Я ловлю домового, или Мой последний Йоль в кругу семьи

Я ловлю домового, или Мой последний Йоль в кругу семьи

Глава

Отец умер. Он долго болел, в последнее время был такой бледный и слабый, походивший на подобие собственной тени. Я часто слышал его тяжелое дыхание, когда подолгу лежал, прижимаясь к его еле вздымающейся груди. В груди его была целая буря – там бушевали хрипы, будто то были унылые завывания ветра в зимнюю стужу. Его красные глаза тухли с каждым днем более не излучая того притягательного живого блеска, что сиял в те дни, когда папа был здоров. Так он угасал.

Мама с тревогою глядела на меня, оставаясь возле отца все свободное от дел время. Она пыталась напускно бодриться, словно ничего не происходило, а я из-за своей детской наивности принимал ее приподнятость духа, под которой на самом деле скрывалась жгучая боль от приближения утраты родного человека, за чистую монету. Она хотела уберечь меня, огородить от неминуемого, непоправимого горя, что уже подкралось к нашей семье, но все ее усилия были тщетны.

Все казалось тогда тревожным в нашем маленьком заснеженном домике – стояла вечная зима, сколько себя помню, и мы отчего-то притаились здесь, в этом отдаленном местечке, средь леса и сугробов.

Как ни странно я был наполнен счастьем в те деньки – я ощущал чистую любовь во всем, какую только может ощущать ребенок окруженный вниманием и обожанием родных и близких, что без устали заботятся о нем и не чают в нем души. Но сейчас, уже будучи взрослым, я отчего-то с тоскою и грустью в сердце понимаю, что в ту холодную и невыносимо долгую зиму в нашем доме – доме Альдофин, царила на удивление тревожная и мрачная атмосфера. В воздухе так и повисло чувство надвигающейся беды. Оно проскальзывало в каждом слове, в каждом звуке, в каждом движении. Этими скверными чувствами были пропитаны комнаты, и даже заснеженный двор. Но мы продолжали заниматься повседневными делами, делая вид, что ничего не замечаем, и все также гордо называли себя кланом Альдофин. Клан Альдофин, что из века в век отличался стойкостью духа, силой воли и несгибаемостью характера.

Хотя никто из нас более не носил фамилию Альдофин. Но все мы были крови клана Альдофин – внуки и правнуки великой и устрашающей Филиции Альдофин, самой сильной ведьмы и жестокой вампирши.

– От нашего клана ничегошеньки не осталось! – любила всласть причитать тетушка Рита, – и остается нам, бедным-несчастным, прятаться в этой глуши, без защиты, без надежды, вдали от родного крова, пока когда-нибудь не закончиться зима!

– А почему она не кончается? – удивился я, смутно представляя себе, что бывают какие-то другие времена года помимо зимы.

– Это все из-за него! – лишь отвечала взволнованно тетя Рита, и я признаться подолгу морщил лоб, пытаясь понять, кого именно она имеет в виду.

Поначалу я грешным делом подозревал мужа тети Риты, дядю Михаэля, ведь она часто ворчала на него. А до того, как они поженились, дядя Михаэль частенько грабил банки, и, будучи вампиром, ему это удавалось просто блестяще, ведь ни одна пуля полицейских не могла поймать его.

Дядя Михаэль и тетя Рита поженились давно, но выглядели они все еще очень молодо, как и вся наша семья. Тетя Рита была для меня истинным воплощением красоты и элегантности. Она очень любила модничать и наряжаться, всегда знала, что носят в этом сезоне, а что уже давно устарело. У нее, по ее же словам, был воспитан утонченный вкус к красоте, который являлся редкостью в современном мире, полном нелепостей и уродства. Деньги бедного дядюшки Михаэля таяли на глазах, тратясь то на очередные заказы портнихе, то на чеки из шляпных салонов. Дядюшка едва успевал грабить банки, он ни раз жаловался мне, что вскоре в этом скудном городишке совсем не останется денег, и что он даже представить себе не может, что будет делать в таком скверном случае.

Любила тетушка наряжать и меня. Я нередко становился жертвой ее спонтанных приступов моды, и меня частенько облачали в самые нарядные костюмы с рюшами и шляпами, отчего дядя Михаэль хохотал надо мной до упаду, пока тетя Рита, поджав губы, осуждающе цокала языком, делая вид, что выше всех этих насмешек.

– Не слушай его, дорогой, ты как картинка! – сюсюкала тетя Рита, и я таял от ее нежного голоса и милого взгляда. До чего же она была красива.

Хихикать надо мной без должной на то причины вошло у дяди Михаэля в привычку, и он частенько намеренно провоцировал разного рода ситуации, в которых я становился предметом смеха. Но то был не унизительный смех. Нет, вовсе, нет. Он смеялся так, словно умилялся и любовался мной.

Так в одно снежное декабрьское утро дядя решил поучить меня стрельбе из револьвера. Снег шел тихим упоением, почти не дыша, опускаясь белым покрывалом на землю. Пахло морозным и приятным утром, отчего мысли становились яснее, а кровь разогревала тело. Мы закончили свои приготовления – повесили мишень, перезарядили револьвер, и я гордо и важно занял свою позицию. Я прицелился, в точности как меня учил дядя Михаэль, и нажал на курок, с детской восторженностью и трепетом ожидая, что попаду прямо в цель. Но я даже не мог представить, что отдача у револьвера будет столь велика, что я нелепо отлечу на землю и рухну прямо в сугроб.

Как хохотал дядюшка – и смех его был таким добрым и таким заразительным, что я тоже, поначалу вовсе нехотя, начал заливаться. Снег забрался мне за воротник и неприятно лип к коже, обида и конфуз от нелепого падения все еще стояли комом в горле, но я развеселился и вовсе отвлекся, потому что дяде было так радостно. Но после прибежала мама и наругала дядю, и нам вдвоем пришлось спасаться бегством.

У тети Риты и дяди Михаэля не было детей. Они старались не упоминать об этом, но трогательный блеск в глазах тетушки и беглый взгляд дядюшки говорили о том, какую боль причиняет им эта трагедия.

– Мы вампиры, – сказала как-то тетя Рита сама себе, – у нас не может быть детей. Мы вампиры, и мы этим спаслись.

Я с жадным вниманием слушал все, что она говорила, и в который раз приходил в недоумение, отчего тогда я появился у мамы с папой, ведь они тоже вампиры.

А я нет.

Но тяжелые и чересчур серьезные мысли не долго обременяли мой детский мозг, и я тот час забывал об этом, отвлеченный более привлекательными затеями.

Вообще-то тетя Рита была непредсказуема, многое могла ненароком выболтать, однако я был слишком мал и не осведомлен, чтобы хоть что-то понять. На самом деле, если быть откровенным, она мне была вовсе не тетушка, а двоюродная бабушка, и стоило мне однажды так ее назвать, она упала в театральный обморок, чем не на шутку испугала и изумила меня. После того, как ее привели в чувства, она долго всматривалась в зеркало, ища на своем идеальном лице морщины. Несчастному дяде Михаэлю пришлось целый час уверять тетушку, что вовсе она не похожа на бабушку и что «малой» (так он меня называл) не подумав, взболтнул глупость.

Стало быть, как я понял уже во взрослом возрасте, тетя Рита всю свою не расплескавшуюся материнскую любовь во многом тратила на меня. А когда меня не было рядом или я увлеченно играл и поддавался детским забавам, эта любовь, словно водопад, обрушивалась на моего дядю Ара.

Дядя Ар являлся сыном ее горячо любимой сестры-двойняшки, что трагично умерла много лет назад. Эта потеря была невосполнимой для тети Риты, и она нашла, чем залечить душевные раны. Она словно ощущала эту острую необходимость взять главенство над племянником и во всем его опекать, даже будучи взрослым.

У дяди Ара были светлые и прекрасные волосы, его теплый взгляд всегда излучал доброту, но при этом он казался крайне пугливым и неловким. Нервы его были не в порядке – он вздрагивал от малейшего шума, словно что-то едкое тревожило его глубоко в груди. Бывало, он подолгу задумывался, и в этот пугающий миг его карие глаза делались бездонными и невероятно печальными. Подсознательно, уже тогда, мне чудилось в моем детском бурном воображении, что дядя Ар от кого-то скрывался, что он неспроста затаился здесь в нашем маленьком и уютном домике, в котором мы переживали эту долгую зиму и укрывались от внешних невзгод.

Тетя Рита говорила, что дядя Ар такой чудной, потому что всему виной потрясение, что он некогда пережил в детстве, и это оставило неизгладимый отпечаток в его душе. Стоило мне услышать эти слова, я начал сгорать от любопытства – что же эдакого могло стрястись с дядей Аром? Отчего он подолгу смотрит в окно, за которым расстилается непроглядная тьма, и тяжелый взгляд его мрачных глаз отражается немой тенью в стекле? Но меня по обыкновению никто не собирался посвящать в детали, и тем более в тайны происходящего. И мне оставалось лишь подолгу гадать, сидя у огня камина в гостиной, при этом недовольно пыхтя и супясь.

Несмотря на частые приступы отчаяния и безвозвратный уход в себя, дядя Ар был крайне деятельным человеком. Он страстно увлекался медициной, походя этим на свою мать. Он без конца пропадал в подвале нашего домика, обустроив там себе на скорую руку лабораторию.

– Это конечно не та лаборатория, что у меня была, нет-нет, совсем не та… – вздыхал дядя долгими вечерами, сидя в кресле и глядя в задумчивости в свое излюбленное окно, – но за неимением малого…

Мне страсть как хотелось хоть разок сходить с дядей в его таинственную и такую завораживающую лабораторию, но мама меня туда категорически не пускала. Она говорила, что эксперименты, которыми так пылко увлекался дядя Ар, стали когда-то погибелью для его несчастной матери, и они же стали причиной нашего заточения здесь, лишив надежды когда-либо вернуться в родную обитель.

Горячие речи мамы меня не особо трогали, и я пропускал ее наставления мимо ушей, ведь меня слишком занимала лаборатория, она была, словно волшебный тайник в нашем тесном и неинтересном подвале. Она рисовалась в моем воображении прекрасным и мрачным местом с множеством стеклянных колбочек, что блестят в пыльном полумраке, а дядя Ар, словно какой-то ученый, делает невообразимое этому примитивному миру открытие.

Я любил наблюдать за дядей Аром, но он по необъяснимой причине всегда сторонился меня. Он, вероятно, испытывал трудности в общении с детьми. Когда я приставал к нему по прихоти своего собственного каприза или присущей мне избалованности, или же заглядывал в глаза, он всегда что-нибудь неуклюже ронял или неловко гладил меня по голове, словно не зная, что еще можно сделать в столь сложной ситуации.

Но, несмотря на это, как и все обитатели нашего дома, он горячо любил меня. Его особенно заботило мое образование, ведь по каким-то неведомым мне причинам я не посещал школы, и дядя Ар решил, что бремя моего обучения целиком ляжет на его нервные плечи. Он неустанно занимался со мной арифметикой и правописанием, рассказывал мне невероятные истории про сражения элегантных вампирских кланов с хитрющими ковенами ведьм и совершенно удивительные вещи про наш заснеженный мир.

Поначалу я не поверил ему ни капельки, когда он пытался убедить меня, что снег на земле лежал не всегда, и что когда-то морозы сменялись теплом, и наступала весна. Все деревья в ту прекрасную пору покрывались свежей зеленью, птицы пели, от чего сердце начинало радоваться, небо слепило своей синевой, а солнце ласково и высоко-высоко светило с чистого небосвода. Именно тогда на душе становилось так чудесно и так светло. После столь прекрасной поры наступала не менее замечательная пора – жаркого и беззаботного лета, а уже после мир начинал увядать, готовясь принять к себе в гости холода. Эта печальная, но уютная пора называлась осень – листья желтели, за окном часто накрапывал унылый дождик, но именно в это время года можно было пить чай, читать книги и ходить друг к другу в гости вместе погреться у огня.

Я слушал рассказ дяди с открытым от удивления ртом, ведь раньше я читал подобное только в книжках, и думал, будто это все выдумки. И после недолгих сомнений я решительно поверил дяде Ару, ведь он вызывал в моем детском сердце безоговорочное доверие. Вот если бы мне решил что-то подобное поведать дядя Михаэль, я бы тут же заподозрил что-то неладное.

Оба моих дяди были замечательными, и я их одинаково сильно любил, но более всех приводил меня в восторг и вызывал во мне нешуточное любопытство это мой третий дядя – дядя Ян.

Дядя Ян был невероятно статен и красив, самый безжалостный из всех вампиров, он был воплощением надменности и нечеловеческого спокойствия. Его карие глаза всегда глядели придирчиво и презрительно, а русые волосы грозно спадали на высокий лоб. Он собирал волосы в длинный низкий хвост, который казался призрачным отголоском давно ушедшей эпохи. Он единственный из всех вампиров курил сигареты, и из-за этой дурной привычки его часто выпроваживали на холод, потому что остальные домочадцы задыхались от едкого дыма, едва дядя прикуривал. Но вампиры не чувствуют холода, так что дядя Ян с удовольствием проводил время на веранде. Больше всех возмущение охватывало тетю Риту, стоило ей лишь учуять запах едкого дыма, она тут же начинала жаловаться, якобы это все очень дурно влияет на ее кожу и волосы.

Дядя Ян приходился троюродным братом моей маме, и он по-особенному тепло относился к ней, обращаясь, словно с самым хрупким созданием на свете. Он сдувал с нее пылинки, всячески оберегал и грозно относился к любому, кто посмеет обидеть ее. Он считал моего отца крайне бестолковым и крайне легкомысленным человеком, недостойным маминого внимания. Он критиковал папу, не гнушаясь высказывать ему свое мнение прямо в лицо. Но отца, кажется, это не сильно обижало, он лишь посмеивался, не воспринимая угрозы и едкие замечания дяди всерьез.

Во многом из-за этого дядя Ян решил серьезно взяться за меня и воспитать во мне силу духа. Видимо он опасался, что во мне взыграют отцовские гены, и я превращусь в нечто поверхностное и невразумительное. Чтобы этого избежать мы каждое утро, несмотря на холод и снег, выходили во двор, и дядя обучал меня разным приемам защиты и нападения. Всяческое мое баловство непременно пресекалось, отчего мне хотелось баловаться еще чаще.

Дядя Ян силился навести на меня нешуточного страху, но я по какой-то неведомой даже мне причине совершенно не боялся его. То ли дело было в моей детской проницательности, и я чувствовал, что дядя на самом деле безумно любит меня и дорожит мной. То ли я был настолько беззаботным и наивным, привыкший с детства видеть вокруг себя лишь доброту, взращенный в любви и ласке, что просто-напросто не верил в то, что кто-то может причинить мне зло или обидеть меня.

Но дядя упорствовал – мы все чаще занимались с ним рукопашным боем. После одного из таких занятий мы по неосторожности разбили уродливую вазу тети Риты и под громкие возмущения были незамедлительно выставлены вон во двор. Среди этого морозного жгучего ветра и бесконечно падающего с хмурого неба снега дядя совершенно не щадил меня. Своими изнуряющими и строгими тренировками он надеялся сломать меня, ожидая, что я буду хныкать и капризничать, словно изнеженный мальчишка. Но я не оправдал его надежд. Мне безумно нравилось проводить время с дядей, наши занятия меня забавляли, тем более мама часто запрещала мне дурачиться и беситься, а здесь я мог предаваться этому вдоволь.

Так наша борьба с дядей Яном продолжалась – он пытался заставить меня сдаться, но я не сдавался, все больше наслаждаясь нашими прогулками. Он часто делал мне замечания, пытаясь пресечь всяческое веселье и баловство, но я не обижался, ведь я знал – стоит мне уснуть на диване в гостиной, как он тут же заботливо укрывал меня пледом. И стоило мне упасть и разбить коленки, как он тут же находил виноватого в случившемся, и носился вокруг меня с крайне взволнованным видом.

Как я уже упомянул несколько раз, мы переехали в наш новый коттедж на окраину деревушки небольшой семьей – все, что осталось от большого клана.

Отец тогда переехал вместе с нами, звали его Вольдемар. Его добродушие и спокойствие, с какими он смиренно принимал собственную смерть, поразили меня, когда я вспоминал об этом уже во взрослом возрасте. Но будучи ребенком, я все воспринимал вокруг себя, как должное, не ведая иного.

Отец совсем ослаб и со временем перестал покидать свою комнату. Он подолгу лежал в постели, продолжая читать мне вслух о приключениях славных детективах. Я с интересом слушал его, лежа на его больной исхудалой груди. Я отсчитывал каждый удар его тихого сердца, с замиранием замечая, что стучит оно все слабее, и что глухие удары эти отдаются мертвым эхом в зимней тиши нашего домика.

– Чем болеет папа? – мучил я часто маму, задавая ей один и тот же вопрос.

Она пугалась, лишь заслышав болезненные ее любящему сердцу слова. Я пытливо продолжал глядеть на нее, выжидая ответа, пока мама силилась сдержать поток горячих слез, что неустанно жгли ее душу.

– Он ничем не болеет, он решил умереть, – надрывным голосом отвечала она.

Я ничего не понимал.

Я не помнил папу без его болезни, слабо представлял себе, каким он мог быть, когда здоровье его пышно цвело. Мне чудилось, должно быть, он был сильным, глаза его не казались впалыми, а щеки не были бледными. Его глаза блестели вовсе не болезненным блеском, а горели ярким огоньком. А теперь его глаза более не становились красными при виде крови, как раньше, а на руках проступали голубое вены.

Но как бы ни менялась его внешность, с каждым днем все больше угасая, душа его оставалась все такой же всеобъемлющей и нежной по отношению ко мне с мамой. В долгие минуты он искренне заверял меня, что любовь его к нам сильна и что он все делает для того, чтобы моя жизнь была вовсе не похожа на его.

Я не понимал.

Я силился разгадать эту непостижимую для детского ума загадку в его синих, словно глубокое море, глазах, с любопытством заглядывая в них. Я также пытался отыскать понимание происходящего в настроении моих родных, но отгадка так и не желала находиться. Дядя Ян ходил по дому мрачнее тучи и часто препирался с мамой на нашей небольшой кухоньке. Мама стремилась убежать от разговоров, спрятавшись за бытовыми делами, словно за щитом. Но дядя Ян что-то взволнованно доказывать ей. Она убегала – он за ней.

– Зачем это все? – запомнил я фразу, что продолжал повторять дядя Ян.

– Я хочу, чтобы наш клан жил! И мой сын тоже! – отбивалась мама, как могла.

Все это я наблюдал сквозь щелку дверного проема, и с тех пор меня часто страшила мысль, что отец умирает из-за меня.

Тетя Рита всегда занимала сторону дяди Яна, всячески его поддерживая. Когда происходили подобные ссоры, она хмурилась и становилась, по словам дяди Михаэля, взрывоопасной. Насколько я замечал, у нее вообще было болезненное отношение к дяде Яну – он приходился ей двоюродным племянником. Иногда, в разговоре она подолгу глядела на него, и бледная тень падала на ее прекрасное лицо, словно она была перед ним в чем-то виновата. Это длилось секунду, но сложно было не заметить столь странную реакцию. И тетя всегда, всегда соглашалась с дядей Яном, чем расстраивала маму.

Дядя Михаэль всячески в моменты пререканий старался успокоить тетю, но порой и на него нападала угрюмая мрачность. Чем хуже становилось отцу, чем чаще он выходил пострелять по дощечкам во двор. Вся эта шумная пальба казалось, очень расстраивала тетю Риту, и она горько ревела возле огня в гостиной, крепко прижимая меня к своей груди. Ее слезы лились по моим щекам, и в такие особенно тяжелые минуты мне тоже хотелось разреветься, но по какой-то мне самому неведомой причине я держался изо всех сил, дабы своей слабостью еще больше не расстроить тетю. С возрастом я понял, что тетя Рита плакала вовсе не из-за дяди, она плакала из-за меня, из-за того, что умирает отец, а ее семья дает трещину.

Но хуже всего горестная обстановка дома, где царил дух приближающейся смерти, отражалась на несчастном дяде Аре. Он метался по комнатам, хватаясь то за голову, то за свои записи в дневнике. Он беспрестанно проговаривал себе под нос химические формулы, словно волшебные заклинания, и в безумии повторял:

– Я найду выход, должен быть выход!

Но выхода ему так и не удалось найти, потому что вскоре, не дожив до Йоля, отец умер.

Это случилось в один безмятежный тихий день – падал снег, незаметные сумерки нерешительно подкрадывались, опускаясь на деревню. Я по обыкновению лежал у отца на груди – он слабо дышал, а я цепко прислушивался к гулкому биению сердца. В комнату вошла мама и с чистой, светлой улыбкой подошла к нам. Она всегда старалась улыбаться и радоваться каждой минуте проведенной вместе с нами.

– Ты пришла, – тихо проговорил отец. Из груди его вырвался слабый хрип, – кажется, я ухожу…

– Нет-нет, дождись меня, – плача сквозь печальную улыбку, проговорила мама.

Дрожащей рукой она ласково провела по его лицу, и они глядели друг на друга с трепетной и нежной привязанностью.

– Вот видишь, Синтия, я оказался таким слабым, – отвечал отец, – все как предсказывал твой брат.

Он попытался посмеяться, в глазах его читалась невыносимая горечь, но его душили хрипы и он закашлялся.

– Ох, милый, – сдавленно произнесла матушка, помогая папе откашляться. Силой воли подавляла плач, она обняла его за шею, трогательно прильнув к его щеке, – ты мне дороже всех.

– И ты мне, – говорил совсем тихо отец, – но есть тот, кто нам обоим дороже жизни, – он повернулся ко мне, – береги себя, сынок. – Он провел по моим волосам, и я с тревогою и всеобъемлющим чувством грусти и скорой беды поглядел на него в ответ.

– Я ни о чем не жалею, – продолжал отец, – я счастлив был быть тебе мужем, другом и твоим талисманом среди этих бесконечных бурь и потерь.

Слезы выступили на его глазах, и он поспешил закрыть их. Матушка беззвучно плача прижалась лбом ко лбу отца.

– Я закрою глаза, Синти, мне что-то тяжело, – тихо сказал отец, – он скоро придет за мной. Ангел смерти.

Мама еще ближе прильнула к отцу, подавляя горькие приступы плача. Она все еще улыбалась, глядя на меня, но в ее глазах так и застыло всепоглощающее отчаяние. Оно пропитало болью всю ее душу и словно стало частью ее. Тогда я почувствовал, что горе вряд ли когда-нибудь оставит маму. И я оказался впоследствии прав.

Раз, два, три.

Раз, два… три…

Я с тревогой слушал, пока сердце отца не замерло и в груди его навсегда стало так тихо и пусто.

Я в неописуемом волнении вскочил, глядя на маму, словно ища в ней помощи и спасения, и она тут же бросилась ко мне, мигом все поняв. Она плакала, плакала без малейшего звука. Плечи ее судорожно содрогались, а я стойко терпел и, призывая на помощь все свое мужество, не позволял себе разреветься. Меня мучило, растерзывало чувство беспомощности и необъяснимой пустоты. Я не мог поверить, что больше не услышу голос родного человека.

Так отца не стало, наш клан таял, и мы продолжали укрываться в домике то ли от вьюг и ветров бесконечной зимы, то ли от невидимого врага, что неотступно и неустанно преследовал нас. У нас не было идеи, как спастись и пережить эту долгую зиму, мы просто держались друг за друга.

Мы похоронили отца в безмятежное морозное утро, и с тех пор мрачная тень смерти отступила, на время покинув наш домик. Жизнь вернулась в привычное русло, но я все равно смутно ощущал некую осторожность и неотступную тревогу, что чувствовалась в каждом вздохе, в каждой улыбке или задумчивом взгляде. Мне было ясно – что-то происходит, но что именно я не мог понять.

Моя матушка еще долго переживала смерть отца, и всячески особенно при мне старалась это скрыть. Но моя восприимчивая детская душа все чувствовала. Мама подолгу стала сидеть возле камина, нервно перебирая в руках рукоделие, или же вовсе молчала, подолгу отмывая что-нибудь на кухне. Она ушла в уборку и в дела с головой, став одержима чистотой. Исчезли звонкий смех и разговоры, которые согревали меня темными вечерами. Но, даже не смотря на резкие изменения, я не решился оставить маму одну, позабыв на время свои забавы и игры, что неустанно манили меня, пока я подолгу находился возле нее. Я держался изо всех сил, воображая, каким стойким могу быть и какие муки могу претерпеть ради родного человека. Это часто придавало мне сил, хотя глядеть на то, как дух мамы сломлен мне было тяжело и страшно.

В преддверии Йоля мы стали часто ходить с мамой в пригород, что находился близ нашей деревни, за продуктами – меня при этом тщательно закутывали в толстый шерстяной шарф и шапку с огромным помпоном, надевали на меня огромные неудобные ботинки и самую теплую куртку, отчего данные выходы казались мне еще более значимыми. Ведь когда я шел на обычную прогулку на наш двор, меня так никогда не одевали.

Было уже темно, мы осторожно миновали окрестности деревушки, долго шли по нелюдимым тропам, на которых едва попадался одинокий фонарь. Если на пути нам встречался незнакомец, я крепко вцеплялся в мамину руку, опасаясь, что этот неизвестный может украсть меня или похитить. Но людям вокруг было все равно.

Вокруг было так тихо – снег искрился от света звезд и луны, тьма окутывала нас, пытаясь сбить с пути. Но мы всегда добирались до центральной площади, от которой тянулась улочка магазинчиков и лавок, в которых продавалась всякая всячина, начиная от вкусностей и заканчивая детскими игрушками.