководитель кружка одобрительно кивал и улыбался, когда мужчина что-то чиркал в своём блокнотике. Назвался он забавным именем – Ромуальд Ромуальдович, а позже мы узнали и его необычную фамилию – Иодко. Он рисовал нас – как весело и беззаботно водили мы свой хоровод! Петечка, Гриша, Ваня, Зина, Рая и я кружили, смеялись, позируя довольному рисовальщику. Позже нам рассказали, что это был знаменитый скульптор, который хотел создать памятник счастливому детству…

Мы уже были подростками, когда на привокзальной площади наконец появился этот памятник–фонтан, а в центре хоровода лежал не самолётик, а довольный крокодил. Это ведь наше любимое стихотворение детства: «И злодея Бармалея, словно муху, проглотил!» Правда, лица ребят на наши не были похожи, и с авторством вышла какая-то путаница. Мы считали, что это Ромуальд Иодко создал по тем рисункам, которые делал с нашего детского хоровода в тот памятный день. Но были и другие сведения, что автор – скульптор Кудрявцева Ольга Николаевна, и такой же её памятник есть ещё в Харькове и других городах Украины. Но мы всё равно считали его нашим символом детства!

На выпускном мы рядом с этим памятником–фонтаном поклялись в вечной дружбе… И не только! Петечка уже давно ухаживал за мной. А Гриша – за Зиночкой и Ваня – за Раей. Мы поступили в институты и верили в светлое будущее. Петя, все годы ходивший в авиамодельный, так и решил стать лётчиком, а я – учителем. Гриша и Ваня пошли учиться на инженеров, а Зина с Раей хотели лечить людей. Это было прекрасное время! Мы жили на реке Волге в лучшем городе, который носил имя нашего мудрого и великого вождя – в Сталинграде!

Когда мы окончили второй курс, началась война. Летом 1941 года мы, поклявшись бить врага, попрощались около нашего хоровода детства. Петя сразу оказался лётчиком на передовой. Его истребитель – настоящий «ястребок» сбивал фашистские самолёты. Гриша с Ваней тоже ушли добровольцами, хотя могли остаться при заводе как инженеры. Уже летом 1942 года стало понятно, что фашисты нацелены на взятие родного Сталинграда. Но этого мы допустить не могли!

Я присоединилась к Зине и Рае, которые без отдыха работали в госпитале. Ожесточённые бои августа – сентября 1942 вспоминать страшно, мы не успевали перевязывать раненых. И вот однажды во время ночного дежурства был налёт, доставили новых раненых, и в одном из них я с трудом узнала Григория. Раны его были смертельны. Он тоже узнал меня. «Люська, – прошептал он запёкшимися губами, – мы отстояли памятник! Враг отбит от вокзала».

Слёзы текли по моим щекам. Я вспоминала символ нашего детства – хоровод шести счастливых детей лучшего в мире государства, которое нам теперь надо было отстоять у врага!

В краткое затишье какой-то отважный фотограф сделал снимок нашего фонтана. Позже мы с девушками узнали, что где-то недалеко погиб и Ванечка. Рая долго плакала, ведь они собирались пожениться… А осенью Зина и Рая вместе попали под бомбёжку, когда эвакуировали госпиталь… Долго не было известий о моём Петечке… Его самолёт – героический «ястребок» – пошёл на смертельный таран в небе над Сталинградом… От нашего хоровода осталась только я – Люся…

Но выстоял великий наш солдат,

Но выстоял великий Сталинград!

Выстоял и наш фонтан–памятник, став символом стойкости и мужества. 9 мая 1945 года я пришла к нему – к Петечке, Грише, Ване, Зине и Рае, изваянным из гипса, чтобы вместе встретить Великую Победу. Тихонько дотронулась до каждого… Мы всегда будем кружить в нашем счастливом детском хороводе! Это будут дети свободной Родины, спасённой Петечкой, Гришей, Ваней, Зиной, Раей и миллионами других павших за светлое будущее…