Миф. Греческие мифы в пересказе

Через миг-другой она приступила к работе. Самшитовый челнок заметался взад-вперед, и как по волшебству начали проступать чудесные картины. Толпа сгрудилась. Они смотрели, как Афина воплощает ни много ни мало – саму историю богов. Оскопление Урана во всех жутких подробностях – до чего же липкой казалась кровь. Рождение Афродиты – до чего свежо и влажно брызгал океан. Была и картина, на которой Кронос заглатывал детей Реи, и другая, где младенца Зевса выкармливала Амальтея. Афина вплела в свой гобелен даже историю собственного рождения из головы Зевса. Следом возникло ослепительное изображение всех двенадцати богов на олимпийских тронах. Но Афина еще не закончила.

Словно чтобы намеренно и публично унизить Арахну за самомнение, Афина ткала картины, запечатлевавшие цену, уплаченную смертными за наглость тягаться с богами – или ставить себя выше их. Первой она показала царицу РОДОПУ и царя ГЕМА из Фракии, которых превратили в горы за то, что они сравнивали величие своей пары с величием Геры и Зевса. На другой Афина выткала образ ГЕРАНЫ, царицы пигмеев, заявившей, что ее красота и важность намного выше, чем у Царицы небес, и разгневанная Гера превратила ее в журавлиху. В том же углу Афина выткала АНТИГОНУ, волосы которой превратили за подобную же дерзость в змей[202]. Наконец, Афина украсила края своей работы узорами из ветвей оливы – дерева, священного для нее, – после чего встала, получив причитавшиеся восхваления.

Арахне хватило учтивости присоединиться к аплодисментам. Ум у нее метался столь же стремительно, как и Афинин челнок, и она сообразила, что именно выткет. Ее будто обуяло безумие. Поневоле соревнуясь с олимпийской богиней, она теперь желала показать всему свету не только себя как лучшую ткачиху, но и то, что люди – лучше богов во всех отношениях. Ее выводило из себя, что Афина выбрала сначала столь грандиозную тему – рождение и восхождение олимпийских богов, а затем изобразила эти неуклюжие байки о наказанной гордыне. Что ж, сыграем в шарады. Уж Арахна ей покажет!

Она уселась, хрустнула пальцами и начала. Первыми под ее летучими пальцами возникли очертания быка. На нем ехала юная дева. Следующая картинка – бык взмывает ввысь над морем. Девушка оглядывается за волны, на перепуганных юнцов, бегущих к скальному обрыву. Возможно ли такое? Не сцена ли это совращения Европы, а те мальчишки – Кадм и его братья?

По толпе зрителей, напиравших со всех сторон, чтобы получше видеть, прокатился ропот. Следующая череда образов совершенно прояснила, что у Арахны на уме. АСТЕРИЯ, дочь титаниды Фебы и титана Коя, – от отчаяния она превращается в куропатку, лишь бы избежать жадного внимания Зевса, обернувшегося орлом. Рядом Арахна выткала изображение Зевса в виде лебедя и как он навязывает себя ЛЕДЕ, жене ТИНДАРЕЯ. А вот и танцующий сатир гонится за красавицей Антиопой; рядом – похотливый бог, претворяющий самую странную свою метаморфозу – поток золотого дождя и в этом своем воплощении явно оплодотворяющий узницу ДАНАЮ, дочь АКРИСИЯ, царя Аргосского. Многие эти совращения и соблазнения стали предметом пересудов среди смертных. Воплощение их в цветном шелке было для Арахны непростительно. Возникли и дальнейшие сцены похождений извращенца Зевса – бестолковая нимфа Эгина и милая Персефона, поруганные Зевсом, превратившимся в ужа. Слух о том, что Зевс таким способом овладел Персефоной, собственной дочерью от Деметры, ходил и прежде, но явить его вот так, как Арахна, – святотатство.

И все же Зевс был не единственным богом, чьи саги об извращениях она выписала нитью. Она принялась за сцены с участием Посейдона: морской бог возник сначала в виде быка, скачущего за перепуганной АРНОЙ Фессалийской, затем под личиной речного бога ЭНИПЕЯ, чтобы завоевать милую Тиро, и наконец в обличье дельфина – в погоне за обворожительной МЕЛАНТЕЕЙ, дочерью Девкалиона.

Далее – хищные выходки Аполлона: Аполлон-ястреб, Аполлон-лев, Аполлон-пастух, и все они портили девиц без жалости и стыда. Диониса тоже запечатлели – как он превращается в крупную гроздь винограда, чтобы обмануть красавицу ЭРИГОНУ, как в припадке гонора превращает АЛКИФОЮ и МИНИАД[203] в летучих мышей – за то, что они посмели предпочесть созерцательную жизнь бешеному разгулу.

Все эти и многие другие случаи припомнило искусство Арахны. У них имелся общий сюжет: боги предательски и зачастую грубо используют смертных женщин. Арахна завершила работу, отделав ее узорчатой кромкой переплетенных цветов и ивовых листьев. Закончив, она спокойно сдвинула челнок к краю и встала потянуться.

Награда

Зеваки отшатнулись в ужасе – и зачарованные, и встревоженные. От безрассудства этой девушки захватывало дух, но в высочайшем мастерстве и художественности, с какими эта смелая, пусть и богохульная работа была выполнена, ей не откажешь.

Афина подступила проверить каждый дюйм поверхности и не отыскала ни единого изъяна или оплошности. Безупречно. Безупречно, однако все равно святотатственно и недопустимо. Без единого слова она разорвала полотно в клочья. Наконец, не в силах справиться с яростью, она схватила челнок и метнула его Арахне в голову.

Боль от удара челноком будто вернула Арахне рассудок. Что она натворила? Что за безумие овладело ею? Не позволит она себе прясть никогда, ни за что. За эту наглость ее заставят платить ужасную цену. Кары, какие навлекали на себя девушки, чьи судьбы она сама и запечатлела, – ничто по сравнению с тем, что обрушат на Арахну.

Она подобрала с пола толстую пеньку.

– Нельзя мне ткать – не буду жить! – вскричала она и выбежала из лачуги, и никто не успел остановить ее.

Зрители столпились у окон и у открытой двери и смотрели, застыв от ужаса, как Арахна бежит по траве, забрасывает веревку на ветку яблони и вешается. Все разом обернулись к Афине.

Слеза скатилась по щеке богини.

– Неразумная, неразумная девчонка, – проговорила она.

Афина двинулась прочь из дома к яблоне, толпа наблюдателей последовала за ней в устрашенном молчании. Арахна болталась на веревке, пучились на лице мертвые глаза.

– Такой талант не умрет никогда, – произнесла Афина. – Все дни свои будешь ты прясть и ткать, прясть и ткать, прясть и ткать…

Тут Арахна стала сжиматься и сморщиваться. Веревка, на которой она висела, вытянулась в тонюсенькую прядку блестящего шелка, Арахна подтянулась по ней – не девица уж больше, а созданье, которому суждено будет без отдыха прясть и ткать.

Вот так появился первый паук – перваяарахнида. Не наказание это, как некоторые считают, а награда за победу в великом поединке, награда великому творцу. Право вечно трудиться и создавать шедевры.

Другие метаморфозы

Мы уже видели, как боги превращают мужчин и женщин в животных – из жалости, зависти или в наказание. Но так же, как люди, бывали они не только заносчивы и мелочны, но и движимы страстью. Смертная плоть, как мы уже поняли, влекла их не меньше бессмертной. Иногда их порывы оказывались не одной лишь примитивной похотью – они и по-честному влюблялись. Есть много историй о богах, что гонялись за юными красавцами и красавицами и превращали их в животных, в новые растения и цветы и даже в скалы и потоки[204].

Нис и Скилла

Нис был царем Мегары, города на аттическом побережье[205]. Его наделили неуязвимостью: у него на голове рос завиток пурпурных волос, благодаря которому ничто не могло угрожать ему как человеку. По некоторым причинам на его царство напало воинство царя Миноса Критского. Как-то раз дочь Ниса, царевна СКИЛЛА[206], разглядела на борту критского корабля Миноса, когда судно проходило близко от стен Мегары, и влюбилась в него. И уж так сводило ее с ума желание, что она решила выкрасть отцов локон пурпурных волос и подарить его Миносу на борту его корабля, а уж он отплатит ей за такую щедрость любовью. Но, если срезать у Ниса локон, царь делается уязвим, как любой смертный. И пока она тайком пробиралась к Миносу, ее отца убили в дворцовом перевороте.

Минос, вовсе не обрадовавшись предательскому поступку Скиллы, отвратился от нее и не пожелал иметь с ней ничего общего. Выгнал ее с корабля, поднял паруса и уплыл из Мегары, поклявшись никогда туда не возвращаться.

Страсть Скиллы оказалась столь необоримой, что она не смогла отказаться от мужчины, которого полюбила. Она поплыла за Миносом, униженно зовя его. Она стенала и плакала так жалостно, что ее превратили в чайку. Боги проявили своеобразный юмор и одновременно сделали ее отца Ниса орланом[207].

С тех пор в отместку он взялся безжалостно гонять свою дочку над волнами.

Каллисто

Прежде чем его превратили в волка – как вы, наверное, помните, – в первые дни пеласгийского человечества, у царя Ликаона Аркадского была прелестная дочь по имени КАЛЛИСТО, ее вырастили нимфой, преданной деве-охотнице Артемиде.

Зевс уже давно пускал пенные слюни желания по этой неотразимой, недосягаемой девушке и однажды обманул ее, приняв облик самой Артемиды. Она с готовностью пала в объятия великой богини, которой поклонялась, – тут-то Зевс ее и уестествил.

Чуть погодя ее, купавшуюся нагишом в реке, заметила Артемида и, разъярившись от того, что ее жрица беременна, выгнала несчастную Каллисто из своего круга. Одинокая и несчастная, бродила та по миру и в свой срок родила сына АРКАДА. Гера, сроду не выказывавшая никакой жалости даже самым невинным и наивным любовницам своего супруга, наказала Каллисто еще сильнее – превратила ее в медведицу.

Через несколько лет Аркад, теперь уже юноша, охотился в лесу и набрел на медведицу. Собрался он метнуть в нее копье, но Зевс вмешался, чтобы не допустить нечаянного матереубийства, и вознес их обоих на небеса – в виде Большой и Малой Медведиц. Гера, по-прежнему сердясь, прокляла эти созвездия, чтобы никогда не бывать им вместе, что объясняет (как мне сказали) их постоянно противоположное околополярное местоположение[208].

Прокна и Филомела

У царя Пандиона афинского было две прелестных дочери – ПРОКНА и ФИЛОМЕЛА. Старшенькая Прокна оставила Афины, выйдя замуж за фракийского царя ТЕРЕЯ, от которого родила сына ИТИСА.

Однажды ее младшая сестра Филомела приехала во Фракию на целое лето, побыть с родней. Недоброе сердце Терея – едва ли не самое недоброе из всех, каким доводилось биться, – сильно растревожилось от красоты его золовки; он увлек ее как-то ночью в свои покои и там надругался над ней. Боясь, что жена и весь свет раскроют это мерзкое преступление, Терей вырвал Филомеле язык. Зная, что она не умеет ни читать, ни писать, он решил, что так она точно никому не сможет сообщить ужасную правду о случившемся.

Но за следующую неделю с небольшим Филомела выткала гобелен, на котором обрисовала своей сестре Прокне все подробности надругательства. Обесчещенные разъяренные сестры замыслили месть, подобающую такому чудовищному злодейству. Они знали, как сильнее всего уязвить Терея. Он был жестоким и отвратительным человеком, склонным к припадкам бешенства и невыразимым извращениям, однако имелась у него одна слабость – он глубоко любил своего сына Итиса. Прокна с Филомелой тоже обожали мальчика. Итис – сын и Прокне, однако материнская любовь, какую она питала, захлебнулась в ненависти и неутолимой жажде мщения. Забыв о жалости, сестры отправились в спальню и убили ребенка во сне.

– Филомела вскоре отправится в Афины, – сказала Прокна супругу наутро. – Давай устроим пир, чтобы проводить ее и воздать тебе за щедрое гостеприимство, которое ты ей оказал?

Филомела всхлипнула и пылко закивала.

– Ей, кажется, эта мысль тоже нравится.

Терей хмыкнул что-то согласное.

К концу пира тем вечером было подано сочное жаркое, и царь накинулся на него. Промокнул все соки хлебными ломтями, но обнаружил, что в животе у него еще найдется место. Чуть дальше от него стояло блюдо, закрытое серебряным колпаком.

– Что под ним?

Филомела с улыбкой пододвинула к нему блюдо.

Терей поднял колпак и возопил от ужаса, увидев голову мертвого сына, скалившуюся на него. Сестры завизжали от смеха и ликования. Осознав, кто это наделал, и поняв, почему жаркое было таким упоительно нежным, Терей взревел и схватил со стены копье. Женщины бросились вон из зала и воззвали к богам о помощи. Царь Терей гонялся за ними по всему дворцу и, выбежав на улицу, вдруг ощутил, что взмывает к небу. Его превратили в удода, и его вопли боли и ярости стали больше похожи на тоскливые всхлипы. В то же время Прокна сделалась ласточкой, а Филомела – соловьем.

И хотя соловьи знамениты мелодичной прелестью своих песен, поют лишь самцы. Самки, как и безъязыкая Филомела, остаются немы[209]. Многие виды ласточек и поныне зовутся в честь Прокны[210], а птица удод по-прежнему носит царский венец.

Ганимед и орел

Всеверо-западном углу малой азии раскинулись земли Троады, или Трои, – в честь ее правителя, царя ТРОЯ. К западу от Трои через Эгейское море располагалась континентальная Греция, за Троей находилась территория современной Турции и древние земли Востока. К северу – Дарданеллы и Галлиполи, к югу – великий остров Лесбос. Главный город Трои назывался Илион (прославившийся под именем Трои), это название происходит от ИЛА, старшего сына Троя и его царицы КАЛЛИРОИ, дочери местного речного бога СКАМАНДРА. О втором сыне царственной четы АССАРАКЕ сохранилось мало записей, а вот третий их сын, ГАНИМЕД, завораживал взоры, и от него захватывало дух у всех, кто с ним сталкивался.

Не жил и не бродил доселе по белу свету красивее юноша, чем царевич Ганимед. Волосы у него были золотые, кожа – как теплый мед, губы – нежный, сладостный призыв отдаться чокнутым чарующим поцелуям.

Девушки и женщины всех возрастов, говорят, вопили и даже падали без чувств, стоило ему на них взглянуть. Мужчины, что прежде никогда и не помышляли о привлекательности людей своего же пола, чуяли, как колотятся их сердца, как разгоняется и бьется в ушах кровь, – от одного вида Ганимеда. Во рту у них пересыхало – и вот уже несло их болтать глупую чепуху, говорить что угодно, лишь бы угодить ему или привлечь его внимание. Добравшись домой, они писали и тут же рвали в клочки стихотворения, где рифмовались «ресницы» и «ягодицы», «плечи» и «речи», «ноги» и «боги», «млад» и «рад», «малыш» и «томишь», а также «страсть» и «пропáсть».

В отличие от многих рожденных с кошмарным преимуществом красоты, Ганимед не был заносчивым, капризным или избалованным. Повадки имел милые и непринужденные. Когда улыбался, улыбка получалась доброй, а янтарные глаза светились дружелюбным теплом. Знавшие его ближе всех говорили, что внутренняя красота Ганимеда равнялась внешней или даже превосходила ее.

Не будь он царевичем, суеты вокруг его ослепительной красы, наверное, происходило бы больше, и жизнь Ганимеда сделалась бы невозможной. Но поскольку он был любимым сыном великого правителя, никто не решался его соблазнять, и Ганимед жил безупречной жизнью среди друзей, увлекался лошадьми, музыкой, спортом. Предполагалось, что однажды царь Трой подберет ему в пару какую-нибудь греческую царевну, и Ганимед вырастет в пригожего зрелого мужчину. Молодость – штука быстротечная, как ни жаль.

Но не учли они Царя богов. То ли до Зевса дошел слух об этом сияющем маяке юношеской красы, то ли Зевс сам случайно его увидел – неведомо. Зато запечатлено, что бог попросту с ума сошел от желания. Вопреки царственной родословной этого значимого смертного, невзирая на скандал, какой мог бы в итоге разразиться, несмотря на непременную ярость и ревнивое бешенство Геры, Зевс обернулся орлом, ринулся вниз, скогтил юношу и улетел с ним на Олимп.

Ужасный это поступок, но, как ни удивительно, оказалось, что это не просто жест бездумной похоти. Тут действительно похоже на самую настоящую любовью. Зевс обожал юношу и не желал разлучаться с ним. Их физическая любовь лишь укрепила его обожание. Бог наделил возлюбленного даром бессмертия и вечной юности, назначил его своим виночерпием. Отныне и до скончания времен Ганимед останется тем самым, чья красота тела и души совершенно сразила Зевса. Все остальные боги, за неизбежным исключением Геры, появлению на небесах этого юноши обрадовались. Ганимеда невозможно было не любить – его присутствие озаряло весь Олимп.

Зевс отправил Гермеса к царю Трою с даром божественных коней, в порядке воздаяния семье за их утрату.

– Ваш сын – желанное и радостно встреченное прибавление к Олимпу, – сообщил им Гермес. – Он никогда не умрет и, в отличие от прочих смертных, его внешняя краса вечно будет соответствовать внутренней, а это означает, что он навеки останется в мире с самим собой. Небесный отец любит его беззаветно.

Что ж, у царя и царицы Трои было еще двое сыновей, а кони оказались и впрямь лучшими на свете – и в зубы смотреть нечего, и если их Ганимед станет постоянным членом бессмертной олимпийской когорты и Зевс действительно его любит…

Но обожал ли юноша Зевса? Вот это установить очень трудно. Древние считали, что да. Обычно его изображают улыбчивым и счастливым. Он стал символом той особой разновидности однополой любви, какая сделается центральной частью греческой жизни. Его имя, похоже, своего рода сознательная игра слов, оно происходит отганумаи – «радующий» и медон – «царевич» и/или медеон – «чресла». Слово «Ганимед» – радующий царевич с радующими чреслами – со временем преобразилось в «катамита».

Зевс и Ганимед долго-долго жили счастливой парой. Разумеется, бог не был верен Ганимеду, как не был верен собственной жене, но тем не менее эти двое были для всех едва ли не константой.

Когда правление богов подошло к концу, Зевс наградил этого прекрасного юношу, своего преданного слугу, любовника и друга, отправив его ввысь созвездием в важнейшую часть небосвода – в Зодиак, где Ганимед теперь сияет как Водолей, Виночерпий.

Любовники зари

Пару слов – о двух бессмертных сестрах. Мы уже мельком повидались с Эос, или АВРОРОЙ, как называли ее римляне, и знаем, что ее задача – начинать каждый день, распахивая ворота, что выпускали сначала Аполлона, а потом Гелиоса на солнечной колеснице. Их сестра Селена (ЛУНА у римлян) водила ночной эквивалент такой колесницы, лунную, по темному небу. Селена родила Зевсу двух дочерей, ПАНДИЮ (которую афиняне воспевали во всякое полнолуние) и ГЕРСУ (также ЭРСУ) – божественное воплощение росы.

Эос, сестра Селены, влюблялась много раз. Пригожий юный красавец КЕФАЛ привлек ее внимание, и она похитила юношу. Ее нимало не трогало, что Кефал уже занят, вернее, женат даже, на ПРОКРИДЕ, дочери Эрехтея, первого царя Афин (отпрыск пролитого Гефестом семени) и его царицы ПРАКСИФЕИ. Несмотря на свою сияющую красоту и роскошный солнечный дворец, в котором Эос поселила Кефала, похищенный страшно заскучал по супруге своей Прокриде. Какие бы осиянные золотом уловки любви ни применяла богиня рассвета, никак не удавалось ей воспламенить его. Разочарованная и униженная, согласилась она вернуть Кефала жене. Ревность и уязвленная гордость бурлили в богине. Как он посмел предпочесть человека божеству? Да одна мысль, что обычная женщина способна вдохновить Кефала, а она, богиня, оставила его хладным…

С коварной непринужденностью принялась она сеять в нем сомнения.

– Э-эх, – вздохнула она, скорбно качая головой, когда они приблизились к его дому, – печально мне думать, как вся такая чистая Прокрида вела себя, пока ты был в отлучке.

– В каком смысле?

– Ой, да скольких мужчин она развлекала. И думать-то невыносимо.

– Плохо же ты ее знаешь! – с некоторой горячностью возразил Кефал. – Она в равной мере и прелестна, и верна мне.

– Ха! – сказала Эос. – Всего-то и надо – мед да монеты.

– Ты о чем?

– Сладкие слова да серебро толкают к предательству и добродетельнейших.

– Ну ты и циник.

– Я восстаю над миром с первым лучом солнца и вижу, чем люди заняты до рассвета. Это не цинизм – это реализм.

– Но ты не знаешь Прокриду, – настаивал Кефал. – Она не как все остальные. Она верная и честная.

– Пф! Да она у тебя за спиной запрыгнет в койку с кем угодно. Я тебе так скажу… – Эос остановилась, будто ее вдруг осенило. – А что если ты с ней увидишьсяпод личиной, а? Проявишь пыл, осыплешь ее комплиментами, скажешь, что любишь ее, предложишь украшеньице-другое – как пить дать, повиснет на тебе.

– Ни за что!

– Как хочешь, но… – Эос пожала плечами и показала на обочину, вдоль которой они шли. – Ой, смотри, целая груда одежды и шлем. Представляешь, если б у тебя еще и борода была…

Эос исчезла, и в тот самый миг Кефал обнаружил, что у него и впрямь борода. Набор одежды, необъяснимо возникший у дороги, словно бы влек Кефала к себе.

Вопреки его возражениям слова Эос посеяли зерно сомнения. Облачаясь в этот нелепый костюм, Кефал говорил себе, что сомнению этому не поддастся, что так он покажет Эос, до чего ошибочен ее цинизм. Они с Прокридой воззовут к ней ближайшим утром, когда небо порозовеет: «До чего ж неправа ты, богиня Луны! – воскликнут они. – Как мало ты понимаешь во влюбленном смертном сердце». Что-нибудь в этом духе. Поделом ей будет.

Вскоре Прокрида открыла дверь пригожему чужаку-бородачу в шлеме и хламиде. Вид у Прокриды был несколько осунувшийся и истомленный. Внезапное и необъяснимое исчезновение супруга оказалось тяжелым ударом. Впрочем, не успела она спросить у гостя, чего ему надо, Кефал протиснулся в дом и отпустил слуг.

– Ты очень красивая женщина, – сказал он с густым фракийским акцентом.

Прокрида вспыхнула:

– Сударь, я должна…

– Ну же, давай посидим на ложе.

– Вот правда, не могу…

– Иди же, никто не смотрит.

Она понимала, что такое поведение – уже на грани нежелательного по законамксении, однако послушалась. Мужчина вел себя так настырно.

– Чего это подобная красавица сидит одна-одинешенька в таком громадном доме? – Кефал взял из медной чаши смокву, похотливо откусил и поднес оставшуюся сочную мягкую половинку к лицу Прокриды[211].

– Сударь!

Прокрида разомкнула губы, чтобы отчитать его, и Кефал затолкал ей в рот рыхлую смокву.

– От такого зрелища сами боги воспламенились бы, – проговорил он. – Будь моей!

– Язамужем! – попыталась она произнести сквозь мякоть и зернышки.

– Замужем? Это еще что? Я богач, я одарю тебя любыми драгоценностями или украшениями, какие пожелаешь, только отдайся. Ты такая красивая. И я люблю тебя.

Прокрида замерла. Может, пыталась проглотить остатки смоквы. Может, ее искусило предложение драгоценностей. Вероятно, ее тронуло столь внезапное и пылкое предложение любви. Пауза оказалась достаточно долгой, и Кефал в ярости вскочил, сбросил свой наряд и явил себя.

– Что ж! – загремел он. – Вот, значит, что происходит, когда ты остаешься одна! Бесчестная предательница!

Прокрида глазам своим не поверила:

– Кефал? Ты ли это?

– Да! Да, это твой несчастный супруг!Вот как ты ведешь себя, как меня нет рядом. Уйди! С глаз моих долой, неверная Прокрида. Пошла вон!

Он ринулся к ней, потрясая кулаком, и Прокрида в ужасе бежала. Прочь из дома, в лес, не останавливаясь, пока не упала от усталости на опушке рощи, священной для Артемиды.

Наутро богиня обнаружила Прокриду простертой и выудила из нее историю произошедшего.

Год и день прожила Прокрида у богини-охотницы, среди ее свиты свирепых дев, но дальше уже не смогла.

– Артемида, ты заботилась обо мне, учила меня искусствам охоты и показала мне, как всегда следует избегать мужчин. Однако врать тебе я не могу: в сердце своем я люблю супруга Кефала как и прежде. Он скверно обошелся со мной, но это все от его великой любви ко мне, и я жажду простить его и пасть к нему в объятия, вновь стать ему женой.

Артемиде жаль было отпускать ее, но у нее в тот день оказалось милостивое настроение. Она не только отпустила Прокриду к мужу, не выколов ей глаза предварительно и не скормив ее свиньям (подобные поступки ей были вовсе не чужды), но и наделила ее двумя замечательными дарами, чтобы Прокрида поднесла их мужу в знак примирения.

Лелап и Алопекс Теумесиос

Среди даров, которые Прокрида получила от Артемиды, оказался замечательный пес по кличке ЛЕЛАП, наделенный силой поймать кого угодно – абсолютно кого угодно, если Лелап бросится в погоню. Отправь его по следу оленя, вепря, медведя, льва или даже человека – и Лелап всегда настигнет добычу. Второй подарок, не меньшей ценности, – копье, всегда попадающее в цель. Кто бы ни владел этими псом и копьем, мог по праву считаться величайшим смертным охотником на свете. Немудрено, что Кефал обрадовался жене, нагруженной такими дарами, и впустил ее к очагу и в объятия, под кров и на кровать.

Репутация Кефала крепла день ото дня – байки о его охотничьих умениях пересказывали благоговейным шепотом от царства к царству. Новости добрались до фиванского регента КРЕОНА[212]. Как это часто бывало в дикой истории Фив, они в ту пору страдали от напасти, на сей раз – в виде лютой лисицы, которую местные называли Кадмейской бесовкой, а по всему греческому миру она страшила людей под именем АЛОПЕКС ТЕУМЕСИОС, Тевмесской лисицы, разбойницы, наделенной божественным даром никогда не быть пойманной, сколько б собак, лошадей или людей ни шло по ее следу или ни лежало в засаде, чтобы поймать ее в ловушку. Считалось, что этот лисий ужас натравил на них Дионис, все еще алкавший покарать город, изгнавший и насмехавшийся над матерью винного бога Семелой.