Жизнь, смерть. И баллончик краски

Никогда, ни в каком сонном бреду, мужчина не мог представить себе такое: он битый час пялится в потолок, рассматривая трещины на штукатурке, и, вот тебе на, находит это интересным. Странная, все-таки, штука циркулирует по его венам

И впрямь, что внутри этой капельницы? Он мало понимает в таких вещах, но разве болеутоляющее или какие-нибудь витамины превращают мозг человека в вату? Вряд ли.

Но даже если в башку напихали ваты, не плевать ли ему? После месяцев ночных кошмаров у него язык не поворачивается назвать эту пустоту, в которой парят мысли о трещинах на потолке, неприятной. Слишком сладостна эта тишина, это спокойствие Эта мысль что он способен лежать в полусне в месте, где в последний раз видел живыми самых дорогих его сердцу людей, и не смотреть на потоки крови, что расплываются по стенам.

Воспоминание всколыхнуло что-то в его душе, однако не причинило боли. Да, препарат явно мощный. И, хотя мужчина понимает, что Оля материла бы его за это последними словами, он решает: надо уходить. Надо встать, выписаться отсюда, поговорить с ментами о пацане, которого нашел на крыше, вернуться в квартиру А там он уже найдет способ завершить начатое. Только уже без крыш. Одного раза хватило.

«Вы же простили меня, девочки?» — спрашивает он у трещин на потолке. И они ему, по-видимому, отвечают, потому что на лице мужчины мелькает улыбка, — «Я знал. Не переживайте. Мы скоро с вами увидимся»

Стараясь не делать резких движений, мужчина поднимает руку, в которую воткнута игла капельницы. Как больно было какие-то сутки назад, когда он, чудом не падая, поднимался на крышу пятиэтажки! Болела не нога, не голова – болела сама его сущность. Теперь же он может общаться с Олей и со Светой, не чувствуя, как его рвет напополам клещами. Чудесная капельница! И как же хреново будет потом, без нее.

Ему надоело рассматривать потолок и веки сами собой опустились. Он не должен быть здесь. Его место – там, с женой и дочерью, где бы ни было это «там». Ведь его простили! Вчера они пришли к нему впервые за два месяца, а значит, он прощен! Нужно только встать и

Но сами мысли о том, чтобы встать, кажутся неподъемными.

«Может судьба, все же, сжалится? Позволит уйти, не вставая?»

Взгляд выцветших глаз снова направлен вверх – к капельнице. Что должно быть налито в ней, чтобы он сегодня же встретился со своей семьей? А вдруг это не обязательно? Вдруг разницы и нет?

Арсению вдруг вспомнился кадр из фильма: больной лежит под капельницей, к нему подходит «благодетель» со шприцом в руке Пустым шприцом. И медленно протыкает небольшую дырочку в прозрачной трубке.

«Пузырек воздуха» — догадывается мужчина, — Нужен всего лишь пузырек воздуха!»

А если просто прокусить трубку?

Перед Арсением тут же встает картина: в его палату заходит доктор и видит, как он жует трубку капельницы. В следующем кадре, мужчина уже не лежит на кровати. Он привязан к ней, как особо буйный.

«Должен быть способ» — напряженно думает мужчина, — «Обязан быть»

— Здравствуйте?

От неожиданности, он вздрагивает. Рассматривая трубку капельницы и размышляя о не самых радужных вещах, мужчина и думать забыл про дверь в палату, из-за которой теперь выглядывает медсестра.

— Здравствуйте, — отвечает он, еле выдавив из себя приветствие. Подумать только, какое-то время назад он вопил, как резаный!

— Не будете против, если я поговорю с вами?

Разговаривать – последнее, что он желает делать. Однако же, может предугадать тему разговора, а потому понимает, что откладывать ее бессмысленно.

Только вот сил разговаривать по-прежнему, нет.

— Говорите.

— Прекрасно.

Девушка берет стул и садится у изголовья кровати. На вид ей – лет двадцать, не больше, но вид настолько собранный, что мужчине ясно: парой слов он не отделается.

— Давайте вы, для начала, все-таки скажете, как вас зовут? — медсестра пытается выдавить на лице улыбку, — А то вас прервали некоторые обстоятельства.

Мужчина снова закрывает глаза. Он хотел тишины, пожизненной тишины, для того и пришел на крышу. Похоже, считать, что жизнь обошлась с ним милостиво, подсунув его под капельницу, было преждевременно. Он на привязи, ему не сбежать.

— Арсений, — хрипит мужчина. Все-таки, вопли взяли свое, — Арсений Шумилов.

— Отчество?

— Константинович.

— Вы же знаете, что дела у вас так себе, да?

Глаза мужчины невольно приоткрываются. Не то, чтобы его волновали болячки, хоть у него их и много, просто медсестра даже не попыталась аккуратно начать разговор. Может, все настолько «так себе», что его желание «уйти, не вставая» исполнится?

— Недовес на грани дистрофии, обезвоживание, общее истощение. А уж что с вашей ногой, я вообще молчу.

Арсений невольно вздергивает брови. Естественно, он знал обо всем этом, а если и не знал – догадывался. Но неужели молодая медсестра настолько молодая, чтобы не понять, глядя на него, одной простой вещи: ему уже два месяца как плевать?

— Я вас понял, — хрипит мужчина, — Это все?

Этого мало, чтобы уйти. Значит, сначала нужно уйти отсюда.

— Пока все, — кивает девушка, — У вас взяли кровь на анализ. Нужно будет еще сдать мочу и...

Полные тоски глаза Арсения заставили сердце медсестры сжаться. Но их проникновенный взгляд она истолковала по-своему.

— Быстро можно только убить – не вылечить, — нахмурилась девушка, — Чуть больше терпения.

Наступило молчание. Медсестра что-то старательно пишет в своем блокноте, стараясь не замечать, что взгляд мужчины все больше пустеет.

— Как там мальчик?

Девушка перестала водить ручкой по бумаге и пристально посмотрела в голубые глаза. Она не смогла заметить, что этот вопрос застал врасплох не только ее. Арсений был уверен, что и думать забыл о мальчишке.

— Мальчик? Мальчик, он, знаете

Стараясь скрыть волнение, она стиснула пальцами ручку. До состояния, когда обычно слышится треск.

— Можно считать, что он в порядке. Очнулся, уже встает, разговаривает.

Даже выцветшими, выплаканными глазами Арсений не мог не заметить: что-то в поведении медсестры не так.

— Но вы не считаете, что он в порядке, да? — хрипит он.

Блокнот громко захлопывается. Теперь мужчина ожидает, что девушка сорвется на крик или просто на резкое слово, но ее голос, напротив, становится только тише.

— Не только я, Арсений Константинович. Все, кто заходит к нему в палату. Но показатели у него в норме!

Арсений не задает следующий вопрос - надеется, что и так услышит ответ. И слышит его.

— Я вам соврала. Ненамеренно случайно. Мальчик может разговаривать, но не разговаривает.

В палате повисает тишина. Потому, что Арсения тоже можно отнести к тем, кто может говорить, но не разговаривает, и из-за медсестры, которая все равно ждет от него ответа.

Но ждет зря. Потому что мужчина понятия не имеет, что сказать.

— Мы не просто так зовем его «мальчиком», — продолжает девушка, — Мы не знаем его имени. В подразделении по делам несовершеннолетних он не числится, данных о его ДНК в базе нет, установление личности ведется А он сам – молчком.

— Вы же сказали что он разговаривает?

— Да! — кивает медсестра, — Разговаривает. Сказал одну фразу – и замолчал. Теперь ни слова не можем выудить.

В ответ на это девушка слышит тишину. Арсений отвел взгляд к потолку.

— Не скажете кем вы ему приходитесь?

— Никем.

— То есть?

— То есть, никем. Случайный человек. Оказался рядом.

Медсестра раздраженно поджимает губы, однако открывает блокнот и старательно записывает.

— Где вы оказались рядом, Арсений Константинович?

В ответ мужчина снова прикрывает глаза. Умом он понимает: в этой палате звучат действительно важные вопросы, но боже мой! Где найти силы, чтобы на них ответить?

— Вы поймите, это не допрос, — терпеливо объясняет девушка, — Это перечень вопросов, которые мы задаем всем.

— На крыше. Я нашел его на крыше.

Каким будет следующий вопрос, догадаться не сложно, не каждый пациент шастает по крышам в пять часов утра! А объяснять, что он там делал, Арсению не хочется ни девушке, ни полиции. Но кто бы оставил ему выбор?

— Вы знаете, что он там делал? — слышит мужчина. И он вынужден признать: этот вопрос он не предугадал. Более того...

Он ведь действительно не имеет понятия, что мальчишка делал на крыше!

— Не знаю.

— Не знаете?

— Нет, не знаю. Я не вру вам, — Арсений еще раз вздыхает и держится за горло. Глотание тоже причиняет боль, — Мальчика я увидел уже чуть не упавшего, державшегося за какую-то железку, которая торчала из стены.

— Кошмар

— Я вернул его на крышу, укутал в пальто и принес сюда. Больше мне вам сказать нечего и, я прошу вас...

Арсений снова перевел взгляд в потолок.

— Давайте закончим этот разговор? Мне сейчас ну тяжеловато говорить.

Тонкие женские пальцы стиснули ручку. Девушка посмотрела ему в глаза – глубоко, почти в самую душу, и, по-видимому, хотела что-то сказать. Но произнесла только:

— Да. Конечно. Закончим.

И поднялась со стула. Затем легким жестом поправила халат и, кивнув на прощание, пошла к двери. Арсений не проводил ее взглядом. Единственное, чего он сейчас желал – уснуть. Замечательно, если навсегда.

А потому он вдвойне удивился, когда, ни с того, ни с сего, спросил у спины медсестры:

— Что он сказал?

— М-м?

— Вы говорили, — болезненно сглотнул Арсений, — Про какую-то фразу: одну, которую он произнес. Что он сказал?

— Верите, нет, — проговорила она, — Изначально я шла сюда именно для того, чтобы передать вам эту фразу. Но сейчас я подумала Знаете, я бы назвала ее потом, как вы чуть-чуть придете в себя.

— Почему?

— Вы можете перенапрячься, захотеть встать. А вставать вам нельзя, уж теперь я убедилась.

Арсения одолело странное чувство. Вряд ли он сейчас способен любопытствовать, скорее это было подсознательное желание найти то, что от него спрятали. Что-то, очевидно, важное, необходимое для того, чтобы поскорее уйти отсюда.

— Послушайте — Арсений закашлялся. Кашлем курильщика, хотя не брал в рот ни одной сигареты, вот уже двадцать лет.

— Помолчите лучше. Говорить вам явно вредно.

Но мужчина не замолчал.

— Вы говорите, что я могу перенапрячься. Но поймите, я уже напрягся, когда узнал, что от меня что-то скрывают. Да и...

На этот раз, он не закашлялся. Просто замолчал.

— Посмотрите на меня, — голос снова стал хриплым, — Сами же сказали, что дела мои плохи. Разве может быть хуже?

— Не знаю. И не очень-то хочу проверять.

Девушка развернулась и положила пальцы на дверную ручку.

— Простите, что рассказала о мальчике, — бросила она через плечо, — Вам это сейчас явно не на пользу, могла бы и сразу понять. Простите.

— Да скажите вы мне уже, что за фраза! — практически закричал мужчина. Хрипота сделала громкий голос надрывным, — Неужели вы думаете, что сделаете хуже?

Медсестра застыла, у самой двери. Взгляд мужчины скользнул чуть ниже ее тонкого лица и тот увидел, как на белом халате девушки блеснул именной бейдж.

— Дело-то, наверняка, не во мне, — продолжил Арсений, уже куда тише, — Ну, согласитесь, Ирина, вы думаете, как помочь мальчику, найти его родных? Так и зачем же жалеть меня, когда нужно спасать ребенка?

Чуть повернув голову, девушка нерешительно провела пальцами по дверной ручке. Затем нажала на нее и приоткрыла дверь, намереваясь уйти. Но Арсений уже успел понять, по одному только повороту головы: его слова про ребенка стали решающими.

Медсестра оглянулась:

— Он сказал, что хочет вас видеть.

Глава 3

— Ну, осторожнее, — сдержанно выдает женщина, — Тише, вы! Вам точно можно к ребенку?

— Мне так сказали, что можно.

Когда этот странный мужчина шел за ней по коридорам первого этажа и полными ужаса глазами разглядывал свежевыкрашенные стены, она ограничилась настороженным взглядом. Но когда он, съежившийся и напуганный, вдруг обогнал ее и едва не влетел в инвалидную коляску (благо, пустую), она, на всякий случай, решила уточнить:

— С вами все в порядке?

«Несется как на пожар... А говорили, не его ребенок!»

— Д-да, все нормально, — отвечает он и пытается улыбнуться. Самой странной улыбкой, которую женщина видела. Обычно такие сооружает патологоанатом.

А у Арсения и вправду все нормально. Капельница вдохнула в него чуточку сил, позволила шевелить ногами, пусть и на костылях, даже дала вспомнить, какие мышцы лица надо напрягать, чтобы улыбнуться. Одно она ему не позволила – забыть, где он находится.

Здесь он спал, когда валился от бессонницы, здесь он впихивал в себя еду, чтобы не умереть с голоду. Здесь к нему, избегая взгляда посеревших от слез глаз, вышел из реанимационной врач. Чтобы уничтожить своим: «Примите мои соболезнования»

И здесь Арсений бродил, шарахаясь от окровавленных стен, в своих ночных кошмарах.

Регистратуру, где никогда не бывает до стерильного чисто, а потому она «не такая больничная», он еще смог вынести. Но чем дальше, чем насыщеннее запах хлорки...

«О чем они вообще думают – пускать такого к ребенку?» – проносится в голове старшей медсестры, пока она, взяв мужчину за плечи, направляет его в нужный поворот по коридору.

«Оставить его одного, с подростком... Кошмар! Ну, Иришка, за такие эксперименты я тебе устрою!»

Они сворачивают за угол и... Арсений столбенеет.

— «Не туда. Боже, только не туда. Не этот коридор...»

— Арсений Константинович?

Мужчина замирает в ступоре, не в силах сдвинуться ни на шаг. В конце этого коридора – реанимационная.

— С вами точно все в порядке?

«Я же не дойду. Рухну – и не встану»

Прямо напротив двери, откуда вышел доктор, после слов которого Арсений впервые в жизни потерял сознание, стоит скамья – та, на которой он переживал свои самые долгие в жизни минуты – и мужчина, замерев в десяти метрах от пластиковой седушки, не смеет приблизиться к ней ни на шаг.

— Арсений?!

— А?

— Вы бы не ходили к мальчику, пока...

«Не вернете на место съехавшую черепицу!»

— Не придете в себя. Может, присядете?

Нет! — наотрез отказывается мужчина. Так громко, что и сам вздрагивает.

Еще там, в его палате, Арсения охватило странное беспокойство. Странное потому, что мысли мужчины впервые занял кто-то, помимо погибших, а за два месяца он уже успел изрядно от этого отвыкнуть. Образ тощего, вихрастого мальчишки, лица которого Арсений не мог припомнить, как ни старался, всплыл не в голове, а на руках, точнее – на пальцах, на ладонях. Вес тела, который совсем не почувствовался, почему-то шершавая толстовка и... жизнь. В теле, укутанном в пальто мужчины, билось сердце.

Вопреки всему – ледяному ветру, глупому, ребяческому поступку – оно билось. И бьется до сих пор из-за него, из-за Арсения, который вовремя оказался рядом.

Если он сейчас не придет к мальчишке, это будет равняться убийству. Ясно, как день, что ребенок делал на крыше, пусть Арсений и не рассказал об этом медсестре. От счастья на крышу не ходят, в пять утра – точно. Что если парень решил поговорить с товарищем по несчастью?

Что, если Арсений ему сейчас нужен? Разве можно при таком раскладе просто усесться на скамейку?

Мужчина переводит взгляд на медсестру, и видит, как та отступила на шаг, напуганная.

— Извините, — нервно сглотнув, он встречается с ней взглядом — Я здесь... У меня семья здесь... после аварии...

Мысли о мальчике тут же расплываются, рассеиваются в тумане. Уничтожающее безвозвратностью слово встает поперек горла, напрочь перекрыв кислород.

Больничный коридор немедленно расплывается, ненастоящий, и раскидывается по сторонам широким шоссе.

Чудовищный шум в ушах. Черный дым. И кровь, конечно, кровь. На каштановых прядях.

По коридору разносится глухой стук – один из костылей упал на пол.

— Тихо, тихо! О Господи, Арсений! Смотрите на меня, на меня смотрите, слышите?!

Он слышит. И, чудом не скользнув на пол, стоит – белый, как его спасительница-стена.

— Дышите! Давайте, со мной: вдох-выдох, вдох-выдох!

Не сказать, что пропитанный хлоркой воздух коридора пошел ему на пользу, но после пары вдохов и выдохов мужчине удается убрать руку с опоры, снова вцепиться в костыль. И даже получается остаться на месте, когда женщина пытается подвести его к одному из стульев в коридоре.

— Н-нет, нет. Пойдемте лучше к мальчику.

У медсестры вытягивается лицо.

— Вы себя вообще видели? Сядьте на стул, отдышитесь, а потом я вас провожу!

— Я уже в норме. Пожалуйста, отведите меня...

— Шумилов!

Арсений вздрагивает, округлив глаза. И женщина, наблюдая за его реакцией из-под черной, крашеной челки, произносит:

— Я вас, кажется, уже здесь наблюдала, да? Весь сентябрь слушала, как в больнице говорили о каком-то «постояльце», который за час до открытия уже у окон, а вечером его дежурная медсестра до двери провожает. Лично не видела, зато наслушалась достаточно... И тут вы про аварию говорите...

Она снова берет мужчину за плечи и смотрит прямиком в глаза.

— Вы же не хотите навредить мальчику? Представьте, что будет, если в обморок упадете, прямо перед ним?

Арсений смотрит в глаза цвета неба над Новоалтайском и улыбается. Вымучено, устало. Но уже не улыбкой трупа.

— На вас когда-нибудь плескали кислотой? – и, не дожидаясь, пока в глазах напротив покажется замешательство, добавляет: — Я здесь по горло в кислоте.

Медсестра отпускает его плечи и всматривается в лицо. Недолго, ведь даже ей, стреляной птице, трудновато выдержать взгляд побывавшего в аду.

– Пожалуйста. Дайте мне сделать, что нужно, и навсегда уйти отсюда. Хотите, пойдем мимо реанимационной, мимо скамьи, как угодно. Только, пожалуйста, быстрее.

Медсестра вновь поднимает глаза. Смотрит устало, но понимающе. И вздыхает:

– Нам не нужно туда. Палата мальчика – через две двери.

* * *

Первое, что видит Арсений, когда женщина открывает дверь в палату – груда барахла в углу. Сломанная кровать без ножек и пара инвалидных колясок, увенчанные сверху кипой одеял, не очень-то чистых.

Не понимая и, видимо, выражая взглядом недовольство, он оборачивается к сестре. А та, слегка смущенная, комментирует:

– Если б что-то от меня зависело... В соседней палате проблемы с проводкой, оттуда всех переместили на второй, а его не успели еще, сюда заселили. Завтра в четырехместную отвезем, пусть пока наслаждается одиночеством. Здесь это явление редкое. Вон, – она указала на окно толстым, коротким пальцем, – Даже решетки нет, у единственного на этаже. Терпеть не могу решетки эти...

В эту секунду Арсений перестает ее слышать. Все его внимание приковано к кровати, где на фоне белых простыни и одеяла он замечает уже знакомую копну волос. Разумеется, не причесанных.

Укутали мальчишку будь здоров – только и видно, что колтун на голове. Оно и правильно, после переохлаждения и забегов по крышам – спать, спать и спать. Лампу на потолке бы еще погасить

— А свет почему горит? — спрашивает мужчина, понизив голос.

— Пасмурно, — отвечает медсестра, и не думая говорить тише, — Темно без света.

— Но ведь он — Арсений, не понимая, машет рукой в сторону спящего мальчишки и встречается с ним взглядом.

— Думали, спит? — медсестра улыбается, — Ага, как бы не так. Он, вон, неугомонный.

Снова Арсений ее не слышит. Глядя в мальчишьи глаза, выражающие спокойствие, он видит другой взгляд, полный животного ужаса. Все, как на ладони: пережитый кошмар, боль, паника. И, наконец, вопль – да, именно вопль - облегчения.

Но то было сегодня утром, а сейчас его глаза пусты. Не совсем, (пустые бы не смотрели на него так пристально), но кажутся таковыми, потому что глядят отстраненно. И в них – ни капли сонливости.

Похоже, пацан ждал их прихода.

— Здравствуйте, — долетает до Арсения откуда-то из-под одеяла — так тихо, будто оно весит тонну.

— Здравствуй, — отзывается он эхом.

Гляделки мужчины и мальчишки длятся мгновенье, другое - и Арсений проигрывает. Бросает взгляд ниже – туда, где под одеялом прячутся мальчишьи руки. Одеяла он не видит, перед ним - длинные пальцы, изрезанные и кровоточащие. Окрашивающие серое пальто красным.

«Что же, все-таки, с ладонями-то?» — думает он.

Мальчишка будто услышал его - одеяло приходит в движение. Наружу выныривают руки – тонкие, как два прута, но целые, и запястья, на совесть обмотанные бинтом. Кое-где покрасневшим и довольно устрашающим, на фоне белого пододеяльника.

Представлять, что под бинтом, мужчина не хочет. Ему и не надо – все стоит перед глазами. Интересно, можно ли понять по лицу, в каком он пребывает шоке?

— Вот — начинает медсестра, которая поняла, что ей придется прерывать затянувшееся молчание, — Это – Арсений Константинович. Ты его хотел видеть.

Тишина. Ни звука из-под одеяла. Мужчина ждет минуту, две, а потом многозначительно разворачивается к медсестре. Должна же она понять, что при ней подросток не скажет ни слова?

По ее взгляду Арсению ясно: до нее это давным-давно дошло, и здесь она остается по другой причине. Только вот выяснять эту причину ему чуть-чуть недосуг: действие спасительницы-капельницы стремительно заканчивается.

— Вы не выйдете на минуту-две?

Он еле успевает увернуться от внезапного взмаха. Хоть махали не ему и не по нему.

— Не делайте из меня дуру, — медсестра еле сдерживается от того, чтобы снова дернуть рукой. Но говорить умудряется так спокойно и тихо, что слышно только мужчине, — Конечно, я понимаю, что мне тут делать нечего, не со мной он хотел разговаривать. Но...

— Вы хотите знать его имя, или нет?

— Да — Девушка кивает, переминается с ноги на ногу, — Только вот вам может стать хуже. И мальчику. А если обоим одновременно, и меня не будет рядом?

Голова медленно и неумолимо начинает гудеть. Арсений морщится, заталкивая поглубже болезненное мычание. Такими темпами ему вообще не выбраться отсюда.

— Уйдите, пожалуйста. Пять минут. Потом войдете. Согласны?

По-девчоночьи закусив губу, медсестра тяжело вздыхает, отчего по палате разносится свистящий вздох.

— Да.

— Прекрасно. Уйдите.

Просить в третий раз ему, на удивление, не пришлось: девушка тут же вышла и прикрыла за собой дверь, шепнув напоследок:

— Я здесь, если что.

Но ее уже никто не услышал. Звуки коридора всколыхнули воздух – и пропали, двери в палату оказались на удивление плотными. Арсений, для верности, дернул за ручку, и повернулся к кровати.

В его животе что-то неприятно всколыхнулось.

— Не против, если я сяду? — спрашивает мужчина, то ли у мальчишки, то ли у вороха одеял на кровати, — Тяжело.

Ответом ему служит все то же молчание: и словесное, и телесное. Мальчишка умудряется смотреть на него, не моргая.

«Вот лупоглазый то»

— Не говори, если тяжело. Но извиняй: стоять уже ни в какую.

Отложив костыли, Арсений стискивает зубы и осторожно опускается на край кровати. Под руку ему попадается что-то твердое и неподвижное, на что он опирается, пока садится, и только потом, подняв взгляд на мальчишку, понимает: он надавил парню на ногу.

— Прости, — просит мужчина, глядя, как сморщилось подростковое лицо, — Я не думал, что ты...

«Такая каланча. Я ж присел на самый краешек кровати, а она длиннющая!»

— Костыли эти — ворча, ему приходится ловить эти самые костыли, которые начали падать, — У меня нога просто... Неважно.

Стук казенных, больничных деревяшек оказывается последним звуком в палате. Поставив их к стене, Арсений откидывается спиной на стену и чувствует, что они с мальчишкой вот-вот утонут в молчании.

Собственно, в том, в чем эта палата тонула и без его присутствия.

«На кой хрен я тебе сдался? — взглядом спросил мужчина у мальчишьих, немигающих глаз. Странного цвета – то ли зеленого, то ли карего, — «Собеседник из меня так себе, пацан. А если хочешь объяснения тому, что случилось Я же сам ни черта не понимаю!»

— Слушай — Арсений понимает, что вопрос проигрышный, еще до того, как его произносит, — А какой у тебя вообще рост?

На ответ он и не рассчитывает, просто считает, что ему самому молчать уже не так позволительно. Но получает мужчина больше, чем рассчитывает.

Все еще продолжая молчать, мальчишка приподнимается и, издав парочку стонов боли, садится на кровати.

«Куда? Марш под одеяло!» - почти произносит Арсений, но вовремя замолкает. Слишком часто ему приходилось загонять в кровать шмыгающего носом ребенка.

Арсений подносит руки к лицу и с нажимом протирает глаза. Не время. Сейчас – не время. Сейчас он здесь – не из-за них, не из-за Светы. Сейчас...

Отбросив посторонние мысли, он снова смотрит на больничную койку. Мальчишка сидит, сложив перебинтованные ладони на коленях, слегка ссутулившись и не сводя с мужчины взгляда болотистых глаз. В которых мужчине видно странный блеск.