Дзэн в японской культуре

В Японии есть поговорка: «Тэндай – для императорской фамилии, Сингон – для знати, Дзэн – для самураев, а Дзёдо – для простого народа». Здесь очень метко характеризуется роль каждой из четырех ведущих буддийских сект. Тэндай и Сингон отличаются пышностью ритуала; их служители отправляют культовые церемонии в торжественной, помпезной манере, отвечающей вкусам аристократии. Дзёдо, естественно, больше отвечает потребностям простолюдинов, благодаря бесхитростной простоте вероучения. Что же касается Дзэн, то он не только указывает кратчайший путь к достижению истинной веры, но и является религией, основанной на силе воли, а сила воли есть самое необходимое для воина, хотя и ее надлежит подкрепить интуитивным прозрением.

Первым адептом Дзэн из рода Ходзё был Токиёри (1227–1263), унаследовавший от своего отца Ясутоки регентство. Он пригласил в Камакура дзэнских мастеров из Киото, а также некоторых китайских мастеров из Южной империи Сун и под их руководством предался усердному изучению Дзэн. В конце концов он преуспел в своих занятиях, познав сущность Дзэн, и это должно было дать стимул всем вассалам Ходзё последовать примеру сюзерена.

Готтан, китайский мастер Дзэн, под руководством которого Токиёри достиг окончательного прозрения после двадцати одного года непрестанных радений, посвятил своему просветленному ученику стихотворение:

Больше нет ничего в учении Будды,что пристало нам обсуждать с тобою, —И тебе ни к чему утомлять дух-разум,наставленьям моим внимая праздно.Там, где более не осталось местани молитве, ни знанью, ни свойствам духа,С бодхисаттвой Дипанкарой Шакьямунибезмятежно, мирно ведет беседу.

После не слишком долгого успешного правления Токиёри скончался в 1263 г., в возрасте всего лишь тридцати шести лет. Поняв, что час его близок, он надел буддийское облачение, сел на соломенную циновку для медитации и, сложив прощальную песнь, тихо почил. Стихотворение гласило:

Высоко вздымалось кармы моей зерцало,Но исполнилось тридцать семь – и оно разбито,Под ударом молота вдребезги раскололось,Но Великий Путь нисколько не поколеблен…

Ходзё Токимунэ (1251–1284) был единственным сыном Токиёри, и регентскую мантию ему пришлось принять от отца в восемнадцать лет. Он оказался одним из величайших деятелей в истории Японии. Во всяком случае, без него история страны могла оказаться совсем иной. Именно он отразил монгольские нашествия, повторявшиеся на протяжении нескольких лет (1268–1284).

Порой кажется, что Токимунэ и впрямь был послан небесами, чтобы спасти японский народ от тягчайшего бедствия – ведь дата его смерти совпадает с окончанием великих битв. Его короткая жизнь была полностью посвящена благородному делу. Ему суждено было стать телом и душой всей нации. Неукротимый дух Токимунэ ни на минуту не ослаблял контроля над положением вещей, а тело воплотилось в непобедимой армии, что стояла насмерть, словно могучий утес над бурными волнами Западного моря.

Эта удивительная, почти сверхчеловеческая личность заслуживает еще большего уважения, если учесть, что, несмотря на все заботы, он находил время, силы и вдохновение, чтобы изучать Дзэн под руководством китайских мастеров. Он возводил для них храмы, из которых заслуживает упоминания в первую очередь посвященный Букко Кокуси[4].

Предназначением обители было утешать отлетевшие души японских и китайских воинов, павших на поле брани в пору монгольских нашествий. Могила самого Токимунэ находится в храме Энгаку-дзи. Сохранились некоторые письма, посланные Токимунэ его духовными наставниками, из которых мы узнаем, как прилежно и ревностно отдавался он занятиям Дзэн. Приведу еще один диалог, быть может, и не вполне исторически достоверный, но дающий нам представление об отношении Токимунэ к Дзэн.

Согласно преданию, Токимунэ однажды спросил Букко Всенародного наставника: «Худший наш враг в жизни – трусость. Как могу я избежать ее?»

Букко ответил: «Отсеки источник, откуда берется трусость».

Токимунэ: «Откуда же она берется?»

Букко: «Из самого Токимунэ».

Токимунэ: «Больше всего на свете я ненавижу трусость. Как же может она исходить из меня?»

Букко: «Вот увидишь, как ты будешь себя чувствовать, когда выбросишь за борт свое возлюбленное Я по имени Токимунэ. Когда сделаешь это, придешь показаться мне».

Токимунэ: «Но как же это сделать?»

Букко: «Отключи все мысли».

Токимунэ: «Как могу я отключить мысли от сознания?»

Букко: «Сядь со скрещенными ногами и вглядись в источник всех мыслей, о которых ты думаешь, что они принадлежат Токимунэ».

Токимунэ: «У меня слишком много мирских забот, мне трудно найти свободную минуту для медитации».

Букко: «Какими бы мирскими делами ты ни занимался, воспринимай их лишь как повод для внутреннего размышления, и тогда в один прекрасный день ты поймешь, кто такой твой возлюбленный Токимунэ».

Такой или почти такой диалог, вероятно, однажды имел место между Токимунэ и Букко. Когда Токимунэ получил донесение о том, что монгольская армада приближается к берегам Японии, он предстал перед Букко Кокуси и сказал: «Наступает самый решительный час моей жизни». – «Как же встретишь ты его?» – спросил Букко. Токимунэ ответил, словно собираясь устрашить и изгнать врагов единым рыком: «Квац!» Букко был доволен ответом и заметил: «Поистине, детеныш льва всегда рычит как лев».

Мужество Токимунэ помогло ему достойно встретить превосходящие силы противника и заставить его убраться восвояси. Однако, если рассматривать события истории объективно, мы поймем, что не только личная отвага Токимунэ явилась причиной победы в этой великой битве народов. Сам он лишь планировал все необходимые операции, а его замыслы воплощались в жизнь в разных провинциях армиями, сражавшимися против грозного врага. Он никогда не покидал Камакура, но самурайские дружины на западе Японского архипелага выполняли его приказы скоро и решительно. Это граничит с чудом, если учесть, что в те дни самыми быстрыми средствами сообщения были перекладные лошади. Если бы он так хорошо не знал своих вассалов и не был в них уверен, ему бы, конечно, не удалось добиться столь впечатляющей победы.

О достоинствах этой незаурядной личности прекрасно сказал Букко в надгробном слове на похоронах Токимунэ: «В жизни его было десять чудес, которые поистине воплощают великие пранидхана (заветы) бодхисаттв: он был любящим и послушным сыном своей матери, верным подданным императора; он всей душой заботился о благосостоянии народа; изучая Дзэн, он постиг высшую истину учения; в течение двадцати лет держа в своих руках всю власть над империей, он не обнаруживал никаких признаков радости или гнева; развеяв с помощью урагана грозовые тучи, принесенные варварами, он не выказал нарочитого восторга; основывая монастырь Энгаку-дзи, он пекся об успокоении душ павших воинов равно с японской и с монгольской стороны; воздавая должное наставникам и патриархам, он стремился к прозрению – все это доказывает, что приход Токимунэ в сей мир был обусловлен Дхармой. Когда же для него настало время ухода, он нашел в себе силы подняться с ложа, накинул на свое немощное тело буддистский плащ, который я ему преподнес, и, ни на минуту не теряя присутствия духа, написал предсмертное пятистишие. Такого человека поистине можно назвать просветленным, воплощением бодхисаттвы…»

Нет сомнений в том, что Токимунэ от рождения был велик духом, но его занятия Дзэн оказали ему немалую помощь как в делах государственных, так и в личной жизни. Супруга его также была ревностной последовательницей доктрины Дзэн и после смерти Токимунэ заложила в горах женский монастырь как раз напротив Энгаку-дзи.

Когда мы говорим о том, что Дзэн служил опорой воинам, это утверждение применительно к эпохе Камакура имеет особое значение. Токимунэ был не просто полководцем, но великим государственным деятелем, добивавшимся мира для своей страны, о чем свидетельствует хотя бы его молитва к Будде, произнесенная во время службы в храме Кэнтё-дзи по получении известия о первом нашествии монголов:

«Об одном молит Токимунэ, ревнитель Закона Будды: чтобы настало время, когда сможет он встать на защиту святого учения; чтобы непоколебленной оставалась гладь четырех морей и не сорвалась с тетивы ни единая стрела; чтобы усмирены были злые духи без единого обнаженного копья; чтобы благоденствовал народ при добрых правителях, пребывая противу прежнего в большем довольстве и наслаждаясь счастливым долголетием; чтобы озарился мрак сознания человеческого светом высшей запредельной мудрости, вознесенным горе; чтобы нашли утешение страждущие и были спасены оказавшиеся в опасности силою сострадания открытого сердца. Да хранят нас боги, обитающие в высях небесных, да помогут нам премудрые, живущие на земле, и да будет каждый новый день полон добрых знамений!..»

Токимунэ обладал благородным духом истинного буддиста и сохранил до конца верность идеалам Дзэн. Благодаря его покровительству, секта Дзэн прочно обосновалась в Камакура, а затем и в Киото, распространяя свое моральное и духовное влияние на воинское сословие.

Постоянный культурный обмен, который установился таким образом между японскими и китайскими дзэнскими монахами, выходил далеко за пределы религиозной схоластики: из Китая завозились на острова книги, картины, фарфор, ткани и многие другие произведения искусства. Следуя за своими господами, приезжали также плотники, каменщики, архитекторы, повара. Можно сказать, что торговля с Китаем, достигшая подлинного расцвета в эпоху Асикага, получила мощный импульс к развитию уже в Камакурском сёгунате.

Обретя столь могучих покровителей в лице Токиёри и Токимунэ, Дзэн начал успешно внедряться в различные сферы жизни японцев – в первую очередь, разумеется, самураев. Укрепив свои позиции в Камакура, секта перенесла усилия в императорскую столицу Киото, где ей была обеспечена действенная поддержка собственно японских мастеров и подвижников Дзэн. На стороне секты были симпатии многих членов монаршей фамилии во главе с императорами Годайго, Ханадзоно и др. В Киото были построены большие монастыри и на места основателей и настоятелей приглашены дзэнские мастера, прославившиеся по всей стране добродетелью, мудростью и ученостью.

Сёгуны династии Асикага также были приверженцами учения Дзэн, а их вассалы, естественно, следовали примеру сюзеренов. В те годы таланты японской нации сосредоточились в двух сферах: религиозном подвижничестве и воинском долге. Духовное взаимодействие между этими сферами деятельности и привело к созданию феномена, известного ныне как Бусидо – «Путь воина».

Здесь мне хотелось бы подробнее остановиться на внутренней связи, существующей между учением Дзэн и типичным мироощущением самурая. Как мы теперь понимаем, решающая роль в создании Бусидо принадлежит богу – хранителю самурайского достоинства и чести, а само понятие чести включало в себя вассальную верность, сыновнюю почтительность и всеобщее доброжелательство. Однако для успешного выполнения обязанностей самураю необходимо было соблюдать два условия. Первое – это следовать принципам морального аскетизма не только в быту, но и во всех теоретических философских установках. Второе – быть постоянно готовым в любую минуту встретить смерть, то есть без колебания пожертвовать собой, если того потребуют обстоятельства. Разумеется, и то и другое предполагает серьезную физическую, психическую и духовную подготовку.

Идеи Бусидо подробно разработаны в сочинении под названием «Сокрытое в листве» («Хагакурэ»). Смысл названия передает присущее самураю свойство избегать шумного самовосхваления, держаться в стороне от любопытных взглядов и творить добро ближним своим. К составлению этой книги, которая объединяет разрозненные заметки, анекдоты, притчи и нравоучения, приложил руку дзэнский монах. Работа по ее написанию была начата в середине XVII в. с соизволения даймё Набэсима Наосигэ, правителя края Сага на острове Кюсю. Особый упор в «Хагакурэ» сделан на готовности самурая без раздумий отдать жизнь, ибо, как поясняет автор, никакие великие свершения невозможны без доли безумия, или, переводя на язык современных научных терминов, без прорыва через ординарный уровень сознания и высвобождения дремлющих под ним скрытых сил. Порой эти силы могут нести в себе бесовское начало, но природа их, без сомнения, сверхчеловеческая, и с их помощью можно творить чудеса. Тот, кто вторгается в область бессознательного, поднимается надо всеми личностными ограничениями. Смерть для него теряет свое жало, и тут психотренинг самураев смыкается с практикой Дзэн.

Вот одна из историй, приведенных в «Хагакурэ». Ягю, правитель Тадзимы, был великим мастером меча и наставником фехтования при дворе сёгуна Токугава Иэмицу. Однажды офицер из гвардии сёгуна пришел к Ягю с просьбой взять его в обучение.

«Я вижу, вы и сами искушены в искусстве фехтования, – заметил Ягю. – Прошу вас, скажите, к какой школе вы принадлежите, прежде чем между нами установятся отношения учителя и ученика».

«Стыдно признаться, но я никогда не занимался всерьез фехтованием», – отвечал проситель. «Уж не хотите ли вы меня одурачить! – вспылил Ягю. – Я ведь преподаю фехтование Его сиятельству, самому сёгуну, и мой глаз еще никогда меня не подводил».

«Мне очень жаль, если я чем-то задел вашу честь, но я и в самом деле ничего не понимаю в искусстве меча», – оправдывался гвардеец.

Столь решительное заявление заставило мастера на минуту задуматься, и наконец он сказал:

«Если вы это утверждаете, стало быть, так оно и есть. И все же я знаю, что в чем-то вы истинный мастер – не знаю только, в чем именно».

«Что ж, если вы настаиваете, я объясню, – согласился офицер. – Когда я был еще ребенком, мне пришла в голову мысль, что, как самурай, я не должен никогда и ни при каких обстоятельствах бояться смерти. Затем еще несколько лет я осмысливал проблему жизни и смерти до тех пор, пока эта проблема совершенно перестала меня волновать. Может быть, вы намекаете на нечто подобное?»

«Ну конечно! – воскликнул правитель Тадзимы. – Именно это я и имел в виду. Очень рад, что я не ошибся в своей оценке. Ведь сокровенная тайна владения мечом также заключена в преодолении страха смерти и избавлении от всяких мыслей о ней. Сотни учеников обучал я в этом духе, но никто из них не заслуживает высшего аттестата мастера фехтования. Вы же вовсе не нуждаетесь в технической подготовке, ибо вы уже законченный мастер».

Для каждого из нас отношение к смерти величайшая проблема, но еще более насущной становилась она для самурая – профессионального воина, проводившего жизнь в битвах, поскольку каждая схватка означала смерть для одного из участников. Во времена средневековья никто не мог заранее предсказать, когда настанет последний и решительный бой, так что самурай, достойный своего звания, должен был быть всегда наготове.

Дайдодзи Юдзан, писатель и воин XVII в., во вступлении к своему трактату «Начальные основы Бусидо» («Бусидо ёё хатто») пишет: «Ключевой и жизненно важной остается для самурая идея смерти, которую он должен лелеять в сознании день и ночь, ночь и день, от рассвета первого дня года до последних закатных минут дня последнего. Когда понятие это полностью тобой овладеет, ты сможешь выполнить свои обязанности в наивысшей и наилучшей степени: ты верен господину, почтителен к родителям и естественным образом избегаешь всех несчастий и бед. Тем самым ты не только способствуешь продлению срока своей жизни, но и еще более укрепляешь собственные честь и достоинство. Подумай, сколь непрочна жизнь, в особенности жизнь самурая. А если так, то каждый день жизни следует рассматривать как последний и посвящать его неукоснительному выполнению долга. Не давай мыслям о долгой жизни завладеть тобою, иначе погрязнешь в легкомысленных утехах и окончишь дни свои в позорном бесчестьи. Вот почему Масасигэ, как гласит предание, завещал своему сыну Масацурё никогда не расставаться с мыслью о смерти».

Автор «Начальных основ» верно сформулировал те представления, которые безотчетно присутствовали в подсознании любого самурая. Сознание близости смерти, с одной стороны, заставляет мысль преодолевать ограничения, связанные с бренностью жизни, а с другой – постоянно будоражит ее, побуждая серьезно воспринимать повседневность. Таким образом, трезвомыслящий самурай, чтобы естественным образом освоиться с идеей смерти, должен был обратиться к Дзэн-буддизму. Предложенная дзэнской доктриной возможность решить эту проблему, не прибегая ни к книжной учености, ни к специальной моральной подготовке, ни к ритуальной практике, представляла большой соблазн для сравнительно неискушенного ума самурая. Просматривается некая логическая связь между общими психологическими установками и конкретным практическим учением Дзэн.

Далее мы читаем в «Хагакурэ»: «Бусидо означает определившуюся волю к смерти. Когда стоишь на распутье, без колебаний выбирай путь, ведущий к смерти. Здесь не нужны никакие особые основания, кроме того, что дух твой тем самым приводится в полную готовность для дела. Некоторые могут возразить, что, если умрешь, не достигнув цели, такая смерть будет бессмысленной, собачьей смертью. Но когда стоишь на распутье, не следует строить планы, как достичь цели. Все мы предпочитаем жизнь смерти, и в любых планах предпочтение наше будет отдано жизни, а не смерти. Если же при этом цели не достигнешь и останешься в живых, тебя сочтут трусом. Это важное соображение. Если погибнешь, не достигнув цели, может быть, и впрямь умрешь, как собака, совершив безумство, но по крайней мере такое деянье не запятнает твоей чести. В Бусидо честь превыше всего. Потому пусть утром и вечером в сердце и разуме твоем будет живо запечатлена мысль о смерти. Когда укрепится твоя решимость принять смерть в любой момент, ты станешь законченным мастером Бусидо, жизнь твоя будет безукоризненна и долг будет выполнен до конца».

Комментатор добавляет к приведенным рассуждениям пятистишие Цукахара Бокудэна (1490–1572), одного из крупнейших средневековых мастеров меча:

В ратной наукео главном всегда помышляй,где бы ты ни был,что бы ты ни изучал, —как бестрепетно встретить смерть!

Нагахама Иноскэ утверждает в «Хагакурэ»: «Суть искусства меча в умении сконцентрироваться на одной задаче – как поразить противника. Пока ты заботишься о собственной безопасности, ты не сможешь победить. Если же и противник готов отдать жизнь во имя победы, значит, ты встретил достойного соперника, а исход поединка решат вера и судьба». Заметки комментатора развивают это положение: «Араки Матаиэмон, великий фехтовальщик начала эпохи Токугава, наставлял своего племянника перед началом смертельного боя с врагами: “Противник заденет твою кожу, а ты врубайся в его плоть; он пронзит твою плоть, а ты разворотишь его кости; он достанет тебя до костей, а ты отнимешь у него жизнь!”»

В другом месте Араки дает такой совет: «Когда собираешься сразиться на мечах с врагом, будь готов в любой миг расстаться с жизнью. Пока тебя хоть в малейшей степени занимает мысль о собственном спасении, ты обречен».

И далее в «Хагакурэ» говорится: «Грош цена самураю, если он не может стать над жизнью и смертью. Из утверждения, что все на свете есть порождение единого духа, можно сделать вывод, что существует нечто под именем “дух”. Но дело в том, что вершить чудеса можно лишь отрешившись от духа, проводящего разграничение между жизнью и смертью». Другими словами, всего можно достигнуть, лишь приведя свой дух-разум в состояние «не-дух-разум», согласно учению великого дзэнского мастера Такуана. Это такое состояние духа, в котором уже не волнуют вопросы смерти и бессмертия.

Позволю себе привести два эпизода из жизни Цукахара Бокудэна, знаменитого фехтовальщика, который видел предназначение меча не в том, чтобы использовать его как орудие убийства, а в том, чтобы превратить его в инструмент духовного самосовершенствования.

Однажды Бокудэн переправлялся на лодке-пароме через озеро Бива. Среди пассажиров рядом с ним очутился дюжий верзила самурай, который вел себя крайне вызывающе. Похваляясь своим якобы непревзойденным мастерством, детина твердил, что равного ему в искусстве фехтования нет на свете. Все пассажиры с интересом слушали россказни самурая, только Бокудэн как ни в чем не бывало дремал в уголке. Такое отношение рассердило пустозвона не на шутку. Он потряс Бокудэна за плечо и сказал: «Эй, у тебя ведь тоже торчит пара мечей за поясом – что же ты ни слова не вставишь?» Бокудэн спокойно ответил: «Мое мастерство совсем не похоже на твое: суть его не в том, чтобы побеждать других, а в том, чтобы самому не потерпеть поражения». Такой ответ хвастуну не понравился. «Как же называется твоя школа?» – спросил он. «Школа моя называется Мутэкацу («Побеждающих не прикладывая рук»), – пояснил Бокудэн. «Зачем же ты тогда носишь мечи?» – «Только для того, чтобы избегать всякой корысти, а не для того, чтобы убивать людей». Тут верзила вконец рассвирепел и воскликнул: «Так что же, значит, ты готов сразиться со мной вовсе без меча?» – «Почему бы и нет?» – согласился Бокудэн.

Распалившийся забияка велел лодочнику грести к берегу, но Бокудэн предложил выбрать для поединка отдаленный островок на озере, чтобы не задеть случайно кого-нибудь из зрителей. Самурай на это согласился, и лодка устремилась к небольшому уединенному острову. Как только причалили, спесивый самурай выскочил на берег и, обнажив меч, принял боевую стойку. Бокудэн неторопливо вынул свои мечи из-за пояса и передал их лодочнику. Казалось, он сейчас последует за противником. Но вдруг мастер выхватил у лодочника весло и резко оттолкнулся от камня, так, что лодка отплыла на безопасное расстояние. На прощанье Бокудэн с улыбкой заметил: «Вот это и есть моя школа “Побеждающих не прикладывая рук”».

Другая притча иллюстрирует представления Бокудэна об истинном мастерстве фехтовальщика, которое отнюдь не должно ограничиваться чисто профессиональными навыками владения мечом.

У Бокудэна было три сына, все трое первоклассные мастера меча. Как-то раз отец захотел испытать, на что годятся сыновья. Он взял небольшую подушечку для сидения и положил ее над дверью в свою комнату поверх короткой занавески, прикрывавшей изнутри верхнюю часть входа. Каждый, кто захотел бы пройти в дверь, должен был приподнять занавеску – и тогда подушечка неминуемо свалилась бы посетителю на голову.

Первым Бокудэн призвал старшего сына. Подойдя к двери, тот по тени определил присутствие постороннего предмета, аккуратно снял подушку и, войдя в комнату, положил ее обратно. Тогда настал черед среднего сына. Он приподнял занавеску, чтобы войти, но, увидев падающую подушку, успел поймать ее и водрузил на место. Младший сын просто отдернул занавеску и шагнул в комнату, так что подушка шлепнула его прямо по затылку. Однако прежде, чем подушка коснулась пола, юноша успел разрубить ее мечом надвое.

«Что ж, ты и впрямь стал настоящим мастером», – сказал Бокудэн старшему сыну и преподнес ему драгоценный меч. «Тебе, сынок, надо еще усердно тренироваться», – заметил он среднему. «А ты, – обратился престарелый виртуоз к младшему сыну, – позоришь нашу семью!»

Такэда Сингэн (1521–1573) и Уэсуги Кэнсин (1530–1578), выдающиеся полководцы средневековой Японии, жили в период постоянных гражданских войн, в так называемую эпоху враждующих княжеств. Имена обоих военачальников часто упоминаются вместе, поскольку их владения – у одного в северной, у другого в центральной части острова Хонсю – имели общие границы, что побуждало грозных даймё к упорной борьбе за приоритет. Князья были достойными соперниками: храбрые воины и мудрые правители, оба они к тому же исповедовали учение Дзэн.

Однажды провинцию Каи, наследственный удел Такэды Сингэна, постиг «соляной голод». Жители Каи, окруженной со всех сторон горами, испокон веков завозили соль из южных провинций, с Тихоокеанского побережья. Когда у Сингэна испортились отношения с князьями южных провинций, те решили организовать соляную блокаду противника. Узнав об этом, Кэнсин, правитель края Этиго, пришел в ярость от подобного трусливого коварства. Он полагал, что истинным самураям пристало сражаться лишь с оружием в руках на поле боя. Написав письмо Сингэну, он предложил доставить в Каи нужное количество соли из своих владений. Благородное предложение было принято и по достоинству оценено.

Как сообщают хроники, в кровопролитном бою при Каванакадзима Кэнсин, видя, что его армия не может добиться успеха, потерял терпение и решил самолично способствовать решительному перелому. С небольшим отрядом всадников он прорвался в лагерь Сингэна. Соперник спокойно сидел на складном полевом стуле в окружении малочисленной свиты. Кэнсин направил коня прямо к вражеской ставке и, опуская меч на голову Сингэна, задал типичный дзэнский вопрос: «Ну, что ты скажешь в такой момент?» Сингэн и бровью не повел. «Снежинка на раскаленном очаге», – отвечал он, уверенно отражая смертельный удар круглым железным веером. Может быть, в действительности и не было этого характерного ситуативного дзэнского диалога-мондо, но вся история замечательно иллюстрирует дзэнский подход к жизни двух отважных бритоголовых воителей.