Миф. Греческие мифы в пересказе

– Самуюмалость пóшло, верно, милая? – сказала Зона. Про себя же так: «Это жилище бога!»

Каланта размышляла: «Если сейчас остановиться и сделать вид, будто мне надо завязать шнурки на сандалиях, можно выковырять рубинчик из вон того кресла…»

Когда незримый сонм дворецких, лакеев и служанок принялся накрывать для сестер обед, прятать восторг и изумление стало труднее. После каждую умастили маслом, искупали и размяли.

Сестры принялись выспрашивать подробности о владыке замка, Психея вспомнила свое обещание и поспешно что-то насочиняла.

– Он красавец-охотник, местный землевладелец.

– Как его зовут?

– Глаза у него добрейшие.

– А имя его?..

– Он очень сожалел, что не застанет вас. Увы, он на весь день уходит со своими гончими в поля. Уж так он хотел лично вас принимать. Может, в другой раз.

– Да, но как его звать?

– Он… у него на самом деле нет имени.

– Что?

– Ну, имя у негоесть. Очевидно, у него есть имя, у всех оно есть, Зона, чего ты! Но он его не применяет.

– Но каково же оно?

– Ой, скорее! Того и гляди стемнеет. Зефир вас ночью не понесет… Давайте, сестрицы, возьмите себе домой на память что-нибудь. Вот горсть аметистов. А вот сапфиры. Золото, серебро… И маме с отцом непременно захватите.

Нагруженные драгоценностями, сестры позволили отнести себя обратно к скале. Психея, махавшая им вслед, и порадовалась, и огорчилась их отбытию. Она радовалась их обществу и возможности все показать, а также одарить, а вот решимость держать слово, данное мужу, вынудила ее избегать всяческих вопросов, и от этого Психея утомилась.

Сестры вернулись домой, но, несмотря на сказочные сокровища, которые им достались, страдали теперь от зависти, обиды и ярости. Как так вышло, что их младшенькая – бестолковая, самовлюбленная Психея – обрела положение чуть ли не богини? Это же чудовищно несправедливо. Избалованное, тщеславное, уродливое существо! Ну, не уродливое, положим. Наделенное некоторой очевидной и довольно вульгарной смазливостью, но никакого сравнения с их царственной красой. Жутчайшая несправедливость: наверняка за всем этим волшба какая-то, ведьмовство. Как это она даже имени своего владыки и повелителя не знает?

– Ревматизм мужа моего Сато, – сказала Каланта, – все хуже, что ни вечер приходится разминать ему каждый палец, а затем применять пластыри и притирания. Это омерзительно и унизительно.

– Думаешь,твоя жизнь – ад? – спросила Зона. – Мой Харион лыс, как луковица, изо рта у него воняет, а телесного пыла в нем, как в мертвой свинье. Психея же…

– Эта самовлюбленная девка…

Сестры вцепились друг в дружку и разразились рыданиями.

В ту ночь возлюбленный Психеи Эрот огласил ей грандиозную новость. Она рассыпалась в благодарностях и рассказала, как ловко избежала рассказов о нем сестрам, но тут он прижал палец к ее губам.

– Милое, доверчивое дитя. Боюсь я сестер – и того, что способны они с тобой вытворить. Но я рад, что ты счастлива. Позволь осчастливить тебя еще пуще. – Она почувствовала, как его теплая рука скользнула вниз и огладила ей живот. – Наше дитя растет в тебе.

Психея охнула и прижала его к себе, оторопев от радости.

– Если сохранишь эту тайну, – сказал он, – дитя будет богом. Скажешь хоть одной живой душе – родится смертным.

– Сохраню тайну, – сказала Психея. – Но прежде чем мое состояние сделается очевидным, позволь мне хотя бы еще разок повидать Каланту с Зоной – и попрощаться с ними.

Эрота это встревожило, однако он не понимал, как отказать в столь пристойной сестринской просьбе, и потому согласился.

– Зефир слетает к ним с вестью, и они явятся, – сказал он, склоняясь поцеловать ее. – Но помни: обо мне или о нашем ребенке – ни слова.

Капля масла

Наутро Каланта и зона пробудились от дыхания Зефира, теребившего их, как голодный домашний пес, что пыхтит и дергает лапой постель. Когда открыли они глаза и сели, ветер уже улетел, но чутье, жадность и врожденное коварство подсказали им, что это за знак, а потому поспешили к скале – ждать своего возничего. На сей раз они решили докопаться до сути – разведать тайну сестриного любовника.

И вот очутились они перед дворцом, и Психея уже ожидала их. Обняв ее нежно, сестры скрыли свирепую зависть к удаче Психеи и рассыпались в потоке угодливого причмокивания и цоканья, закивали.

– Что случилось, Каланта? – спросила растерянная Психея, когда уселись они завтракать фруктами, тортами и медовухой. – Отчего печалишься, Зона? Вы разве не рады видеть меня?

– Рады? – простонала Каланта.

– Если б, – вздохнула Зона.

– Что же тревожит вас?

– Ах, дитя, дитя, – взвыла Каланта. – Такая ты юная.

Милая. Доверчивая.

– Так легко тобою воспользоваться.

– Не понимаю.

Сестры переглянулись, словно взвешивая, можно ли открывать ей жестокую правду.

– Насколько хорошо знаешь ты – если вообще знаешь – этого… это нечто, навещающее тебя еженощно?

– Он не нечто! – возмутилась Психея.

– Конечно, он – нечто. Он чудище, предсказанное оракулом.

– В чешуе наверняка, – сказала Зона. – Или если не в чешуе, то косматое.

– Ничего подобного, – негодуя, возразила Психея. – Он юн, красив и добр. Мягкая кожа, крепкие мышцы.

– Какого цвета у него глаза?

– Ну…

– Он блондин или темненький?

– Милые сестры, – сказала Психея, – умеете ли вы хранить тайны?

Каланта с Зоной вытянули шеи и любовно сгребли сестру в охапку.

– Умеем ли мы хранить тайны? Ну и вопрос!

– Дело вот в чем… – Психея собралась с духом. – Ну, дело в том, что я вообще-то не знаю,как он выглядит. Я его ни разу не видела, а только… ну… ощущала.

– Что? – поразилась Каланта.

– В смысле ты ни разу и в лицо-то его не видела?

– Он настаивает на том, что я не должна его видеть. Приходит ко мне в самый темный час ночи, проскальзывает в постель, и мы… ну, мы… вы понимаете… – Психея вспыхнула. – Но мне можно ощупывать его черты, и то, что я чувствую, – не тело чудовища. Это тело великолепного, чудесного мужчины. Вот только по утрам он исчезает.

– Ну ты идурища! – процедила Зона. – Не знаешь, что ли… – Она примолкла, словно боясь продолжать.

Сестры обменялись скорбными многозначительными взглядами.

– Ой-ё-ёй…

– Психеяне знает!

Каланта откликнулась звуком, похожим одновременно на смешок и на вздох.

Психея растерянно переводила взгляд с одной на другую.

– Чего я не знаю?

Каланта обняла ее и растолковала, а Зона поддакивала и делилась собственными наблюдениями. Худшие и самые жуткие чудища – а как раз такое, по предречению оракула Аполлона, и должно было ее пожрать! – наделены силой – и всегда так было, они этим знамениты по всему свету! – силой, например,преображаться, принимать обманчивые обличья – обличья, что могут казаться восхитительными и привлекательными юной девице на ощупь, – но это лишь для того, чтобы втереться в доверие невинной – невинной и глупой! – чтобы однажды посеять в ней свое бесовское семя; бедная девочка, она не смыслит в этом ничегошеньки, а мужчины способны на это, – и заставить ее родить невиданного урода, еще более страшное чудище – мутанта, – они так размножаются, так длят свой гнусный род.

Психея вскинула руку:

– Стойте! Прошу вас! Я знаю, вы желаете мне добра, но не представляете, какой нежный, какой добрый, бережный…

– Такие у них повадки! В точности такие!

– Ты разве не понимаешь? Свирепую жестокость этого чудища как раз и доказывает эта его нежность и бережность!

– Верный признак того, что это омерзительная нечисть.

Психея подумала о новой жизни, росшей внутри нее, и о настойчивой просьбе супруга никому об этом не говорить. И о его отказе явить себя. Ох ты ж. Быть может, сестры и правы.

Они заметили, что она колеблется, и накинулись:

– Сделать надо вот что, дорогуша. Когда он придет к тебе нынче ночью, отдайся этой твари…

– Ф-фу!

– …а затем пусть уснет. Но сама спать не смей.

– Изо всех силне засыпай.

– Когда уверишься, что он крепко-накрепко уснул, вставай, бери лампу.

– И бритву, какой твои служанки подрезают тебе волосы.

– Да, пригодится!

– Зажги лампу в углу комнаты и укрой ее, чтобы не разбудить его.

– Подкрадись к кровати…

– Подними лампу…

– И вспори ему чешуйчатую драконью глотку…

– Раскрои узловатые вены…

– Убей его…

– Убей чудище…

– Затем собери все золото и серебро… – Все самоцветы, это самое главное…

Сестры болтали и болтали, покуда не убедили Психею окончательно.

И вот той ночью, когда Эрот мирно почивал, Психея встала над ним – накрытая лампа в одной руке, бритва – в другой. Сдернула она покрывало с лампы. Свет пал на свернувшуюся калачиком фигуру существа, красивее которого не доводилось ей созерцать. Теплое свечение плясало на гладкой, юношеской коже – и на чудесных перистых крыльях.

Психея не смогла сдержать вздох изумления. Тут же поняла она, кто перед ней. Не дракон, не чудовище, не вурдалак, не отродье нечистое. То был юный бог любви. То был сам Эрот. Подумать только – она собиралась навредить ему. Как красив он. Его полные розовые губы приоткрылись, и сладость его дыхания овеяла ее, когда склонилась Психея рассмотреть его поближе. Все в нем было безупречно! Мягкие переливы мышц придавали его юной красе мужественности, но без литой, бугристой неуклюжести, какую видела она в телах отцовых главных атлетов и воинов. Разметанные волосы сияли теплом того оттенка, что между Аполлоновым золотом и Гермесовым красным деревом. А крылья! Сложенные под его телом, они были густы и белы, как лебединые. Она протянула дрожащую руку и провела пальцем вдоль перьев. Тишайший трепетный шелест, каким отозвались они, – едва ли звук, но его хватило, чтобы спящий Эрот зашевелился, забормотал.

Психея отпрянула и прикрыла лампу, но миг-другой ровное мерное дыхание убедило ее, что Эрот по-прежнему спит. Она вновь обнажила светильник и увидела, что он отвернулся. Заметила она, что своим движением он явил любопытный предмет. Свет лампы пал на серебряный тубус, что покоился меж крыльями. Колчан!

Едва осмеливаясь дышать, Психея подалась вперед и вытянула из колчана стрелу. Повертев ее в руке, она медленно ощупала древко блестящего черного дерева. Наконечник был привязан к древку золотой прядью… Подняв лампу в левой руке над головой, большим пальцем правой она скользнула по наконечнику и –ай! Таким он оказался острым, что показалась кровь. В тот миг ее накрыло чувством – чувством такой могучей любви к спящему Эроту, таким жаром, страстью и желанием, таким полным и вечным служением, что не удержалась она – подалась к нему, поцеловать в кудри на загривке.

Беда! Горячее масло из лампы капнуло Эроту на правое плечо. Он проснулся с воплем боли – который перерос в рев разочарования и отчаяния, когда увидел Эрот Психею. Распахнулись крылья, забились. Он возносился, а Психея бросилась к нему, вцепилась в правую ногу, однако сила его была велика, он стряхнул ее без единого слова и улетел во тьму.

Когда он исчез, все пошло прахом. Стены дворца покоробились, истаяли, растворились в ночном воздухе. Психея в отчаянии наблюдала, как золотые столпы вокруг нее обращаются в темную колоннаду деревьев, а инкрустированный самоцветами мозаичный пол рассыпается в мешанину глины и щебня. Вскоре дворец, драгоценности его – металлы и камни, – все исчезло. Сладкое пение служанок сделалось воем волков и воплями сов, а теплые, таинственные благоухания – ледяными, безжалостными ветрами.

Одна

Напуганная несчастная девушка оказалась посреди холодного безлюдного леса. Скользнула спиной вдоль древесного ствола, пока не ощутила под собой жесткие корни. Одна мысль осталась у нее – покончить с собой.

Ее разбудил жук, ползший по ее губам. Она села, дрожа, и отлепила ото лба сырой листик. Ужасы прошедшей ночи ей не приснились. Она действительно была в лесу одна. Быть может, все предыдущее было грезой и действительность всегда оставалась вот такой? Или проснулась она внутри грезы просторнее? Стоило ли утруждаться и пытаться все это понять… Сон или действительность – все ей было несносно.

– Не стоит, милашка.

Психея, остолбенев, увидела рядом с собой бога Пана. Шутливая нахмуренность, густые кудри, из которых торчали рога, толстые волосатые ляжки, сужавшиеся к козлиным копытам, – нет второго такого, хоть смертных, хоть бессмертных бери.

– Нет, нет, – сказал Пан, топая по глинистой земле копытами. – Читаю у тебя на лице, и тому не бывать. Не позволю.

– Не позволишь – что? – спросила Психея.

– Не позволю тебе прыгать на острые камни с высокой скалы. Не позволю заигрывать с дикими зверями. Не позволю собирать белладонну и пить ее ядовитые соки. Ничего подобного не позволю.

– Но я не могу жить! – вскричала Психея. – Знал бы ты мою историю, ты бы понял – и помог бы мне умереть.

– Себя бы спросила, что тебя сюда привело, – возразил Пан. – Если любовь, молись Афродите и Эроту, пусть наставят и помогут. Если твое же злодейство низвергло тебя – живи, чтобы каяться. Если же другие тому виной – живи ради мести.

Месть! Психея внезапно поняла, что надо делать. Встала.

– Спасибо тебе, Пан, – сказала она. – Ты наставил меня на путь.

Пан оскалился в ухмылке и поклонился. Губы выдули прощальный аккорд на флейте у него в руке.

Через четыре дня Психея уже стучала в ворота величественного имения своего зятя Сато – мужа Каланты. Слуга проводил ее к сестре в гостиную.

– Психея! Милая! Все прошло согласно замыслу? Ты выглядишь немножко…

– Не обращай внимания, милая сестра. Я расскажу тебе, что случилось. Следовала твоим наставлениям дословно, посветила лампой на мужа своего – он оказался великим богом Эротом. Самим Эротом!

– Эротом! – Каланта вцепилась в свое янтарное ожерелье.

– О сестра, вообрази, как сокрушилось мое сердце от разочарования, когда сказал он мне, что взял меня к себе во дворец только для того, чтобы добраться дотебя.

– До меня?

– Таков был его коварный план. «Приведи мне свою сестру, красавицу Каланту, – сказал он, – ту, что с зелеными очами и русыми волосами».

– Скорее, каштановыми, а не русыми.

– «Приведи ее. Скажи ей, пусть явится на высокую скалу. Пусть летит на Зефире, он подберет ее и принесет ко мне. Скажи все это прелестной Каланте, Психея, молю». Вот его весть, и я ее прилежно донесла.

Можете вообразить, с какой прытью Каланта приготовилась. Нацарапала супругу записку, где объясняла, что они больше не муж и жена, что их брак – чудовищная ошибка, и что служитель, женивший их, был пьян, недееспособен и не обучен, и что она все равно никогда его не любила и теперь она свободная женщина, так-то.

На высокой базальтовой скале она услышала шелест ветра и со стоном упоенного восторга кинулась в объятия того, что сочла Зефиром.

Но дух Западного ветра не витал и близко. С воплем гнева, ярости, разочарования и ужаса Каланта рухнула с горы и падала по острым скалам, пока все ее тело не вывернуло наизнанку и не приземлилась она внизу мертвая, как камень.

Такая же судьба постигла и сестру ее Зону, которой Психея наплела ту же байку.

Задания Афродиты

После мщения Психее предстояло осмыслить, что делать с дальнейшей жизнью. Каждый миг бодрствования был наполнен любовью и тоской по Эроту, горе обуревало Психею: она понимала, что обречена никогда больше не увидеть его.

Эрот меж тем лежал в тайных покоях, маясь в муках от раны на плече. Мы с вами легко пережили бы небольшое неудобство от ожога ламповым маслом, но Эроту, каким бы ни был он бессмертным, эту боль причинил любимый человек. Такие раны заживают очень долго – если затягиваются вообще.

С недугом Эрота пострадал и весь мир. Юноши и девушки перестали влюбляться. Прекратились женитьбы. Люди начали бурчать и ворчать. Зазвучали недовольные молитвы к Афродите. Услышав их и узнав, что Эрот прячется и не выполняет своих обязанностей, она раздосадовалась. Весть о том, что смертная девушка украла сердце ее сына и причинила ему вред, превратила ее досаду в гнев. Однако выяснив, что та же смертная девушка позволила себе унизить Эрота, Афродита взбесилась. Как вышло, что ее замысел заставить Психею влюбиться в свинью пошел настолько вкривь и вкось? Что ж, на сей раз она лично и окончательно разберется с этой девчонкой.

Посредством чар, о каких Психея не подозревала, ее привели к вратам великого дворца. Жуткие твари втащили ее за волосы внутрь и бросили в темницу. Афродита лично навестила узницу и принесла с собой мешки с пшеницей, ячменем, пшенкой, маковым семенем, горохом, чечевицей и фасолью, высыпала их все на каменный пол и перемешала.

– Хочешь вернуть себе свободу, – проговорила она, – разбери эти зерна и семена по сортам. Выполни это задание до ближайшего рассвета, и я тебя освобожу.

Со смехом, какой не к лицу богине любви и красоты – что-то среднее между хмыком и визгом, – Афродита ушла, захлопнув за собой дверь темницы.

Психея в слезах пала на пол. Невозможно разобрать эту кучу, даже если бы в запасе у нее был месяц.

И тут горячей соленой слезой, что упала со щеки Психеи, залило муравья, пробиравшегося по каменным плитам.

– Поосторожнее! – сердито крикнул он. – Тебе, может, слезинка, а для меня целый потоп.

– Прости, пожалуйста, – проговорила Психея. – Боюсь, я тебя не заметила. Моя беда взяла верх надо мной.

– Что ж за беда такая великая, раз ты норовишь топить честных муравьев?

Психея изложила свое несчастье, и муравей, оказавшийся отзывчивым и снисходительным, предложил помощь. Послав клич, не слышный человеческим ушам, он призвал громадную семью братьев и сестер, и они все вместе взялись разбирать семена.

Слезы на щеках у Психеи подсохли, и она с изумлением наблюдала, как десять тысяч бодрых муравьев с военной четкостью носились ватагой туда и сюда, перебирая и отделяя одни зерна от других. Задолго до того, как розоперстая[130] Эос распахнула врата рассвета, дело было сделано, и семь безупречных кучек ждали досмотра Афродиты.

Раздражение и ярость богини – то еще зрелище. Тут же изобрела она еще одну непосильную задачу.

– Видишь вон ту рощу, на берегу реки? – сказала Афродита, схватив Психею за волосы и приподняв ее к окну. – Там пасутся овцы, щиплют траву, бродят без пригляда. Особые овцы – золотое руно. Иди к ним сейчас же и принеси мне пучок их шерсти.

Психея с готовностью двинулась к овцам, однако второе задание выполнять не собиралась. Решила воспользоваться предоставленной волей и сбежать не только из узилища ненавистного Афродитиного проклятия, но и от самой ненавистной жизни. Бросится в реку и утопится.

Но пока она, оказавшись на берегу, тяжко дышала и собирала отвагу перед прыжком, один стебель тростника нагнулся к ней, хоть не пролетел ни единый вздох ветерка, и зашептал:

– Психея, милая Психея. Как бы ни истязали тебя твои испытания, не оскверняй моих чистых вод своей гибелью. Есть ответ на твои беды. Овцы дикие и свирепые, стережет их лютейший баран, чьи рога вспорют тебя, как спелый фрукт. Видишь, они пасутся под тем платаном на дальнем берегу? Подбираться к ним сейчас – обречь себя на быструю и болезненную смерть. Но если ляжешь ты поспать, к вечеру их переведут на другое пастбище, и ты сможешь переплыть реку и найти клочки золотой шерсти на нижних ветвях.

В тот вечер взбешенная и растерянная Афродита отшвырнула золотую шерсть и велела Психее спуститься в загробный мир и вымолить немного крема для лица у Персефоны. Поскольку Психея, с тех пор как Эрот оставил ее, мало о чем помышляла, кроме смерти, несчастная девушка охотно согласилась и, последовав указаниям Афродиты, добралась до Аида, где честно собралась остаться и коротать несчастную, одинокую вечность без любви.

Единение любви и души

Однажды болтливая ласточка рассказала Эроту о заданиях, какие Психее выдала его завистливая и вздорная мать. Стараясь не обращать внимания на боль от раны, что по-прежнему истязала его, он встал и с громадным усилием распахнул крылья. Полетел прямиком на Олимп, где потребовал немедленной аудиенции у Зевса.

Эрот рассказал завороженным олимпийцам свою историю. Его мать всегда терпеть не могла Психею. Достоинство и честь Афродиты как олимпийской богини оказались под угрозой из-за красоты девушки и готовности горстки глупых людей поклоняться вместо бессмертной богини смертной деве. И потому она отправила Эрота подстроить так, чтобы Психея влюбилась в хряка. Эрот все изложил как следует.

Зевс послал Гермеса в подземный мир – забрать Психею, и орла – призвать Афродиту. Когда обе предстали перед небесным собранием, Зевс заговорил:

– Это чрезвычайное и недостойное происшествие. Афродита, возлюбленная. Твоему положению ничто не угрожает – и так будет всегда. Взгляни на Землю, узри, как повсюду превозносится и восхваляется имя твое. Эрот, ты тоже повел себя как глупый, недальновидный и безответственный мальчишка. То, что сам ты любишь и любим, будет становленьем твоим и может спасти мир от худших твоих озорных и случайных проделок. Психея, иди, испей из моей чаши. Это амброзия, и отныне ты, вкусив ее, бессмертна. Отныне ты – и все мы тому свидетели – будешь навеки связана узами с Эротом. Обними свою сноху, Афродита, и возвеселимся же.

На свадьбе Эрота и Психеи царили смех и радость. Аполлон пел и играл на лире, Пан подыгрывал на флейте. Гера танцевала с Зевсом, Афродита – с Аресом, Эрот – с Психеей. Танцуют они и поныне[131].

Игрушки Зевса

Часть вторая

Смертные

Ио

Средиземноморьем в ту пору правили цари. Свою власть над людьми эти аристократы устанавливали по-разному. Некоторые происходили от бессмертных, даже от богов. Другие, как это принято у людей, захватывали власть силой оружия или политическими интригами.

ИНАХ – один из первых правителей Греции. Он стал первым царем Аргоса на Пелопонесском полуострове, тогда – кипучего нового города, ныне же это один из старейших, непрерывно обитаемых городов на белом свете. Инаха позднее полуобожествили и сделали рекой, но при его человеческой жизни супруга Мелия одарила его двумя дочерьми – ИО и МИКЕНОЙ[132].

Микена удачно вышла замуж за благородного человека по имени АРЕСТОР, а вот Ио суждено было стать первой смертной девушкой, привлекшей хищное внимание Зевса. Инах выбрал Геру, Царицу небес, покровительницей Аргоса, и дочь Ио вырастили жрицей в важнейшем на весь греческий мир храме Геры. Зевсу, чтобы возмутить жену, довольно было позаигрывать с любой особью женского пола, но вот попытка осквернить ее жрицу – это уже предел Гериного терпения. И все же Зевс сильно вожделел милую Ио. Как бы сграбастать ее так, чтобы Гера не узнала…

Зевс огладил бороду, крепко подумал и породил замысел, который счел гениальным. Он превратил Ио в корову – красивую пухлую телочку с трепетными боками и громадными нежными глазами. Если спрятать ее где-нибудь в поле, Гера ни за что ее не заметит и Зевс сможет навещать Ио в свое удовольствие. Или так ему казалось. Когда нисходит похоть, осмотрительность, здравый смысл и мудрость отлетают, и то, что кажется хитрой уловкой тому, кто в тисках страсти, выглядит вопиющей неуклюжей дурью для всех остальных.

От ревнивой жены проще спрятать сотню гор, чем одну любовницу. Гера, для которой коровы были священны, и потому она располагала зорким, знающим взглядом на этот биологический вид, тут же приметила новое животное и заподозрила его истинную сущность.

– Какая восхитительная телка, – походя сказала она Зевсу однажды за завтраком на Олимпе. – Безупречные формы. Такие длинные ресницы и привлекательные глаза.

– Какая? Вот эта рухлядь? – переспросил Зевс, глядя вниз, куда показывала Гера, с деланой скукой.

– Это на твоих полях, милый, стало быть, из твоего поголовья.

– Наверное, – отозвался Зевс, – очень может быть. Одна из тысяч коров, что тут пасутся. Не следить же за ними всеми.

– Я бы эту телочку очень хотела себе, – сказала Гера, – в подарок на день рождения.

– Кхм… правда? Вон ту? Уверен, я мог бы найти тебе куда жирнее и складнее.

– Нет, – сказала Гера, а те, кто знал ее, уловил бы блеск у нее в глазах и сталь в голосе. – Я хочу вот эту.

– Разумеется, разумеется, – сказал Зевс, притворно зевая. – Она твоя. У твоего локтя кувшин с амброзией… передай мне, а?

Гера слишком хорошо знала собственного мужа. Стоило его похотливым наклонностям проявиться, никакого удержу им не будет. Она перевела Ио в маленький огороженный загончик и отправила своего слугу АРГУСА, внука Инаха, стеречь ее.

Аргус, сын Микены и Арестора, был преданным последователем Геры, как и все аргосцы того времени[133], но имелся у него к тому же особый дар, из-за которого он был безупречным сторожем своей тете Ио. У него было сто глаз. Прозывали его ПАНОПТОМ – «всевидящим»[134]. Вечно послушный воле Геры, он устроился на поле, уставил пятьдесят глаз на Ио, а остальные пятьдесят бдели независимо друг от друга – смотрели по сторонам, не явятся ли мародеры.