bannerbannerbanner
Иррувим. Много жизней тому назад
Иррувим. Много жизней тому назад

Полная версия

Иррувим. Много жизней тому назад

текст

0

0
Язык: Русский
Год издания: 2023
Добавлена:
Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля
На страницу:
5 из 7

– Отец… – слабо позвал он и полетел в преисподнюю.

ГЛАВА IV

ТИХОЕ ПРИСТАНИЩЕ

Когда у нас есть достаточно времени, чтобы учуять запах собственной смерти, мы думаем о несказанном, о непрожитом, о непознанном. Быстрый, пусть и преждевременный конец тем лучше, что позволяет нам умереть счастливыми, полными планов и надежд. Умирать же медленно, сокрушаясь, а на это у всякого есть десятки причин, – горько, невыносимо горько. И первым, что ощутил наш протагонист, очнувшись в кромешной тьме, был привкус горечи во рту. Стоя одной ногой в царстве теней, поневоле учишься ценить те ничем не примечательные, скупые на события дни, прелесть которых заключена в возможности простого созерцания. Созерцать течение времени, созерцать свойства чувств, созерцать гармонию природы… Ах, если бы всяк имел часы, отбивающие срок его жизни! Как, должно быть, дорожили бы мы этой способностью – созерцать во всем божественное начало!

Старик лежал с открытыми глазами, боясь шелохнуться. Казалось, каждая клеточка его истерзанного тела молила о смерти. Он перебирал в памяти последние события: ураган, обезумевшая толпа, бурлящие земли, отец… Последнее ему, наверняка, привиделось. Никак не мог отец быть связан с тем ужасом, что обрушился на головы живых. И тем не менее фантом отца задержал его, не позволив спастись. Однако Лойд был жив – взаправду. Ведь призракам не положено испытывать такой телесной боли, какая повергла Лойда. Но где же он?

Глубоко втянув воздух, чтобы испытать свои ребра и дыхательные органы на увечья, он закашлялся. Воздуха там, где он оказался, недоставало, и пах он могильной ямой. Была в этом запахе и примесь чего-то… железного. Следуя ему, Лойд сообразил, что этот запах исходит от него самого: «Ну конечно!» Аккуратно приподнявшись, он нащупал кусок рваной плоти над коленом и корку запекшейся крови. Рана по ощущениям была большой, хотя и не саднила. Он обследовал рукой поверхность, где лежал: неровное каменистое дно. В потемках Лойд не мог оценить глубину и масштабы места, куда угодил. По удушью он определил, что над ним, должно быть, футов сорок-пятьдесят. Однако в таком деле он сведущ не был, да и опытом угождать в места свежих земельных расколов похвалиться не мог.

Исследовав остальное тело на предмет переломов и кровопотерь, Лойд обнаружил большую шишку в области затылка, длинный порез на пояснице, разбитую бровь и пару глубоких ссадин на руках. Содранная кожа по всему туловищу была не в счет. В лохмотьях, бывших поясом, он нашарил спрятанные им впопыхах книжицу и лупу. Последняя, судя по режущим пальцы сколам, повредилась. Зато сам он был жив.

Дивясь собственной удаче и размахивая руками на лад слепому, он попытался встать в полный рост. Тут же его темя уперлось в отвесный уступ. Проведя рукой по стенам ямы, он сделал вывод, что место, куда он провалился, было чем-то вроде подземных пещер. Единственный способ узнать, есть ли у него шанс выбраться наружу тем же путем, который привел его сюда, – раздобыть свет. И в этих условиях оставалось надеяться только на подручные средства. В узких карманах изодранного фрака не было ничего подходящего на роль розжига. Впервые в жизни Лойд пожалел о неприсущей ему страсти к курению. Вредные черты поведения никогда не давались ему, как подобает, а ведь именно они зачастую служат спасительной шлюпкой.

Сильно уповать на то, что в недостатке кислорода и повышенной влажности удастся воспламенить что бы то ни было, равно кривить душой. А даже если и удастся… Если пещера невелика в размерах, дым попросту задушит его за считаные минуты. Тогда Лойд решил наперво освоить местность, пусть и вслепую.

Шаг-другой, еще два. Полы в пещере были чрезмерно ребристыми, не позволяя ускориться. То и дело поскальзываясь и оступаясь, ступни выворачивались под неестественным углом, доставляя сильную боль. Старику приходилось держать равновесие при помощи согнутых колен и широко распахнутых рук. Петляя на разный манер, он сбился со счету шагов и с облегчением отметил, что еще ни разу не сменил направления. Значит, пещера, как минимум, продолговатая. А ежели руки, занесенные над головой, не достают до сводов, значит, по высоте она ничем не уступает среднему человеческому жилищу.

Наскоро исследовав пространство вокруг себя, он нашарил пару камней, на ощупь напоминающих аммониты. На запах – обыкновенные окаменелости, пахнут сырым известняком. О них Лойд только читал: воочию никогда не видел. Как и сейчас. Ныне его зрением служили наторелые в архивном деле пальцы. Может статься, моллюски эти попали сюда в результате осушения подземных рек, которые, к слову, могли до конца и не иссохнуть. Это следовало проверить: «Недалек час, когда жажда – единственное, что будет меня гнести».

Оставив ненадолго идею добыть огонь, Лойд решил еще немного побродить. Сбрасывать со счетов вероятность обнаружения более безопасного пути на поверхность, чем лаз по отвесному обрыву, казалось ему неразумным. Лойд был полон решимости. Старик уже давно не помнил себя столь жизнестойким, несмотря на кровопотери. Всю свою долгую жизнь он отождествлял себя с домашним скотом: был избавлен от необходимости выживать и скрываться от хищников, между тем погибая от рутины. Даже мозоли на его руках имели сугубо церемониальное происхождение. Случаи, где он сумел бы проявить данные ему от природы качества, им же тщательно избегались.

Лойд был убежден: природа скупа на милости. Вместо этого человек, если не воспитать в нем здоровый дух и манеры, предстает перед миром сущим варваром и кровопийцей. А в нем, сколько бы отец ни старался, так и не прижилось семя авантюризма. Теперь же, под нагромождением песков времени, ему случилось встретиться с самим собой. Судьба бросала перчатку не старику – она донимала безумствами того самого маргинального юношу, не взявшего труда взрастить из себя ни доблестного воина, ни верного мужа, ни примерного отца. Словно высшие силы смотрели прямо в глаза тому, кто десятилетиями трусливо скрывался в чужой шкуре. И сейчас тот нерожденный в нем искатель подвигов был единственной надеждой старика на выживание. Боевое крещение свершилось: Лойд ощущал это всем своим воспрявшим телом, всеми фибрами своего существа.

И вот в пещерной пустоте за жизнь боролись двое – старик и тень его прошлого, возымевшая власть над общей волей к жизни. Однако выживание для каждого из них наделено было личной целью: старик мечтал вернуться к ничем не примечательным будням, а тень пошла на поводу у судьбы. Будто всю жизнь она томилась в ожидании своей миссии, как джинн в ржавой лампе, освобожденный зовом безликого господина из потустороннего мира.

Охваченный новыми проникновениями, Лойд в нерешительности топтался на месте. Глаза никак не могли привыкнуть к полному мраку, хотя он уже мог различить смутные очертания собственных рук, водя ими подле носа. Тогда ему в голову пришла мысль испытать пещеру звуком.

– Эй! – еле слышно выдавил он.

Эхо утонуло в безбрежности. Тогда он завопил во всю мощь:

– Э-э-эй!

И снова звуковая волна не ударилась о глухие своды вблизи, как он того ожидал.

Лойду стало очевидно, что местонахождение его приходится на большую – неизвестно, в какой мере, – пещерную галерею, по-видимому, являющуюся частью системы подземных ходов. Последнее соображение выдвинула его бушующая фантазия. А место, куда он упал, возможно, было крайней точкой одного из залов, образовавшегося в результате землетрясения.

Под землей было намного теплее, чем на поверхности. К тому же, с каждым днем по непонятной причине остывающей. Дабы насквозь не сопреть, Лойд выскользнул из фрака и повязал размякшие от влаги рукава поверх камербанда. Тело ныло, оправляясь от шока. Тотчас его взмокшая грудь ощутила на себе слабое движение воздуха. «Ветер!» – встрепенулся Лойд, гадая, что бы это могло значить. Не придумав ничего лучше, кроме как следовать его прохладному шепоту, старик вновь принял канатоходную стойку и поковылял за шлейфом свежего воздуха. С два десятка шагов спустя он потерял равновесие и полетел ничком. Ребра отозвались противным хрустом. Лойд, глотая произвольные слезы, взревел. Силы и терпение с ним прощались. Так бы и лежал он, скуля и жалея себя, если бы не тусклое свечение, которое замасленные глаза его распознали в нескольких ярдах от места своего падения.

Не предпринимая боле попыток подняться на ноги, скиталец стал прокладывать себе путь ползком. Ребристое дно больно впивалось в конечности, стирая кожу в кровь. Не обращая внимания на мучительное жжение, Лойд все полз и полз, жадно впившись взглядом в загадочный источник света. Наконец, глаза смогли разобрать очертания пятнышка света: это было не однородное свечение, а несколько сияющих жилок, собравшихся вместе. И только он вознамерился подняться на ноги, чтобы подойти к ним вплотную, как огонек взорвался на мелкие искры. Те взмыли вверх на разный манер, застав старика врасплох: «Светлячки!»

Потребовалось немало времени, чтобы понять устройство этого волшебства. Поднявшись на ноги и стараясь не упускать из виду летающих существ, Лойд краем глаза поймал место, где их свечение обрывалось. Одна из холодных стен прохода, о которую Лойд схватился, чтобы сохранить равновесие, резко закончилась, открыв его взору невообразимую картину. Это был оазис с собственной экосистемой: в основании его в полной неподвижности застыло мутно-голубое озеро размером с обеденный стол на дюжину персон; по центру возвышалась, соединяя своды с дном озера, колонна из минеральных пород, образуя что-то наподобие песочных часов; а своды… Своды представляли собой купол, украшенный звездным небом. Тысячи светлячков гнездились под ним, низвергая в мрак поток ослепительного лазоревого света неизвестных верхнему миру оттенков. Это невероятное природное явление, подобно живой волне, то стекало вниз по куполу, то вновь взбиралось к самому гребню, проливая свет на разные уголки грота и придавая пространству какую-то совершенно сверхъестественную суть.

Белый шум, источаемый сказочной подземной цивилизацией, до такой степени очаровал Лойда, что тот застал себя по пояс стоящим в молочных водах озера. На лице его читалось блаженство, словно омовение это было священным обрядом исцеления. Влага приятно лизала его свежие раны, унимая боль, и Лойд, мягко задержав дыхание, исчез под водой.


Спустя несколько часов нашего героя, забывшегося праведным сном подле природного алтаря, разбудил стремительный толчок из-под земли. Пока к нему возвращалась способность соображать, подземный импульс завладел стенами, породив оглушительный грохот. Звук напоминал свирепые раскаты грома. Звездное небо из светлячков тотчас рассеялось, точно на раскаленные угольки опрокинули ушат воды, и подземелье вновь поглотила непроглядная тьма. Старик вскочил на ноги и в последний момент успел увернуться от падения сталактита – острого и крупного, как зуб древнего ящера. Следом за ним со сводов пещеры одна за другой посыпались каменные глыбы, а за ними и сам купол издал пронзительный треск и стал обваливаться в сопровождении дождя из искр. В тот же миг Лойд, уже не помня себя, карабкался по наклонному боковому коридору, который заприметил, любуясь игрой света при входе сюда.

Подземная буря продолжалась около часа. Все это время старик ощупью продирался сквозь извилистые каменные туннели. То тут, то там он налетал на глухие стены, поскальзывался и падал на крутых спусках, карабкался по горной осыпи вверх и сквозь узкие прощелины. Наконец, пещерная лихорадка поутихла, и он смог остановиться и перевести дух. Чтобы хоть немного утешить вырывающееся из груди сердце, беглец согнулся вдвое и медленно сполз на сырой пол. Брюки тут же пропитались ледяной влагой: своим положением он перекрыл путь меленькому водотоку.

– Самое время! – возрадовался удачной компании старик и зачерпнул прохладной воды в ладонь. – Откуда ты взялся?

Внимательно прислушавшись к шуму ручья, Лойд пополз по направлению течения. Поворот, еще поворот. Коридор начал сужаться; макушка застряла в проеме. Зато источник свободно вырвался наружу, и стало слышно, как водный каскад, пролетев футов восемь, ударился о каменную твердь. Держаться ближе к воде – вот что показалось Лойду самым верным в теперешних условиях. Даже если на поверхность путь ему заказан, вода, пусть ненадолго, но продлит его существование.

Внутренний компас убеждал Лойда не терять веру. И все же натиск мрачных опасений, говорящих с ним голосом памяти, подрывал надежды на чудо. Что, если дикая пещера – лишь начало пути к чему-то поистине губительному? Что, если боги так проверяют его на прочность? Что, если согласиться умереть сейчас, в этом природном склепе, – самое разумное решение?

Лойд не боялся смерти. Это он отчетливо понимал. Он боялся не оправдать ожиданий – своих собственных, если умрет бесславно; отцовских, если умрет на полпути к выживанию; и божьих, если вместе с ним в небытие канет весь людской род. Что хуже? «Что из всего хуже?» – отозвался хор прошлых ошибок, алчущих реванша.

Попытки протиснуться через узкий проем не увенчались успехом, зато поубавили прыти. Дорога вспять толка не сулила. Да и к месту, с которого началось его подземное шествие, уже было не подобраться: завал, скорее всего, перегородил к нему проход. Оставалось только понемногу, остерегаясь очередного обвала, кромсать каменную арку до нужных размеров. Чем старик и занялся, нашарив неподалеку камень с острым краем. Спустя добрых часа два ему удалось проделать надлежащее отверстие для головы, но недостаточное для того, чтобы вылезти целиком.

Потрудившись вдвое больше прежнего с несколькими роздыхами, Лойд, однако же, добился своего: лаз был готов. Теперь предстояло выяснить, с какой высоты придется прыгать. Наполовину высунувшись наружу и прихватив с собой горстку щебня, герой наш весь обратился в слух и пустил медленную каменную струйку сквозь пальцы. В сравнении с водой, щебень достиг дна куда быстрее. Рискнуть стоило! Вытянуться в полный рост и подготовиться к точному прыжку возможности не представлялось. Вместо этого пришлось ужом протискиваться вплотную к краям отверстия, цепляясь за скользкие выступы, дабы не сорваться в неурочный момент. И дело ладилось до тех самых пор, пока острая боль от соприкосновения с зазубриной не пронзила рваное колено. Лойд взвыл не своим голосом и импульсивно дернулся. Одного неверного движения стало достаточно, чтобы план сорвался: на кратком выдохе он вымахнул из своего укрытия, перевернулся в воздухе и плашмя полетел вниз.

Боль от падения, по-видимому, помутила сознание, потому как опомнился Лойд в компании порхающего подле его лица мерцающего создания. Создание не было похоже на светлячка: оно было несколько больше и излучало необычайно глубокое зеленое свечение. Старик зачерпнул воздуха над собой, и мерцающий огонек стремглав понесся прочь. Едва овладев собственной шеей, Лойд перевел взгляд на то место, куда ускользнуло создание, и беззвучный вопль застрял у него в горле. Теперь трепещущий огонек покоился на ладони хорошо знакомого Лойду господина, придавая и без того бледному лицу поистине зловещий облик.

Человек в траурном макинтоше – не то зрительная галлюцинация, не то воистину пришелец, неотступно следующий за своей жертвой, куда бы та ни шла, – лениво направился к парализованному страхом старику. Не выпуская из ладони мистический фитилек, он приблизился вплотную к лежащему телу и изучающе, сродни врачевателю, склонился над ним. Затем произошло нечто непостижимое. Не издавая ни звука, господин легким движением руки разместил светило над грудью Лойда, проворно освободил его туловище от одежд и когтистыми пальцами принялся выцарапывать на коже причудливые символы.

Старик плохо понимал происходящее. Ни боли, ни ужаса он уже не ощущал – только слабость и нарастающую тошноту. Получеловек, колдующий над ним в мерцании зеленого света, теперь не пугал своим внезапным присутствием. Веки налились свинцом, конечности обмякли, и рассудок тихо покинул Лойда.


***

Говорят, трудности закаляют характер. Не говорят только, как отличить трудности от естественных свойств жизни. То, что до сих пор выпадало на долю Лойда, нельзя было назвать трудностями в сравнении с тем, что довелось ему пережить за последнюю неделю. И, тем не менее, исчезновение отца, смерть матери, отъезд сестры, потерю единственной любимой в далекой молодости Лойд переживал болезненно и неизменно считал непреходящими трудностями, неизбывным горем. Теперь же он понимал, что вся его жизнь была естественным ходом событий. Близкие уходят, и это касается всех – частностей в таком деле не существует. А то, что единит всех, не может быть трудностью – это и есть подлинное обличье жизни.

Тьма, поприветствовавшая очередное его пробуждение после падения в беспамятство, стала менее насыщенной. Глаза попривыкли к отсутствию солнечного света, герой наш понемногу превращался в жителя пещер.

Что делает пробуждение столь безрадостным с годами? Неприятность вновь и вновь проснуться собой – стареющим существом с множащимися болезнями и разочарованиями? Кто знает… Быть может, самые счастливые пробуждения выпадают на долю людей, страдающих от болезней памяти. Когда не помнишь себя и мир, в котором жил вчера, поводов пробуждаться в меланхолии, думается, куда меньше.

Вот и Лойд, вскоре пробудившись, обнаружил некий прилив сил. Словно и не было долгого мытарства по душным подземным лабиринтам, изнуряющих попыток преодолеть каменные затворы, разрывающих плоть спусков и падений. Единственное, что смутно припомнилось ему, – кувырок в воздухе и игра зеленого света. Далекого и теплого, как материнские объятия.

Замерзшими руками Лойд ощупал свое тело и, мягко раскачиваясь, уселся, все еще дивясь собственной жизнеспособности. Какое-то дотоле безвестное чувство овладело им: он будто знал отныне, зачем выжил и кого благодарить за свое спасение. Боги, кем бы они ни были, проявили к старику милость, и покуда он жив, пусть даже из их алчных умыслов, если он еще способен слышать шепот вод, стон земли и завывание ветра, то пусть хоть к черту в пасть его отправят – он готов заплатить и такую цену за еще одно и, быть может, единственное счастливое пробуждение за последние две трети своей жизни.

Теперь Лойд не только ощущал пещеру своей плотью, но и смог объять взглядом все то, что раньше представляло опасность, скрываясь от света. Место, куда он упал, было пологим, как каменный причал. Ручеек, проложивший ему дорогу в новые глубины подземелья, безмятежно вливался в темное зеркало пещерного водоема. С купола высоких сводов свисали известняковые натеки высотой с двухэтажную резиденцию – белые и пышные, как юбки молодой незамужней дамы.

Природа лишила подземные храмы света, взамен одарив их небывалым величием и защитив от животного грабительства. Все это великолепие принадлежало одной паре глаз, и они, как никогда раньше, жадно цеплялись за каждую частность, каждую подробность девственной истории.

Несколько часов минуло, прежде чем Лойд способился сыскать в глубинах грота неприметный лаз, ведущий в очередное логово тьмы. Сколько времени он здесь пробыл, который сейчас час и есть ли выход из пещеры, Лойд не ведал. Его сразил нечеловеческий голод, и инстинкт подсказывал отправляться на поиски пищи, даже если ради этого придется спуститься к самому ядру земли.

От одежд остались жалкие лохмотья, липкая сырца которых раздражала кожу. Перед тем как ступить на порог еще незнакомых подземных коридоров, он оборвал рукава рубахи, обвязав ими ноющее колено, выполоскал насквозь грязный фрак в воде, не отжимая, дабы потом воспользоваться его влагой на случай жажды, и наскоро умылся. Убогой провизии едва бы хватило на половину дня ходу. Башмаки прохудились, обнажив размякшие ступни. Вид собственной запекшейся крови унизительно пьянил голодное естество.

Набираясь храбрости, путник выжидательно замялся у тесного прохода меж двумя соседствующими кряжами. Поначалу, делая обход в поисках проема, Лойд не приметил их тесное соседство: стена казалась цельной. Потом же, пообвыкнув к полумраку и подключив к поиску руки, он принялся ощупывать стены на предмет скрытых от глаз ходов. Этот план и подарил ему новую надежду на выживание: казавшаяся прежде цельной стена оказалась двумя соприкасающимися друг с другом отвесными монолитами ярдов в восемь высотой. Между ними был зазор размером с теленка, уходивший вниз, к земным глубинам. Там-то Лойд и надеялся сыскать себе если не спасение, то пусть бы и поживы в виде растений или летучих мышей.

Человеку ничего не стоит облачиться в животное, в особенности когда рядом нет себе подобного, взирающего с высот нравственности. Лойд хорошо это знал, потому как жизнь свою он провел в полном одиночестве. Вот и сейчас прогноз поживиться сырым мясом летающего монстра лично для него не предвещал ничего противоестественного, хотя любой другой достопочтенный господин и предпочел бы издохнуть от голода, сохранив при этом лицо человека светского, наделенного культурными предрассудками и неспособного на столь вопиющее дикарство.

Проем и первая дюжина неуверенных шагов дались без особо труда. Затем левая нога увязла в липкой грязи: «Земля!» Лойду было непривычно ступать по почве. За несколько дней – как ему показалось – он свыкся с неуемным цоканьем толстой подошвы по каменистому дну. Теперь же идти стало свободнее, земля избавила его от необходимости маневрировать конечностями в страхе поскользнуться. Зато дышать стало намного сложнее…

Место напоминало подземный окоп, только что оправившийся от внешней пальбы. Запах оседал мерзким послевкусием во рту, и Лойду подумалось, что так, должно быть, пахнет мертвая, неплодородная почва, отдающая последние свои проклятья белому свету, когда-то служившему ей добрым пристанищем. Никакие растения и живность не повстречались ему, пока, сгорбившись, прокладывал он себе путь в душном мраке. Не сбавляя темпа и сохраняя твердость духа, Лойд миновал с милю пути и с десяток виражей, то кренящихся вглубь земли, то устремляющих его наизволок10. В какой-то момент, остановившись перевести дыхание и смочить фрачной влагой иссохшее горло, он услышал сквозь наслоение горных пород нечто похожее на топот над головой.

– Либо я прямо под землей, либо там есть еще один тоннель, – задумчиво пролепетал он, ощупывая руками низкий свод, и испугался собственного голоса, заметно охрипшего от недостатка кислорода.

Прикинув, скольких трудов ему будет стоить выдалбливание дыры в потолке, он решил искать естественный выход на верхние этажи. Но прежде, дабы не терять времени даром на блуждания кругами – если существовал риск, что он угодил в лабиринт, – Лойд принялся голыми руками рыть яму под ногами. В случае попадания в это же место он оступится о препятствие, что станет верным свидетельством о возвращении к начальной точке пути.

Работа спорилась, а топот над потолком все не утихал. По окончании земляных работ Лойд был полон уверенности, что пещерный проход пролегал прямо под оживленным пастбищем. Коли так, то на поверхности сейчас стоял день.

И кто скажет наверняка, нашел бы старик иной повод для надежды, если бы не топот загадочной природы, служащий ему компасом на этом беспростветном пути?


***

Спустя час, а то и два тщетных блужданий и ни одного попадания в начальную точку пути, Лойд, обессилев, повалился наземь. Звуки, доносящиеся сверху, все не умолкали, в какой-то момент и вовсе слившись в единый пульсирующий гул. Голод и дефицит воздуха делали свое дело: у старика начались редкие, но яркие галлюцинации, а сил, чтобы двигаться дальше и обдумывать план действий, совсем не осталось. Он уже серьезно сомневался в том, что топот сверху – не плод его угасающего сознания. А теперь, превратившись в неумолчный шум, тот, взамен утешения, завещал старику страх. Если наверху и вправду земля, то, должно быть, она объята яростным гневом стихий, и тогда выбираться наружу стало бы роковой ошибкой.

Распластавшись на холодной сырой глине, Лойд силился сохранить последки сознания. Голодные колики лихо скрутили все тело, так что боли от недавних ран ему более не досаждали. Правду говорят: пред плотской немощью уступает всякая, хоть и бездонная душевная мука.

Истомленный собственной волей к жизни, лишенный всяких человеческих смыслов и притязаний, герой наш, минуя предсмертную агонию, смиренно чах. Та скромная задорная искорка его ненасытной души, что еще пару часов назад ухватилась за величайшую милость спасения, грозилась вот-вот покинуть тело, теперь безразличное к свободе. В пустой от мыслей голове блуждали видения – красочные, как иллюзии душевнобольного. Вот мать тянет руку к его юношескому лицу, усыпанному веснушками, и смеется, смеется… А вот она же, полулежа в кресле-качалке, укрытая пестрой шалью, надтреснутым болезнью голоском щебечет песню о нерожденных детях. Песню, услышанную ею в далеком детстве от матери и запечатлевшуюся в памяти как упрек всему мирскому несовершенству. И Лойд, в унисон видению, затянул:


Ждала-а младенца мать

Стели-ила колыбель

На страницу:
5 из 7