Ассистентка антиквара и город механических диковин

Он хищно усмехнулся.

– Вы этого боитесь? Что я совсем потеряю голову? Напрасно. Я выпил всего пару глотков. Отлично себя контролирую. Иначе я бы не обсуждал Жакемаровых наследников, а сразу сделал то, что мне ужасно хочется: поцеловал вас.

У Аннет гулко забилось сердце. Она попыталась сделать шаг в сторону, но Максимилиан положил вторую ладонь на стену, и она оказалась в ловушке.

– Не волнуйтесь, Аннет. Мне можно доверять, – успокоил он ее таким вкрадчивым тоном, что она еще сильней насторожилась. – Я бы всего-навсего поцеловал вам руку… вот здесь.

Он взял ее безвольную кисть и легко потер тыльную сторону большим пальцем.

– Конечно, я бы этим не ограничился… потом я бы поцеловал вас в запястье. У вас здесь удивительно тонкая кожа….

Он перевернул ее кисть и коснулся пальцем там, где на запястье билась жилка. Аннет затрепетала. Она не могла сдвинуться в места. Он ее словно загипнотизировал! Максимилиан тихо продолжал:

– Затем я коснулся бы губами здесь и здесь…

Она почувствовала, как он медленно расстегнул пуговички на рукаве. Их было ужасно много, и когда он справился, манжета распалась на две части, обнажив руку до локтя. Его палец медленно скользнул по внутренней стороне предплечья, до самой ямки на сгибе. Аннет вздрогнула от щекотки, но руку вырвать не смогла, потому что Максимилиан крепко удержал ее за локоть. Сердце уже не просто билось – оно сходило с ума. Его пальцы казались раскаленными, а голос шептал прямо на ухо:

– Дальше рукав… какая жалость. Но ничего: шелк тонкий, и вы бы легко почувствовали прикосновение моих губ сквозь ткань, когда я бы двинулся дальше… к плечу, потом сюда, к шее. Здесь я бы задержался подольше.

Его пальцы уверенно скользили, показывая, что именно делали бы его губы. Аннет затаила дыхание, угадав, куда они двинутся затем. Предвкушение было таким сильным, что колени задрожали, воздуха стало не хватать.

– Наконец, я бы добрался до цели. И сделал то, что мне снится каждую ночь в последние дни, – голос Максимилиана охрип, когда он произнес эти слова. Большой палец медленно провел по очертанию нижней губы Аннет, и она пришла в полное замешательство.

Сглотнула раз, второй. На третий раз не вышло, потому что во рту пересохло. Ничего подобного с ней раньше не происходило.

Она целовалась с Бастианом, и ей было приятно, но острого удовольствия она не испытывала, когда, как рассказывали подруги, мир словно пропадает, а тело трепещет от восторга.

А еще Бастиан шумно дышал, и исходящие из его носа звуки умиляли, но не давали забыться. Аннет прислушалась: если бы Максимилиан принялся пошло пыхтеть, ей стало бы проще. Она бы рассмеялась, оттолкнула его и с легкой душой сбежала.

Дыхание Максимилиана действительно участилось, но было беззвучным. Она видела, как поднимается и опускается его грудь, и от этого ее волнение лишь усилилось. А еще она слышала, как гулко стучит его сердце. Или это было ее собственное?

Максимилиан придвинулся ближе и навис над ней. Ее окутал идущий от его тела жар и запах одеколона, смешанный с легкими нотками табака. Он наклонил голову; она как зачарованная смотрела на твердую линию его щеки и тонкий кусок пластыря возле уха, где он порезался утром.

А затем это случилось: он сжал ее лицо ладонями и поцеловал. Неспешно и уверенно, как мужчина, который знавал немало женщин.

Аннет показалось, что она ухнула в бездонную пропасть. Перехватило дыхание, пол ушел из-под ног, а в голове рассыпался яркий фейерверк. Губы Максимилиана оказались твердыми, уверенными, имели вкус пряного вина, а щека и подбородок легко кольнули дневной щетиной.

Поцелуй становился то невесомым, то жадным, и вызывал дрожь и острое наслаждение. Максимилиан не давал ей времени прийти в себя, однако тоже понемногу терял самообладание. Аннет чувствовала, что он пылает, его руки скользнули по ее шее, ниже, к вороту платья…

Максимилиан отстранился, но лишь на миг; его губы коснулись основания ее шеи. Аннет почувствовала, как его зубы легко прикусили нежную кожу, и совсем пропала. Она не возражала бы, пожелай Максимилиан большего… что угодно… прямо здесь, у этой кирпичной стены, среди пыльных театральных декораций.

Такого влечения она раньше не испытывала, и понятия не имела, что с этим делать. Еще немного, и она будет готова на любую глупость. Образумить ее могло лишь какое-нибудь нелепое происшествие, которое не замедлило случиться. Чувствуя, как стучит в висках пульс, она запрокинула голову и задела затылком стену. На плечи посыпались колючие куски отставшей штукатурки. Аннет вздрогнула. Дурман отступил, в голове стало холодно и ясно. Бумажные листья вновь зашумели от неведомого сквозняка, словно осуждая ее за легкомыслие.

– Хватит, – прошептала она, собрав все силы и втайне надеясь, что он оставит ее слова без внимания. – Прекрати. Я хочу уйти отсюда.

– Да, – ответил он, тяжело дыша. – Вернемся в гостиницу. Здесь не самое подходящее место…

Сказав это, он совершил серьезную ошибку. Аннет окончательно вернулась в реальность. Ясно, что произойдет в гостинице, стоит им переступить порог его или ее номера! Она заставила себя вглядеться в его лицо и увидела плохо скрываемое торжество. В груди неприятно кольнуло.

Вот, значит, как! Он спланировал все с самого начала, упорно шел к цели, использовал каждую возможность и успешно довел игру до конца. А ведь она поклялась не ввязываться в любые отношения с такими мужчинами, как Максимилиан! Он не похож на Бастиана, и все же между ними много общего. И вот, пожалуйста – пара поцелуев, и она готова кинуться с головой в омут пустой интрижки. Которая, несомненно, оставит ее с разбитым сердцем и чувством презрения к себе, когда все закончится. А закончится все очень быстро, в этом она не сомневалась. Такие мужчины не любят долго терпеть присутствие одной-единственной женщины подле себя. Этот урок она отлично усвоила!

Ее терзали досада и угрызения совести.

– Я не хочу идти с тобой в гостиницу. Я ничего этого не хочу. Ты неправильно меня понял, – произнесла она так твердо, как только могла.

Максимилиан издал короткий смешок.

– Мне кажется, ты не всегда понимаешь, чего действительно хочешь, Аннет, – прошептал он ей на ухо, – Позволь мне помочь тебе в этом разобраться. Давай вернемся в гостиницу и там поговорим.

Он опять потянулся к ее губам, глядя ей в глаза, и взгляд его был темным и жарким. И она опять затрепетала и чуть не сдалась. Что с ней происходит? Да, Максимилиан ей нравился, но не так, как когда-то нравился Бастиан. Не было ни восхищения, ни преклонения, и уж конечно, не было любви. Не было, и точка! Нужно почаще себе это повторять. Написать это себе на лбу, вышить на носовом платке. Вытатуировать на предплечье, как делают певички из кабаре!

Пусть она живет в выдуманном мире, но у нее есть принципы. И вот теперь словно чужой голос в ее голове приказывал ей броситься в его объятья. Не ждать, когда они доберутся до гостиницы, а потянуть его к той куче пыльных занавесей в углу и рухнуть на нее. Никогда раньше она не испытывала такого безумия; голос в голове настойчиво требовал этому безумию уступить.

Вот именно, голос… Внезапно ее осенило. Молинаро неспроста так уверен, что окажется победителем в своей игре! Вон как спокойно принял ее отказ. Уверяет, что лучше знает, чего она хочет. Смотрит насмешливо, словно не сомневается в ее решении. Так и ест глазами. Плетет сеть, одурманивает…

И тогда Аннет изо всех сил толкнула его в грудь. Максимилиан отшатнулся и выпрямился, сжав кулаки. На его лице застыло удивление.

– Что ты делаешь? – спросила Аннет свистящим от гнева шепотом. – Я поняла. Ты эмпат. Ты играешь с моим подсознанием, верно? Ты вытащил наружу мои инстинкты и заставляешь чувствовать то, что я не хочу. О, как это низко!

Он молчал, и это подтвердило ее подозрения.

– Ты не тигр, Максимилиан Молинаро. Ты людоед и свинья, – сказала она, топнула ногой и чуть не расплакалась. – За такие шутки лишают лицензии сенситива. Я пожалуюсь на тебя. Не смей ко мне прикасаться.

Он был раздосадован и сердит, хотя и пытался это скрыть. Однако гнев легко читался в плотно сжатых губах и складке между бровей.

Тяжелое молчание длилось бесконечно. И когда он наконец заговорил, воздух звенел от напряжения.

– Не говори ерунды, – сказал он очень ровным голосом. – Ничего подобного я не делал. Ты что, совсем маленькая девочка, и ничего не понимаешь? Выкидываешь такие номера, что я начинаю сомневаться в твоем или своем рассудке. Слушай, ты же взрослая женщина. Ты жилас этим, как его… твоим подающим надежды гончаром, или декоратором, или как там его… Ванесса рассказывала…

– Ты расспрашивал обо мне Ванессу? – Аннет накручивала себя все сильнее.

– Да, – ответил он твердо. Он уже вернул самообладание, и теперь в его тоне появилось холодное разочарование. – Расспрашивал. Ты меня заинтересовала, я хотел знать, нет ли у тебя постоянного покровителя, или возлюбленного, или жениха. И ведь поначалу ты показалась мне такой… другой. Бесшабашной, отчаянной, любознательной. Совсем не похожей на Эдиту. Но теперь вижу, что ошибся. Моя вина.

– Кто это – Эдита? И почему я должна не быть на нее похожей? – бросила Аннет язвительно.

– Моя бывшая жена.

Признание больно хлестнуло по нервам.

– Та самая, которая сбежала от тебя, потому что ты напропалую изменял ей с такими, как я? И приживал детей на стороне?

Максимилиан ничего не ответил, только скрипнул зубами.

После затянувшейся паузы он, наконец, произнес:

– Думаю, потом тебе будет стыдно за то, что ты наговорила.

– Стыдно должно быть тебе, а не мне! Как ты смеешь говорить мне такие вещи, оскорблять, упрекать меня в том, что я… что я…

Аннет набрала воздуха, чтобы отпустить очередную колкость, но он ее перебил:

– Хорошо. Прости. Мне очень жаль. Ты не хочешь иметь со мной дела. Дала это понять яснее ясного. В прошлый раз ты меня ударила, теперь обвинила черт знает в чем и обозвала свиньей. Даже такое животное, как я, поймет, что шансов у него нет. На этом все. Больше я границы не нарушу. Клянусь, и пальцем тебя не трону. Буду относиться так, как ты всегда этого хотела: как к мужчине, деловому партнеру, служащему. Скоро мы вернемся в столицу, и ты меня больше не увидишь. Потерпи пару дней.

Аннет отвернулась и скорым шагом пошла к выходу. Слушать его она не хотела. Он нагнал ее и холодно приказал:

– Не спеши.

В полном молчании они прошли мимо пыльных задников и блестящих от смазки механизмов, миновали тускло освещенный коридор и подошли к двери в вестибюль. У Аннет на душе было так плохо, что хотелось умереть. Она чувствовала себя униженной, обиженной, но в то же время обидчицей. Она поступила правильно, но совесть то и дело укоряла ее за те слова, что она бросила Максимилиану в лицо, и за ее собственную глупость.

Она непроизвольно захлюпала носом, остановилась и принялась шарить в нагрудном карманчике платья в поисках платка. Платка не оказалось, вместо этого пальцы нащупали твердый кругляшок.

– Возьмите, – Аннет протянула его Максимилиану. – Это брелок Жакемара. Простите, забыла вернуть вам раньше.

Он взял его и положил в карман. На лице не дрогнул ни один мускул.

– Думаю, тебе стоит привести себя в порядок, прежде чем мы выйдем, – он кивнул на ее рукав.

Закусив губу, Аннет сердито сражалась с пуговицами, а он молча ждал. Она не могла справиться целую вечность, а когда закончила, Максимилиан тихо сказал:

– И на вороте платья. Ты не заметила, что я… – он осекся.

Покраснев до слез, она быстро застегнула последние пуговицы, и они вышли в вестибюль.

Глава 13. Пильщик

В вестибюле оказалось пусто. Свет притушили, почти все горожане и туристы разбрелись по домам. Вечеринка завершилась.

Луиза помогала местной девушке убирать со столов и гремела стаканами, как будто решила расколотить их все до единого. Гильоше и Пендельфедер спрятались за колонной и о чем-то горячо спорили. Петра видно не было, его скрипка сиротливо лежала на табурете. Вероятно, шарманщик сбежал в город обменять выклянченную мзду на шнапс. Ангренаж устало расположился на кушетке в углу и кисло поглядывал на Форса, который чуть ли не в обнимку стоял с опустевшим котлом с пуншем.

Золотопромышленник выполнил свое намерение хорошенько угоститься чудесным напитком. Его выпуклые глаза остекленели, рыжие усы обвисли, и он вел увлекательный разговор с невидимым собеседником, отчаянно при этом жестикулируя. Время от времени он замолкал, широко открывал рот и осторожно ощупывал свой золотой фонд. Можно было лишь строить догадки, что или кто явился ему в видениях, которые вызывал мед горных пчел.

Стоило Аннет и мрачному Максимилиану выйти в центр зала, как к ним наперерез бросилась Белинда.

– Господин Молинаро, я вас повсюду ищу! Требуется ваш опыт антиквара. У нас дома есть десяток картин кисти какого-то известного живописца – вечно забываю его имя! Мама хочет узнать, можно ли продать часть, и что за них дадут. Не откажитесь побеседовать с ней – вон она сидит в углу, ну же, прошу-прошу, пожалуйста, идемте, не будьте букой!

Линда интимным жестом подхватила его под локоток и заглянула в лицо томным взором, который обещал куда большее, чем разговор о живописи.

Максимилиан, сраженный такой непосредственностью, улыбнулся и дал увлечь себя к кушетке, на которой с неприступным видом восседала бургомистерша: белобрысая, тощая и надменная.

Аннет осталась на месте и проводила взглядом удаляющуюся спину босса. Вздохнула: отношения между ними испортились окончательно и бесповоротно. В животе стало холодно, словно она проглотила лягушку.

Пора было собираться домой; бой часов возвестил, что до полуночи остался час. Аннет принялась бродить по вестибюлю, разыскивая свою сумочку. Ее нигде не было. Вот досада: она же оставила ее в той комнате с автоматонами! Положила на столик, когда Петр принес напитки. Выходит, нужно возвращаться в мрачное закулисье. Но не идти же туда одной!

Покосилась на босса и вспыхнула: расположившаяся на кушетке компания неплохо проводила время. Максимилиана усадили посередине, бургомистерша взирала на гостя благосклонно, Линда чирикала, вытягивая губки в трубочку, а босс этими самыми губками открыто любовался. Аннет уже знала, к чему этот многозначительный прищур разноцветных глаз и приподнятый в усмешке уголок рта! Похоже, не очень-то он расстроен недавней сценой в волшебном лесу. Быстро нашел утешение.

Аннет раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, она ужасно сердилась на Максимилиана, а с другой… ей было стыдно. Она прекрасно понимала, что накинулась на него почем зря. Такому мужчине, как Максимилиан вовсе не нужно прибегать к грязным трюкам, чтобы увлечь девушку.

И эта девушка увлеклась им, еще как! Глупышке с самого начала следовало вести себя иначе. Но он-то тоже хорош: мог ведь понять, что она была растеряна. Напугана новыми чувствами, которые так и не смог пробудить в ней ее бывший друг. Но она была не готова к тому, что предлагал Максимилиан, вот и наговорила гадостей сгоряча. Будь он действительно к ней неравнодушен, поступил бы иначе. Выходит, этому типу действительно только одного от нее и было нужно. А раз не вышло потешить свое мужское тщеславие – ну и ладно. Поди, жалеет сейчас, что зря тратил на нее время.

Вновь накатила горькая обида. Аннет отвернулась и поискала взглядом Ангренажа. Пусть Карл проводит ее за кулисы. Но механик пропал, стул опустел.

Настроение было хуже некуда, нервы взвинчены до предела, кровь будоражила пьяненькая храбрость, и поэтому, гордо задрав подбородок, Аннет решительно вернулась к двери за колонной, чтобы в одиночестве отправиться бродить по театральным задворкам в поисках злосчастной сумочки.

Ну вот, сейчас она поступит как глупая героиня фильмов, которая, оставшись в доме с привидениями, среди ночи берет свечу и тащится в подвал проверить, кому там приспичило повыть и побренчать цепями.

Плевать, думала Аннет. Это не кино. Ничего страшного. А если и случится с ней что – например, притаившийся среди задников купидон пустит в нее стрелу или появится неуловимый Швиц и придушит, – вот тогда Молинаро пусть пожалеет, что повел себя, как болван. Он еще будет убиваться на ее могилке, рвать волосы и стенать!

Подбадривая себя таким детским способом, Аннет отворила дверь.

Стоило войти в полутемный коридор, как по спине побежали мурашки. Ну и местечко! Стараясь не глядеть по сторонам, Аннет пронеслась мимо пыльных задников, торопливо прошла комнату с небесными сферами и почти бегом пересекла бумажный лес. Деревья шуршали, как живые. Почудились шаги, стало так страшно, что мышцы на спине окаменели, а руки похолодели. Волшебство покинуло это место, и теперь оно казалось кладбищем, населенным безутешными призраками. И все же Аннет покидать его не спешила; она застыла как вкопанная перед занавеской, за которой был проход в комнату с автоматонами, и не могла решиться войти. Внутри было еще страшнее: там стояли ужасные куклы. Если бы Максимилиан был рядом с ней! Он бы заметил ее волнение и отпустил очередную двусмысленную шутку. Она бы разозлилась и осмелела. Да и чего ей было бы бояться рядом с человеком, который носит титул полкового чемпиона по боксу и умеет не только сырный пирог испечь, но и сделать из противника котлету!

Однако теперь она должна справляться с трудностями в одиночку. Быстро же привыкаешь к тому, что рядом всегда есть мужчина, который о тебе заботится – пусть даже об этой заботе его не просили.

Аннет закусила губу и откинула занавес.

В комнате все оставалось по-прежнему. Свет тусклой лампочки под потолком отражался на рельсах и деталях механизмов. Автоматоны прятались в тенях.

Тихо, жутко.

Сердце забилось часто-часто, ноги стали как ватные и никак не хотели шагать. Некстати в голову ударили остатки медового дурмана. Перед глазами поплыли разноцветные пятна, приняли очертания пчелок, а затем пропали, однако окружающая обстановка казалась странно искаженной, как бывает, когда смотришь на комнату сквозь стекло аквариума.

– Привет, друзья! – громко обратилась Аннет к автоматонам, чтобы подбодрить себя, но еще сильней испугалась: а ну как в ответ раздастся скрипучее «Приве-е-е-ет», а подвижно закрепленные рты в железных масках зайдутся в замогильном смехе от радости, что в логово забрела жертва?

Отставить глупости! Она здесь одна. Привидений не бывает. Пильщика повесили двести лет назад, а доктор Саббеликус и глупая, наивная Маргарита, поддавшаяся на уговоры сластолюбца, который ее и сгубил, – выдумки. Все они лишь куклы, беспомощные без своего мастера.

– Не видели мою сумочку? – упрямо продолжила допытываться Аннет.

Куклы, разумеется, в ответ тактично промолчали. Аннет немного расслабилась, прищурилась и огляделась – досада, пенсне-то осталось в кармане мерзавца Молинаро!

Вот и сумочка – лежит себе на столе рядом с кружкой.

Смело прошла к центру комнаты, взяла сумочку и перевела дух. Ничего страшного не случилось. Теперь в обратный путь.

Она собралась повернуться, но тут что-то стукнуло. Голова кружилась все сильнее, стая пчелок опять замельтешила перед глазами, в ушах раздался тоненький свист. Аннет охватило дурное предчувствие, от которого во рту стало сухо, а мышцы живота непроизвольно сжались. В углу комнаты померещилось движение тени. На мгновение ей показалось, что Пильщик ожил и вот-вот кинется на нее.

Ничего подобного не произошло. Вместо этого на Аннет напали сзади.

Жесткая ладонь в кожаной перчатке зажала ей рот и так надавила на челюсть, что в шее хрустнуло. В первую секунду Аннет оцепенела от ужаса. В голове зашумело от прилива крови, сердце остановилось, паника отключила мозг. Потом она замычала и попробовала ударить локтем, но ладонь переместилась выше, зажав нос. В легких не осталось ни грамма воздуха, сознание помутилось. Мир поплыл куда-то вбок, в голове ударил набат.

Она беспомощно трепыхалась, боролась отчаянно, не сознавая, что делает. Напавший тем временем принялся споро шарить свободной рукой по ее телу; залез в карманчик на груди, ощупал складки на юбке. Затем хорошенько встряхнул свою жертву и развернул, как куклу. Рука освободила ее лицо, и теперь она могла дышать, но никак не получалось сообразить, как это делается. Перед глазами стояло красное марево.

Ее куда-то потащили, а у Аннет получалось лишь беспомощно скрести каблуками по доскам. Раздался скрип, ноги оторвались от пола, а затем она ухнула вниз и приземлилась на мягкое. Опять заскрипело, ноги и грудь передавило так, что не пошевелиться.

Аннет проморгалась, увидела над собой неподвижное лицо Пильщика и, наконец, заорала. Голос ее прозвучал глухо, словно в рот набили ваты. Звуки быстро умирали в помещении с тяжелыми бархатными занавесями и матерчатыми декорациями. Ее никто не мог услышать. Да и кричала ли она вообще? Во сне так бывает, а Аннет все больше казалось, что она видит кошмар и вот-вот проснется.

Она лежала в похожем на гроб ящике. Он состоял из двух отделений, чтобы в нем могли спрятаться две девушки, участвовавшие в безобидном фокусе, но теперь она занимала все пространство, как когда-то жена Пильщика. Ее ноги и торс зафиксировали стальные прутья-зажимы.

Не переставая издавать вопли, Аннет попробовала повернуть голову и, наконец, разглядела своего врага. Он отошел от ящика на пару шагов и возился в тенях: гремел чем-то стальным.

Фигура была очень высокой, в черном плаще до пят и широкополой шляпе. Лицо замотано шарфом. Он двигался странно, немного скованно, как сильно замерзший человек, но в движениях его была жуткая неотвратимость.

Он не спеша наклонился, взял с пола сумочку, которую Аннет обронила во время нападения, открыл, тщательно исследовал содержимое и внезапно пришел в ярость. Сильно потряс головой, зашипел и швырнул сумку наземь. Затем успокоился, поднял сумку, аккуратно закрыл и положил на стол.

– Ты кто? Что ты хочешь? – прохрипела Аннет. – Отпусти меня. Сейчас сюда придет Молинаро, и тебе достанется!

Черный человек не ответил. Он вернулся к ящику, внимательно посмотрел, критически склонив голову к плечу. Его лоб и глаза прятались под полями шляпы. Затем он схватил стоявшего рядом Пильщика за грудки и сильно потянул. Раздался скрип колес, автоматон подъехал к ящику.

Черный человек согнул руку Пильщика в локте – ту самую, в которой была зажата пила – и старательно расположил над ящиком, а затем опустил в специальные пазы. Аннет приподняла голову: острые зубья оказались в паре дюймов над ее грудью. Что он задумал?

Страшный замысел открылся через мгновение, когда черный человек повернул рычаг. Пильщик содрогнулся всем телом, загудел, резко наклонился и принялся за работу. Его орудие сначала завибрировало, затем пришло в движение. Туда-сюда, туда-сюда… С каждым проходом лезвие пилы опускалось ниже: потихоньку, едва заметно, на толщину волоска, на два волоска, на три… туда-сюда, туда-сюда…

Аннет подняла глаза: подвижно закрепленная нижняя челюсть на бесстрастной маске слегка приоткрылась, отчего на железном лице появилось выражение предвкушения: вот-вот пила попробует настоящей крови! Космы пакли сотрясались при каждом движении, стеклянные глаза прыгали в прорезях маски.

Из глубины комнаты на нее смотрели двое других автоматонов. Аннет явно прочитала на маске Саббеликуса сочувствие, а на детском личике Маргариты – ужас.

И тогда Аннет закричала. Голос сорвался, изо рта вылетали хрипы. Она была абсолютно беспомощной, и ей ничего не оставалось, как ждать ужасного конца.

Нет-нет, спокойно! Ничего ей не грозит. Это лишь сон, галлюцинация. Сейчас остатки дурмана выветрятся, она придет в себя и окажется на стуле в вестибюле. Или в номере гостиницы.

Издалека донесся неясный шум; черный человек резко выпрямился, прислушался, повернулся и пошел прочь. У него была странная походка, тяжелая, скованная. При каждом шаге он издавал скрип. Зашелестел занавес. Аннет осталась наедине со скорой смертью, страшнее которой сложно придумать.

Пильщик гудел, вибрировал, пила быстро ходила и опускалась в пазах. Вот-вот острые зубья зацепят ткань платья, разорвут их, затем коснутся кожи. Она почувствует дикую боль. А затем… нет, умирать во сне не страшно. Ведь потом она проснется. Но если это не сон?

Идея пришла в голову неожиданно. Она репликатор. Она может создавать энергетические копии предметов. Но каких? Что может ей помочь? Как остановить этот автоматон? Увидеть его внутренности и сломать?

Аннет сосредоточилась. Ей и в более комфортной обстановке это плохо удавалось, а теперь, когда паника сковала тело не хуже стальных прутьев, а сознание отказывалось повиноваться, и вовсе ничего не получалось. И все же она попыталась призвать талант.

Тело Пильщика засветилось и стало прозрачным. Нехотя проступили очертания сцеплений, валиков и шестеренок. Они двигались, мелькали. Аннет удвоила усилия. Нужно приказать им остановиться. Голову пронзила острая боль, каждый вздох давался с трудом. Еще чуть-чуть… вот эта шестеренка, должно быть, главная. Стой! Сломайся!