Корона и тьма. Том 1

Лея улыбнулась, её пальцы разгладили передник.

– Ты всегда такой серьёзный, Торвальд. Даже когда ешь, думаешь о делах. Может, хоть на вечер забудешь про карты?

Он посмотрел на неё, его глаза блеснули, и он ответил с лёгкой иронией:

– Может, Лея. Но если я забуду, кто тогда всё это – вытянет? Ты с кухни мне поможешь?

Она засмеялась, её смех был тихим, но искренним.

– Я могу принести ещё хлеба, если что, – сказала она, вставая. – Но с картами ты сам разбирайся.

Торвальд кивнул, возвращаясь к еде, но её присутствие ненадолго отвлекло его от тяжёлых мыслей. Лея ушла, оставив за собой запах хлеба и угля, а он снова склонился над картой и что будущее севера зависит от его решений.

Глава 11. Южное гостепреимство

Сэлендор лежал у моря так, как лежат существа, слишком привыкшие к собственному богатству, чтобы скрывать его, и слишком давно живущие рядом с гнилью, чтобы по-настоящему его стыдиться. К вечеру, когда тучи после дождя начали расходиться и в разрывы неба пробился густой, медовый свет, город вспыхнул сразу весь – не чистотой, не благородством, а своей особой южной избыточностью. Тёплый камень стен, башни, увитые тёмной зеленью, высокие окна, в которых догорал отблеск моря, крыши, мокрые и блестящие, словно только что вынутые из воды, – всё это издали могло показаться почти прекрасным. Но стоило взгляду опуститься ниже, к подножию холма, к пристаням, к тесным улицам, к навесам, рынкам и домам, прилепившимся друг к другу так тесно, будто им было мало самой земли, – и красота эта сразу обрастала своим настоящим мясом.

Город дышал морем, вином, рыбой, горячим маслом, смолой, пряностями, потом и деньгами. Деньги здесь пахли особенно ясно. Не звонкой монетой в чистой ладони, а чужим трудом, чужой спиной, чужими пальцами, стёртыми в кровь на верёвках, на веслах, на ножах, на игле, на весах, на камне. С верхних улиц, где стояли дома богатых и людей при власти, этого почти не было видно. Там пахло воском, жареным мясом, ладаном, дорогим сукном, влажной зеленью из внутренних двориков, где фонтаны били в мраморные чаши и где женщины могли позволить себе скучать красиво. Но ниже, ближе к гавани, к мастерским, к кабакам и борделям, Сэлендор показывал другое лицо – настоящее, тёплое, сырое, голодное и развязное.

Он не был похож на северные города, которые держатся из последних сил, стискивая зубы. Сэлендор не стискивал зубов. Он улыбался. Широко. Ярко. И именно этим был опасен. На севере человек видел угрозу сразу: сталь, ветер, пустой амбар, чёрное небо, варварский рог за стеной. Здесь угроза шла вместе с музыкой, вместе с запахом жареной рыбы, вместе с мягкими коврами и сладкими улыбками женщин в окнах. Здесь человека не ломали в лоб. Здесь его распускали, развязывали, ослабляли, давали ему думать, будто он сам захотел того, что ему уже подложили под ноги.

На улицах уже горели фонари. В узких проулках, где мокрый камень ещё не просох после дождя, отражался золотистый свет, и казалось, будто весь город построен не на земле, а на дрожащей воде. У трактиров хохотали женщины с ярко подведёнными глазами и губами цвета раздавленной ягоды. У дверей сидели мужчины, пили, спорили, хватали проходящих за рукава, если видели в них знакомого или добычу. На балконах сушились ткани – красные, синие, зелёные, слишком яркие для севера, слишком лёгкие для земли, где половину года живут в ожидании мороза. Из открытых окон тянуло музыкой, ссорами, смехом, похотью, утомлением и едой. Здесь не прятали тело. Его выставляли. Украшали. Продавали. Ласкали. Тратили. И Катарина, ещё не въехав в город, уже понимала: юг живёт так, как север бы не простил себе и одной недели.

Лорд Ричард ждал Катарину в кабинете.

Он поднялся ей навстречу ещё до того, как она успела заговорить, и это был хороший ход. Не придворный – хозяйский. Встать первым, сделать вид, что гостья важнее собственной неподвижности. Катарина отметила это сразу. Ричард был не стар, но уже не юн; красив не той быстрой красотой, которая бросается в глаза мальчишкам и дурочкам, а той взрослой, опасной породой лиц, на которых опыт лёг не уродством, а властью. Тёмные волосы, внимательные глаза, спокойный, хорошо поставленный голос. Он смотрел на неё так, будто одновременно приветствовал её и уже примерял, на каком слове она оступится.

– Леди Катарина, – произнёс он с мягкой учтивостью. – Дочь Гриммарда Сайрхолда под моей крышей – честь для дома. Дорога, надеюсь, не обошлась с вами слишком грубо?

– Дорога всегда обходится грубо, милорд, – ответила она. – Просто иногда это называют путешествием.

Он усмехнулся – ровно настолько, чтобы оценить ответ и не переборщить.

– Тогда я рад, что вы добрались живой и не разлюбили людей окончательно.

– Для этого одной дороги мало.

– В южных землях для этого порой хватает одного вечера, – заметил он и указал ей на кресло. – Прошу.

Они заговорили о деле почти сразу, и за это Катарина мысленно отдала ему должное. Ричард не стал сначала утомлять её пустой светской пеной. Он выслушал, что именно хочет Гриммард: устойчивые поставки южных товаров в обмен на мех, вяленое мясо, сало, железо, шкуры, древесную смолу, сушёную рыбу северных рек. Спросил о дорогах, о сопровождении, о людях. Уточнял не ради вида – слушал по-настоящему.

Но за этой деловитостью она чувствовала второе дно. Ричард говорил так, будто всё время оставлял у себя в уме ещё одну доску для игры, на которую пока не выкладывал фигур. Вопросы его были слишком точны для простой вежливости и слишком осторожны для открытого торга. Он не просто узнавал, что может дать север. Он мерил, где именно в этом союзе можно сделать прибыль больше, а зависимость – глубже.

Дверь открылась почти беззвучно, и в кабинет вошла женщина.

Лаура.

Если бы Катарину позже спросили, чем именно та произвела первое впечатление, она не назвала бы платье, драгоценности или красоту. Всё это у Лауры было. Но главное было в другом: она входила не как хозяйка, требующая внимания, и не как тень мужа. Она входила так, будто знала цену комнате ещё до того, как переступила порог. Спокойно. Точно. Без суеты.

Платье на ней было тёмно-зелёным, глубокого лесного оттенка; ткань ложилась мягко, богато, но без крика. Лицо – светлое, собранное. Взгляд – тёплый лишь на первый взгляд. На второй в нём обнаруживалась острота, от которой хотелось говорить аккуратнее.

– Леди Катарина, – сказала Лаура, подходя ближе. – Мы рады видеть вас в Сэлендоре. Мой супруг уже успел пожаловаться, что вы сразу заговорили с ним о деле, а не дали ему хотя бы сделать вид, будто он умеет быть праздным хозяином.

Ричард вздохнул нарочито тяжело.

– Я начинаю думать, что женился неудачно.

– Напротив, – спокойно ответила Лаура. – Очень удачно. Просто не всегда в свою пользу.

Катарина склонила голову в знак приветствия.

– Для меня честь познакомиться, леди Лаура.

Лаура села не рядом с Ричардом, а чуть наискосок – так, чтобы видеть обоих.

– Я слышала о севере достаточно, чтобы захотеть когда-нибудь увидеть его самой, – сказала она. – И достаточно, чтобы понимать: кто вырос там, не любит пустых кругов вокруг простого вопроса. Это мне по душе.

Катарина отметила сразу: эта женщина не будет кричать, не будет ломать через колено, не будет показывать зубы без необходимости. Но если уж решит укусить – сделает это точно и без лишнего шума.

И почти в ту же минуту, будто сам дом захотел показать свой второй полюс, из коридора донёсся женский голос – резкий, звонкий, раздражённый:

– Я сказала – другое вино, а не эту кислую дрянь! Ты чем меня слушаешь, ушами или локтями?

Затем – быстрые шаги.

И в комнату вошла Селена.

Она была полной противоположностью Лауре и при этом не казалась её дешёвой карикатурой. Где Лаура держала силу в тишине, Селена выпускала её в воздух сразу. На ней было платье цвета тёмного вина, открывающее шею и плечи ровно настолько, чтобы это нельзя было назвать случайностью. Волосы – чёрные, тяжёлые, словно сама ночь решила лечь женщине на спину. Лицо – яркое, живое, слишком красивое, чтобы по умолчанию быть добрым. И глаза – внимательные, ленивые, хищные.

Увидев Катарину, Селена на миг замерла.

Короткое мгновение. Но северянка заметила и его.

Интерес.

Быстрый. Оценивающий. Не светский. Личный.

Потом Селена улыбнулась – широко, почти весело.

– Так это и есть наша северная гостья? – сказала она. – Наконец-то в этом доме появилось что-то свежее, кроме морского ветра и мужских разговоров.

Ричард устало прикрыл глаза, как человек, который давно знает: спорить сейчас бессмысленно.

– Селена.

– Что «Селена»? Я ведь не солгала.

Она подошла к Катарине ближе, чем позволяла первая минута знакомства, и остановилась, не сводя с неё взгляда.

– Дорога тебя не сломала, – произнесла она медленно. – Это редкость. Обычно север привозит либо лёд, либо скуку. А ты… нет.

Катарина заметила это сразу: ко всем в доме Селена могла бы обращаться по правилам, с нужной вежливостью, с дежурным почтением. Но к ней – нет. Это «ты» прозвучало не как оскорбление и не как фамильярность служанки. Скорее как присвоение, как быстрый и беспардонный знак: я уже решила, как между нами будет.

Катарина не сделала из этого сцены. Лишь спокойно ответила так же:

– А юг обычно встречает гостей именно так?

– Если гости стоят того, чтобы их замечать.

Лаура вмешалась ровно в ту секунду, когда это стало нужно:

– Думаю, леди Катарине сначала нужен отдых. Потом – разговоры. Потом уже всё остальное, чем Сэлендор любит смущать людей с севера.

– Как жаль, что ты всегда оказываешься права в самые неинтересные мгновения, – вздохнула Селена и снова посмотрела на Катарину. – Но отдых ей действительно нужен. Посмотри на неё. Она ещё держится на силе воли и привычке не жаловаться.

Катарина хотела было возразить, что не нуждается в няньках, но Ричард сам снял с неё эту необходимость:

– Дело подождёт до утра. Вы проделали долгий путь, леди Катарина. Сегодня вы – гостья. Завтра снова станете посланницей барона.

Это было сказано не как предложение. Как вежливый приказ.

Катарина коротко кивнула. Спорить значило бы признать, что ей не по себе. А этого она не собиралась дарить никому.

Селена тут же воспользовалась мгновением:

– Прекрасно. Тогда я краду её у вас обоих, пока вы снова не начали душить воздух разговорами о дорогах, складах и цене на северное железо.

– Только не сломай её в первый же вечер, – невозмутимо заметила Лаура.

– Я? Я наоборот спасаю хороших людей от скуки.

С этими словами Селена действительно взяла Катарину за руку – легко, но без вопроса – и повела прочь.

У северянки первой реакцией было отдёрнуть ладонь. Но она не сделала этого. Не из покорности. Из расчёта. Селена была слишком явно близка к дому, чтобы оттолкнуть её в первый же вечер и не превратить это в ненужную игру.

– Ты всегда так распоряжаешься чужими гостями? – спросила Катарина уже в коридоре.

– Только теми, кто мне нравится.

– А если я решу, что не хочу нравиться?

Селена оглянулась через плечо, улыбнулась почти ласково:

– Тогда ты будешь нравиться мне ещё больше.

Купальня для знатных располагалась в боковом крыле, подальше от общего шума. Тепло там чувствовалось ещё за дверью. Когда служанки распахнули створки, Катарину окутал влажный воздух, пропитанный паром, маслом, розовой водой и чем-то пряным, густым, южным. Свет от ламп и свечей отражался в тёмно-зелёном камне стен. В центре находилась широкая мраморная купель – не лохань для мытья, а почти отдельный мир, тёплый, затянутый паром, с лепестками, плавающими на поверхности.

После сырой дороги, соли и чужого замка всё это казалось почти неприличным.

Селена, не смущаясь ни служанок, ни Катарины, начала расстёгивать платье прямо на ходу.

– Сними с неё всё дорожное, – бросила она одной из служанок. – И принеси вина. Нормального. Не той кислой мерзости, которую мне пытались подсунуть раньше.

Служанки засуетились вокруг Катарины. Северянка сначала хотела отмахнуться, но позволила снять плащ и тяжёлую дорожную одежду. Кожа под ремнями была натёрта, плечи ломило, на предплечьях белели старые следы тренировок, на боку темнел синяк, полученный ещё в дороге. Всё это вдруг стало слишком заметным в тепле, при свете, перед чужими глазами.

Селена уже стояла у воды обнажённой, совершенно не смущённой собственной наготой. Она повернулась к Катарине так естественно, будто всё это было не вызовом, а самой обычной частью дня. И всё же в этом было больше, чем привычка юга к телесной свободе. Был расчёт. Селена смотрела на неё открыто, оценивающе, с тем интересом, который не прячут за приличием.

Катарина почувствовала, как в груди туго сводится что-то похожее на раздражение и смущение сразу. На севере не раздевались перед чужими просто так. Там тело было либо оружием, либо слабым местом. Его берегли от ветра, от чужих глаз, от ненужной близости. Здесь же юг, кажется, считал иначе: показать себя – тоже власть.

– Ты краснеешь, – заметила Селена с лёгкой усмешкой.

– Нет.

– Тогда у тебя просто лицо стало ещё интереснее.

Катарина расстегнула последний ремень на дорожном платье и отдала его служанке.

– На севере так не принято.

– На юге много чего принято так, как на севере не пережили бы и одного сезона, – лениво ответила Селена. – И, заметь, мир от этого не рухнул.

– Я ещё не уверена.

– А я уверена, что тебе полезно иногда не держать на себе весь доспех мира.

Когда Катарина осталась нагой и шагнула к купели, пар мягко коснулся кожи, и тело, ещё недавно сжатое дорогой, непогодой и настороженностью, будто само вспомнило, что оно живое. Вода была тёплой, густой от масел, скользящей по коже, как чужие ладони. Она опустилась в неё медленно, сначала по колено, потом глубже, пока тепло не поднялось к животу, к рёбрам, к плечам. И только тогда позволила себе выдохнуть по-настоящему.

Селена наблюдала за ней не скрываясь. Не вульгарно. Именно внимательно. Её взгляд скользил по сильным плечам Катарины, по линии шеи, по ключицам, по рукам, на которых не было южной мягкости – только выучка, натянутая жилами сила и привычка держать себя. Она смотрела так, будто любовалась не просто красивым телом, а редкой вещью, в которой сошлись холод, достоинство и сдержанная угроза.

– Ты очень красивая, – сказала Селена вдруг, без смешка, без попытки спрятать это в шутку.

Катарина подняла на неё взгляд.

– И часто ты говоришь такое женщинам, которых видишь впервые?

– Нет. Чаще я думаю об этом молча.

Она подалась ближе, и вода качнулась между ними.

– В тебе нет южной сладости. Нет этой ленивой мягкости, к которой я привыкла. Ты вся словно из другого вещества. Как сталь, которую не полировали для красоты, но которую всё равно хочется трогать, чтобы понять, как она держит удар.

Катарина почувствовала, как по коже поднимается лёгкий жар – уже не от воды, а от того, как именно Селена на неё смотрит. Но внутри не было настоящей тревоги. Скорее ясное, чуть утомлённое понимание: южанка играет. Развлекается. Пробует границы. Делать из этого оскорбление было бы глупо. Делать конфликт – ещё глупее.

– Ты всегда говоришь так прямо?

– Только когда мне что-то нравится.

Селена взяла с края купели чашу и, зачерпнув тёплой воды, медленно полила Катарине на плечо. Капли побежали по коже, по изгибу ключицы, вниз к груди. Движение было почти невинным, если смотреть со стороны. Но невинным не было.

– Смотри, – мягко произнесла Селена. – Даже вода с тебя стекает иначе. Будто боится задержаться слишком долго.

– Ты любишь слушать себя?

– Иногда. Но сейчас я больше люблю смотреть на тебя.

Катарина должна была бы отрезать этот разговор, остановить его, вернуть всё в рамки вежливости. Но после дороги, после мёртвого замка, после чужого взгляда из окна и тяжёлого, мокрого мира снаружи это тёплое помещение вдруг показалось опасным именно тем, что в нём можно было на миг ослабить хватку.

Селена пересела ближе. Их колени почти соприкоснулись под водой.

– Не бойся, – сказала она уже тише. – Я не собираюсь делать ничего, чего ты сама не позволишь. Мне просто нравится смотреть, как север привыкает к теплу.

Её пальцы скользнули к пряди мокрых волос Катарины и убрали её с плеча. Прикосновение было коротким. Но слишком личным, чтобы его не заметить.

Катарина не отстранилась.

– На юге все так быстро переходят к телу? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Нет. На юге просто умеют не притворяться, что тела не существует.

Селена улыбнулась уголком губ и задержала взгляд на её лице.

– И потом… неужели ты правда не чувствуешь, как сама действуешь на людей?

– Я не езжу по королевству, чтобы думать, кто и что чувствует, глядя на меня.

– Это видно. И именно потому ты так опасно прекрасна.

Вода снова качнулась. Селена наклонилась ближе – не до поцелуя, нет, только до той границы, где уже слышно дыхание. От неё пахло вином, розовым маслом и чем-то тёмным, сладким, от чего юг казался ещё более югом.

– Если бы ты не приехала как дочь Гриммарда, – тихо сказала Селена, – а просто вошла бы сюда так, как сейчас сидишь напротив меня, я бы всё равно заметила тебя первой.

Катарина выдержала её взгляд.

– И что бы ты сделала?

– Для начала? – Селена медленно провела кончиками пальцев по её запястью, будто проверяя, дрогнет ли пульс. – Наверное, велела бы всем уйти. Чтобы никто не мешал мне рассматривать тебя спокойно.

Это было сказано легко, почти лениво. Но именно лёгкость делала слова опасными.

Служанка вошла с кувшином вина, поклонилась, поставила его у края купели и тут же исчезла, не поднимая глаз. В этой части замка прислуга давно научилась не замечать того, что замечать ей не велено.

Селена налила в тонкую чашу вино и протянула Катарине.

– Выпей. За то, что ты всё-таки доехала живой. И за то, что мне сегодня не скучно.

Катарина взяла чашу. Их пальцы соприкоснулись. Взгляд Селены изменился едва заметно – потемнел, стал медленнее.

– Ты нравишься мне, – сказала она уже совсем просто. – Не как гостья. И не как выгодная северная кровь для разговоров за столом. Ты сама.

Слова были слишком прямыми, чтобы притворяться, будто их можно понять иначе.

Катарина отпила вино, чувствуя, как оно тёплой линией проходит внутрь.

– А если это неразумно?

– Всё лучшее в моей жизни всегда было неразумно.

Она рассмеялась тихо, почти беззвучно, и откинулась назад, позволяя воде укрыть тело до самой груди.

– Не бойся. Я умею не брать больше, чем мне позволяют.

– А если тебе позволяют мало?

– Тогда я жду. Или добиваюсь.

Катарина невольно усмехнулась.

– Это уже больше похоже на правду.

– Вот. Ты начинаешь меня понимать.

Они просидели в купели дольше, чем Катарина собиралась. Говорили – о дороге, о севере, о том, как в Снежной Лавине переживают зиму, как там режут скот перед первыми большими снегами, как держат крепость, как спят в доспехах, если за стеной слышен варварский рог. Селена слушала неожиданно внимательно. Не как дама, которой любопытна экзотика, а как человек, которому действительно интересно, что скрыто под холодной выучкой другой женщины.

И чем больше слушала, тем явственнее становилось: Катерина ей не просто понравилась внешне. Её тянуло к этой северной твёрдости, к внутренней дисциплине, к редкому сочетанию красоты и опасности. Она не делала резких шагов – не потому что не хотела, а потому что чувствовала: если попробует взять слишком жадно, всё мгновенно захлопнется. В Селене было достаточно похоти, чтобы не лгать себе, и достаточно ума, чтобы уважать чужую границу, если та обозначена без слов.

Когда они наконец вышли из воды, служанки подали тёплые ткани и чистую одежду. Селена сама выбрала для Катарины платье – глубокого тёмно-синего цвета, почти ночного, которое неожиданно хорошо легло на её фигуру, не превращая северянку в южную куклу, а лишь подчёркивая то, что и так было в ней.

– Вот так, – сказала Селена, отступая на шаг и любуясь. – Теперь они все будут смотреть на тебя ещё дольше. А я – злиться на них за это.

– Ты не слишком честна для южанки?

– Нет. Просто достаточно богата, чтобы позволять себе честность тогда, когда она забавляет.

Катарина посмотрела на неё долгим взглядом.

– Я ещё не решила, стоит ли тебе доверять.

Селена подошла почти вплотную, поправила на её плече складку ткани и ответила тихо:

– Не доверяй. Это скучное чувство. Но можешь ко мне привыкнуть.

И в этих словах было больше обещания, чем шутки.

Катарина не стала спорить и с этим. Она уже поняла главное: Селена не опасна в том простом, грубом смысле, в каком опасны мужчины с ножами или лорды с войском. Она опасна иначе – тем, что любит играть близко к чужой коже и смотреть, кто вздрогнет первым. Но пока это оставалось игрой. А игры, если не кормить их лишним значением, обычно рано или поздно сами надоедают.

– Пойдём, – сказала Селена, и теперь в её голосе снова появилась обычная лёгкость. – Покажу тебе, как юг умеет ужинать так, чтобы север потом ещё долго делал вид, что его этим не впечатлить.

– Я и так сделаю вид.

– Я знаю, – ответила Селена с довольной усмешкой. – Потому ты мне и нравишься.

Если хочешь, я теперь так же цельно перепишу следующую часть – уже сам ужин у Ричарда, Лауры и Селены, чтобы она по тону и пластике точно совпадала с этой сценой.

Глава 12. Долгая дорога

Утро в Харистейле не начиналось – его выжимало из ночи с таким трудом, будто сам город не хотел просыпаться и всё же был обязан это делать по приказу, как поднимают с койки раненого солдата, которому ещё рано жить, но уже поздно умирать. Небо над башнями висело низко, тяжело, цвета старого свинца, и в этом небе не было ничего живого: ни светлой жилы, ни просвета, ни даже той бледной надежды, которую иногда оставляет за собой холодный рассвет. На каменных стенах дрожали от ветра флаги, мокрые по нижним краям, усталые, как всё здесь. Вода после ночного дождя стекала с карнизов, билась о плиты, собиралась в желобах, где уже и без того стояла чёрная жижа, перемешанная с золой, грязью и тем вязким городским бытом, который въедается в столицу, если ею слишком долго правит страх. Харистейл пах сырой верёвкой, мокрой шерстью, навозом, старой кровью, кислым пивом, дымом из дешёвых очагов и человеческой покорностью, той самой, что не имеет собственного запаха, но всё равно различается безошибочно.

В тронном зале было холоднее, чем снаружи. Не потому что камень не держал тепла – камень в Харистейле вообще не был создан для тепла. Он держал только форму власти. Высокие колонны уходили вверх в сумрак, как стволы мёртвого леса, гобелены на стенах висели тяжело, неподвижно, и все эти сцены осад, казней, побед и разорённых городов в полутьме выглядели не украшением, а памятью, которой здесь гордились больше, чем следовало бы. Свет свечей и факелов не грел, а только вырезал из темноты лица и плечи, делая живых похожими на тех, кто уже давно изображён на тканях вдоль стен. В таком зале человек либо быстро учился говорить ровно и мало, либо умирал задолго до настоящей смерти.

Генерал Артас Морвин стоял перед троном, не опуская головы ниже положенного, но и не позволяя себе той лишней прямоты, которую при дворе принимают за глупость. Доспехи на нём были чисты, но не новы; дорожная пыль ещё сидела в резьбе на наручах, у края плаща темнела засохшая грязь, а шлем, который он держал под рукой, носил следы дороги и непогоды. Артас выглядел именно так, как и должен выглядеть человек, только что вернувшийся с поручения, в котором не было славы, а были только камень, мёртвые тела и недосказанность, с которой хуже всего входить к королю. Он привык к войне, к виду распоротой плоти, к запаху разложения на полях, где не успели даже собрать павших, к тяжёлой работе после бойни, когда приходится не побеждать, а считать, что у тебя осталось. Но то, что он привёз из замка на побережье, было не победой, не поражением и даже не простым докладом о провале. Это было знание о том, что в одном из каменных гнёзд королевства живёт нечто, не желающее укладываться в обычную военную логику, а такие вещи при дворе всегда раздражают сильнее, чем прямой мятеж.