Покровы самовыражения

Максим вошёл, стряхивая с плеч мокрый снег. Улыбнулся коротко, без показной лёгкости, и сел напротив так, будто понимал: это не свидание и не прогулка по прошлому. Под глазами у него легла синева, на пальцах остались следы краски. Анна вспомнила: у его свободы всегда была оборотная сторона — неоплаченные счета, сорванные сроки, исчезновения без предупреждения.

Максим пришёл с папкой под мышкой. Из папки торчали листы, смятые по краям, и тонкая полоска малярного скотча прилипла к его рукаву. Пока он снимал пальто, на пол упал чек из хозяйственного магазина. Анна машинально подняла его: грунтовка, наждачная бумага, лампа, два крючка, кофе. Внизу красовалась сумма, слишком скромная для пафоса художнической свободы и слишком большая для человека, который шутит о долгах.

— Не смотри так, — сказал Максим. — Это не трагедия. Это интерьер.

— У тебя всё интерьер, когда не хочется говорить.

Он усмехнулся и впервые за встречу выглядел пойманным.

Сначала они спасались воспоминаниями. Университетский двор. Поездка, где автобус застрял из-за снегопада и они двое суток пили растворимый кофе. Его первая выставка, куда Анна пришла в старом красном пальто и потом зачем-то стыдилась пальто больше, чем чувств. Смех снял верхний слой напряжения, но не увёл в сторону.

Наконец Анна сказала:

— Я почти перестала писать.

— Ты уже говорила.

— Нет. Тогда я сказала это как факт. А сейчас — как признание.

Максим повертел чашку в руках.

— И почему перестала?

— Было некогда, — сказала Анна. — Потом я боялась открыть коробку с красками. Потом стало стыдно, что боюсь. А потом… не знаю. Привыкла проходить мимо.

— «Привыкла» — удобное слово, — сказал он.

Анна подняла глаза.

— Ты всегда так разговариваешь?

— Нет. Иногда я молчу. Выглядит умнее.

Она фыркнула — почти против воли. От этой его неловкой самоуверенности вдруг стало легче, чем от сочувствия.

Она рассказала больше: о доме, где всё правильно; об Илье, которого нельзя назначить виноватым; о стыде за собственную остановку. Максим слушал, но пару раз поглядел на телефон — горел срок сдачи эскиза. Анна заметила, обиделась на секунду и тут же остыла. Перед ней сидел не судьбоносный посланник, а человек со своими долгами, дедлайнами и дурной привычкой исчезать в работу.

Позже они спорили о работе, которую он принёс. На одном листе была женская фигура в слишком большом пальто, почти растворённая в сером фоне. Анна сказала, что левая часть пустая не по замыслу, а от лени. Максим возмутился, начал защищаться, потом замолчал и придвинул лист к свету. Разговор вдруг перестал быть про их прошлое. Они снова смотрели на бумагу как люди, для которых пятно, линия и пауза между ними могут быть важнее правильной интонации.

— Вот здесь, — сказала Анна, коснувшись края листа, — ты увёл плечо, чтобы оно стало красивым. А ему надо быть тяжёлым.

Максим посмотрел на неё с такой быстрой благодарностью, что она отвела глаза. Ей стало страшно: живая часть её не умерла, она просто ждала случая обидеться, встрепенуться, вмешаться в чужую композицию.

— Я не хочу быть лестницей из твоей квартиры, — сказал он наконец. — И героем тоже не хочу. Я могу облажаться, Ань. Я уже это делал. Но ты появилась — и мне не всё равно. Вот это правда.

Он сказал это грубо, без блеска. Именно поэтому Анна поверила больше, чем поверила бы красивому признанию.

— Я не знаю, что будет дальше, — сказала Анна. — Но знаю, что не хочу снова сделать вид, будто ничего не происходит.

— Этого достаточно для начала.

Они вышли уже в темноте. Под фонарём крутилась мокрая снежная крупа. Максим поднял воротник и сразу стал похож не на человека из прошлого, а на уставшего мужчину, которому завтра рано вставать и сдавать чужой заказ. Анна почти обрадовалась: символы не мёрзнут, люди — да.

Они разошлись у метро. Максим ушёл к трамваю, Анна задержалась возле киоска с цветами. В ведре стояли мокрые ирисы, тёмные, почти чёрные у основания. Она вдруг представила их на холсте — не букетом, а пятнами, где синий переходит в фиолетовый и рвётся зелёным стеблем.

Дома она записала: «ирисы у метро, не писать красиво». Запись показалась смешной, но именно такие мелочи раньше приводили её к работе. Не большие решения, а цвет, который пристал к глазу и не отпускал.

Уже дома она записала на полях блокнота: «Максим — не дверь. Максим — человек». Потом зачеркнула «дверь», рядом дописала: «иногда сам закрывается». Почерк вышел злой, неровный.

Глава 7. Двойное освещение

После встречи с Максимом Анна несколько дней жила как при двойном свете. Днём всё держалось: покупки, звонки матери, работа по дому, сообщение Илье о счёте за интернет. Ночью те же мысли расползались по углам. Радость, которую она почувствовала, не становилась чище от того, что её можно было объяснить. Она просто была — и рядом с ней сидела вина.

Она снова пришла в ту же кофейню, но уже одна. За окном спешили люди: кто-то под зонтами, кто-то смеясь, кто-то ругаясь у остановки. Официантка поставила чашку и, не глядя, сказала: «Сахар сами возьмёте». Анна потянулась к сахарнице, хотя кофе всегда пила горьким, и только на середине движения поняла: рукам просто нужно чем-то заняться.

Телефон лежал экраном вверх. Пустое сообщение Илье открывалось и закрывалось несколько раз. Она набирала «нам надо поговорить», стирала, писала «ты сегодня во сколько?», стирала снова. Тесно было не от чужой вины, а от собственной трусости, которой уже не удавалось дать приличное имя.

В конце концов она сунула телефон в сумку и расплатилась наличными, хотя обычно платила картой. Бумажная сдача помялась в кулаке. Отложенный разговор не становился мягче. Он только обрастал мелочами — липкими, как след от сахара на столе.

На минуту солнце вырвалось из-за туч и легло полосой на белую чашку. На фарфоре стала видна тонкая трещина. Анна провела по ней ногтем, услышала сухой щелчок и закрыла блокнот.

На улице ветер ударил в лицо. У перехода она купила жвачку, хотя давно не жевала, и всю дорогу домой мяла в кармане чек. Разговор с Ильёй никуда не исчезал. Он шёл рядом, как третий человек, не отставая ни на шаг.

Дома Анна поставила на стол две чашки: одну себе, другую машинально для Ильи, хотя он ещё не вернулся. Потом убрала вторую в шкаф так резко, что фарфор стукнулся о соседнюю кружку. Этот звук маленькой ссоры с вещами оказался честнее всех формулировок.

Она достала заказанный холст. Курьер привёз его днём, оставил в прихожей, и белый прямоугольник всё это время стоял у стены как вопрос без знака. Анна сняла плёнку, провела ладонью по грунту. Поверхность была холодная, чуть шершавая. Рука вспомнила движение раньше головы: проверить натяжение, повернуть к свету, прищуриться.

Из ящика комода она вытащила старый фартук. На кармане осталась засохшая полоса кадмия, возле завязки — пятно от кофе. Фартук не сходился на талии так свободно, как раньше; Анна дёрнула тесёмки, рассердилась и всё равно завязала. В зеркале перед ней стояла женщина, которая выглядела не вдохновлённой, а виноватой на месте преступления.

Она не стала писать. Только поставила холст на стул, открыла банку с водой для кистей, хотя масло водой не смывают, и засмеялась от собственной забывчивости. Потом долго мыла банку заново, налила растворитель, закрыла окно, снова открыла. Ритуал возвращался по частям, скрипя, как дверь после зимы.

К ночи она всё же написала Илье сообщение: «Нам надо поговорить». Долго смотрела на три слова и не отправила. В них было слишком много театра и слишком мало конкретного времени. Тогда она стерла и написала: «Вернёшься — не ложись сразу. Я хочу поговорить». Это было хуже с точки зрения красоты, зато ближе к делу.