Полная версия
Илон Маск
Вечером после свадьбы Эррол и Мэй, купив недорогие билеты, улетели в Европу на медовый месяц. Во Франции Эррол купил Playboy, запрещенный в ЮАР, и листал его, лежа на узкой гостиничной кровати, к огромному неудовольствию Мэй. Их ссоры становились все более ожесточенными. Когда они вернулись в Преторию, она даже хотела поставить на браке крест. Но вскоре ее настигла утренняя тошнота. Она забеременела во вторую ночь медового месяца, когда они были в Ницце. “Я понимала, что, выйдя за него, совершила ошибку, – вспоминает она, – но пути назад уже не было”.
Глава 2
Себе на уме
Одинокий и целеустремленный
В 7 часов 30 минут утра 28 июня 1971 года Мэй Маск родила мальчика с очень большой головой, который весил 3,6 кг.
Сначала они с Эрролом хотели назвать его Ниццей в честь французского города, где он был зачат. Возможно, история сложилась бы иначе – и судьба, по крайней мере, усмехнулась бы, – если бы мальчик пошел по жизни с именем Ницца Маск[1]. Но вместо этого, надеясь порадовать Хальдеманов, Эррол согласился дать ребенку имя, связанное с той стороной семьи: Илон в честь деда Мэй Дж. Илона Хальдемана и Рив в честь бабки Мэй по материнской линии, которая носила такую фамилию в девичестве.
Эрролу понравилось имя Илон, поскольку оно имело библейские корни, и позже он сказал, что как в воду глядел, когда решил назвать так сына. Он говорит, что в детстве услышал о фантастическом романе ракетостроителя Вернера фон Брауна “Проект «Марс»”, в котором рассказывается о марсианской колонии под управлением “Илона”.
Илон много плакал, много ел и мало спал. В какой‐то момент Мэй решила не подходить к нему, надеясь, что он наплачется и заснет, но отступила от своего плана, когда соседи вызвали полицию. Настроение у Илона менялось часто, и мать вспоминает, что, когда слезы прекращались, он становился чудесным ребенком.
Илон и Мэй Маск
В следующие два года Мэй родила еще двоих детей, Кимбала и Тоску. Она не слишком их опекала. Они ходили где хотели. Няньки у них не было, а домработница и бровью не повела, когда Илон начал экспериментировать с ракетами и взрывчаткой. Он говорит, что не понимает, как вообще не лишился в детстве ни одного из пальцев.
Когда Илону было три года, мать, заметив его любознательность, решила отдать сына в подготовительную школу. Директор пытался ее разубедить, отмечая, что Илону будет сложно общаться с детьми, ведь он будет младше всех в классе. Лучше бы подождать еще годик. “Я не могу ждать, – ответила Мэй. – Ему нужно разговаривать не только со мной. Этот ребенок и правда гений”. И она настояла на своем.
Это оказалось ошибкой. Илон не завел друзей и научился отключаться уже ко второму классу. “Учительница подходила и орала на меня, но я ее вообще не слышал и не видел”, – говорит он. Родителей вызвали к директору, который сказал: “У нас есть основания полагать, что Илон отстает в развитии”. Один из учителей пояснил, что он почти всегда витает в облаках и никого не слушает. “Он постоянно смотрит в окно, а когда я прошу его быть повнимательнее, он отвечает: «Листья уже коричневеют»”. Эррол заметил, что Илон прав: листья и правда коричневели.
Выйти из тупика удалось лишь тогда, когда родители решили проверить слух Илона, заподозрив, что проблема в этом. “Они подумали, что у меня проблема с ушами, и удалили мне аденоиды”, – вспоминает он. Школьное руководство на этом успокоилось, но склонность Илона отключаться и погружаться в себя в глубоких раздумьях никуда не ушла. “С самого детства, стоит мне крепко о чем‐то задуматься, у меня отключаются все органы чувств, – поясняет он. – Я ничего не вижу и не слышу. Я использую мозг для расчетов, а не для обработки входящей информации”. Другие дети прыгали и махали руками у него перед носом, пытаясь привлечь его внимание. Но у них ничего не получалось. “Не стоит и пытаться достучаться до него, когда видишь этот пустой взгляд”, – говорит его мать.
Возникавшие у Илона проблемы с социализацией усугубляло его нежелание мириться с теми, кого он считал дураками. Слово “тупой” не сходило с его уст. “Когда он пошел в школу, ему стало грустно и одиноко, – рассказывает мать. – Кимбал и Тоска в первый же день завели друзей и потом приводили их домой, а Илон никогда никого к себе не приглашал. Он хотел завести друзей, но просто не знал как”.
В результате он был одинок, очень одинок, и связанная с этим боль навсегда опалила его душу. “В детстве я все повторял: «Я не хочу быть один», – вспоминал он в интервью журналу Rolling Stone в 2017 году, когда в его любовной жизни наступил напряженный период. – Так и говорил: «Я не хочу быть один»”.
Однажды, когда ему было пять лет, один из двоюродных братьев пригласил его на день рождения, но Илону велели остаться дома в наказание за драку. Он был очень целеустремленным ребенком и решил, что и сам сумеет попасть на праздник. Проблема состояла в том, что брат жил на другом конце Претории, в двух часах пешком от дома Маска. Кроме того, в силу возраста Илон еще не умел читать дорожные знаки. “Я примерно представлял себе дорогу, потому что смотрел по сторонам, когда мы ездили к ним на машине, и очень хотел попасть [на праздник], а потому просто пошел пешком”, – говорит он. Илон добрался до нужного дома к самому концу торжества. Увидев, как он идет по дороге, его мать переполошилась. Он испугался, что теперь его накажут снова, залез на дерево и отказался слезать. Кимбал вспоминает, как стоял под деревом и восхищенно смотрел на старшего брата. “В нем есть отчаянная целеустремленность, которая поражает воображение, и порой она пугала нас – и пугает сейчас”.
Илон, Кимбал и Тоска
Когда Илону было восемь лет, он решил, что хочет мотоцикл. Да, в восемь лет. Он вставал возле отцовского кресла и выпрашивал мотоцикл, снова и снова излагая свои доводы. Когда отец брал газету и цыкал на Илона, тот не сходил с места. “Наблюдать за этим было невероятно, – говорит Кимбал. – Он стоял молча, потом опять начинал настаивать на своем, а потом замолкал”. И так каждый вечер на протяжении нескольких недель. В конце концов отец уступил и купил Илону сине-золотой мотоцикл Yamaha 50cc.
А еще Илон был склонен задумчиво бродить в одиночестве, не замечая ничего и никого вокруг. Когда ему было восемь, вся семья отправилась в Ливерпуль навестить родственников, и там родители оставили Илона с братом поиграть в парке. Илон не любил сидеть на месте и пошел бродить по улицам. “Какой‐то мальчишка нашел меня, уже заплаканного, и привел к своей маме, которая дала мне молока с печеньем и вызвала полицию”, – вспоминает он. Когда родители забрали его из полицейского участка, он даже не понял, что что‐то было не в порядке.
“Не знаю, о чем думали наши родители, когда оставили нас с братом одних в парке, ведь мы были еще совсем маленькими, – говорит Маск, – но они не дрожали над нами, как дрожат родители сейчас”. А через много лет после того эпизода я наблюдал, как Илон привел своего двухлетнего сына Экса на стройку посмотреть, как возводится солнечная крыша. Было десять вечера, и вокруг в свете двух прожекторов, отбрасывавших огромные тени, сновали погрузчики и другие машины. Маск поставил Экса на землю, чтобы мальчик мог самостоятельно исследовать стройку, и тот бесстрашно бродил среди проводов и кабелей. Отец периодически посматривал на него, но старался не вмешиваться. В конце концов, когда Экс решил залезть на передвижной прожектор, Маск подошел и взял сына на руки. Экс заерзал и запищал, недовольный, что приходится сидеть смирно.
Илон перед школой
Впоследствии Маск говорил – и даже шутил, – что страдает синдромом Аспергера, расстройством аутистического спектра, которое влияет на социальные навыки, отношения, эмоциональные связи и самоконтроль человека. “В детстве ему не ставили такого диагноза, – говорит его мать, – но сам он считает, что у него синдром Аспергера, и я ему верю”. Расстройство усугубили детские травмы. Близкий друг Маска Антонио Грасиас предполагает, что всякий раз, когда Маску кажется, что он становится мишенью для угроз и запугивания, приобретенное в детстве ПТСР берет под контроль его лимбическую систему – особую часть мозга, отвечающую за эмоциональные реакции.
Из-за этого он очень плохо распознает социальные сигналы. “Я воспринимал слова людей буквально, – говорит Маск, – и, лишь читая книги, со временем начал понимать, что люди не всегда говорят то, что действительно думают”. Он всегда предпочитал более точные материи, такие как инженерия, физика и программирование.
Как и любая психика, психика Маска сложна и индивидуальна. Он может быть очень эмоционален, особенно в отношении собственных детей, и остро чувствует тревогу, возникающую от одиночества. Но у него нет эмоциональных рецепторов, производящих обычные доброту и тепло, а еще желание нравиться людям. В нем не заложена способность к сопереживанию. Или, проще говоря, порой он бывает настоящей сволочью.
Развод
Однажды Мэй и Эррол Маск отмечали Октоберфест в компании трех других пар. Они пили пиво и веселились, как вдруг какой‐то парень, сидящий за соседним столом, свистнул и назвал Мэй сексапильной красоткой. Эррол разозлился, но только не на парня. Как помнится самой Мэй, он набросился на нее с кулаками, но один из друзей успел его удержать. Мэй уехала к матери. “Со временем он начинал все чаще слетать с катушек, – впоследствии сказала Мэй. – Он бил меня прямо при детях. Помню, как пятилетний Илон пинал его под колени, пытаясь остановить”.
Эррол называет эти обвинения “сущей чепухой”. Он утверждает, что обожал Мэй и годами пытался ее вернуть. “Я никогда в жизни не поднимал руку на женщину, не говоря уже о моих женах, – заявляет он. – Женщины постоянно прибегают к этому оружию: они кричат, что мужчины над ними издевались, кричат и обманывают. Но у мужчин оружие другое – мужчины покупают и подписывают”.
На следующее утро после размолвки на Октоберфесте Эррол пришел к матери Мэй, извинился перед женой и попросил ее вернуться. “Не вздумай ее еще хоть пальцем тронуть, – сказала Уиннифред Хальдеман. – Если посмеешь, она переедет ко мне”. Мэй говорит, что после этого Эррол больше никогда ее не бил, но его словесные издевательства не прекратились. Он называл ее “скучной, глупой и некрасивой”. Их брак этого не вынес. Впоследствии Эррол признал, что именно он был в этом виноват. “У меня была очень красивая жена, но всегда находились девчонки помоложе и покрасивее, – говорит он. – Я по‐настоящему любил Мэй, но облажался”. Они развелись, когда Илону было восемь.
Мэй с детьми переехала в дом, стоящий на побережье неподалеку от Дурбана, примерно в 610 км к югу от Претории и Йоханнесбурга, где она попеременно работала то моделью, то диетологом. Денег было немного. Она покупала детям подержанные книги и поношенную школьную форму. Иногда в выходные и праздники мальчики (обычно без Тоски) на поезде ездили в Преторию повидаться с отцом. “Он отправлял их назад с пустыми руками, без новой одежды, поэтому я была вынуждена покупать им все сама, – вспоминает Мэй. – Он говорил, что в конце концов я вернусь к нему, потому что не смогу жить в нищете, не имея возможности их прокормить”.
Ей часто приходилось уезжать на работу моделью или на лекцию о питании, оставив детей одних дома. “Мне не было стыдно, что я работаю полный день, потому что у меня не было выбора, – говорит она. – Моим детям приходилось самим о себе заботиться”. Свобода научила их полагаться на себя. Когда они сталкивались с проблемой, она неизменно говорила: “Вы справитесь”. Кимбал вспоминает: “В маме не было мягкости и ласки, и она постоянно работала, но это пошло нам на пользу”.
Илон стал настоящей совой и читал книги до рассвета. Когда в шесть утра в комнате матери зажигался свет, он залезал в постель и засыпал. Из-за этого ей трудно было разбудить его в школу, а когда она уезжала, он порой приходил на уроки только к десяти часам. После нескольких звонков из школы Эррол решил отсудить себе право опеки над детьми и вызвал в суд учителей Илона, модельного агента Мэй и всех соседей. Прямо перед началом процесса Эррол отказался от своих намерений. Каждые несколько лет он снова запускал судебное производство и снова бросал дело на полпути. Вспоминая об этом, Тоска плачет. “Помню, как мама сидела на диване и всхлипывала. Я не знала, что делать. Мне оставалось только ее обнять”.
Со сломанным зубом и шрамом
И Мэй, и Эррол жаждали скорее драмы, чем домашней идиллии, и эту черту они передали своим детям. После развода Мэй стала встречаться с другим агрессивным мужчиной. Дети ненавидели его и при всяком удобном случае засовывали ему в сигареты крошечные петарды, которые взрывались, стоило только ему прикурить. Вскоре после того, как он предложил Мэй выйти за него замуж, от него забеременела другая женщина. “Она была моей подругой, – говорит Мэй. – Мы вместе работали моделями”.
Глава 3
Жизнь с отцом
Переезд
В десять лет Маск принял судьбоносное решение, о котором потом пожалел: он решил переехать к отцу. Он в одиночку приехал из Дурбана в Йоханнесбург на опасном ночном поезде. Увидев отца, который встречал его на вокзале, он “засиял от радости, как солнце”, говорит Эррол. “Привет, пап! Может, по гамбургеру?” – воскликнул он. Той ночью он забрался в постель к отцу и спал с ним рядом.
Почему он решил переехать к отцу? Когда я задаю этот вопрос, Илон вздыхает и замолкает почти на минуту. “Отец был одинок, очень одинок, и мне казалось, что я должен быть с ним рядом, – наконец отвечает он. – Он обвел меня вокруг пальца”. Кроме того, Илон обожал свою бабушку, мать Эррола Кору, которую называл Наной. Она убедила его, что несправедливо, что матери Илона достались все трое детей, а отцу – ни одного.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Во французском и английском языках Ницца называется Nice, что читается как “нис”, но пишется точно так же, как слово nice – “хороший”, “славный”, “милый”. (Здесь и далее, если не указано иное, – прим. перев.)
