Медсестра на "Венере"

Елена Рыбалкина

Медсестра на "Венере"

***

Одна моя подруга говорила: «Страх правит миром». И я часто об этом думала. Страх меняет наше отношение ко всему — и важные шаги мы нередко делаем, ведомые именно этим чувством, и от многих решений отказываемся из‑за него же. У каждого свои страхи. В психиатрии выделяют четыре базовых вида страхов: страх смерти, страх одиночества, ощущение отсутствия смысла жизни и страх несовершенства мира.

Страх смерти знаком каждому. Даже тем, кто уверяет, что не боится умереть. В арабском мире есть мудрое высказывание: если действительно хочешь умереть, сбрось себя в море — и ты увидишь, как отчаянно станешь бороться за свою жизнь. Но почему мы так боимся смерти? С точки зрения науки, этот страх — механизм самосохранения: он заставляет нас оберегать себя от опасностей. Для кого‑то смерть страшна как абсолютная неизвестность: никто не знает, что ждёт человека после ухода. Лично я не боюсь самой конечности жизни и не верю в традиционные представления о рае и аде — в реальной жизни многие и так проживают свой личный ад. Мой страх связан с неизбежной болью в момент умирания: даже если она продлится лишь доли секунды, я не хочу её испытать. Возможно, именно этот страх когда‑то удержал меня от отчаянных поступков и помог выстоять после всех ударов судьбы.

В детстве я много читала книг о врачах и буквально растворялась в рассказах хирургов. Особенно меня завораживали истории Фёдора Углова: он описывал операционные будни так живо, что мне казалось, будто я сама стою у операционного стола и вижу, как хирург сверлит отверстие в черепе женщины с опухолью мозга. Тогда у меня и родилась мечта стать врачом. Судьба распорядилась иначе, но ненадолго возложила на меня роль медсестры. В этой книге я расскажу свою невыдуманную историю: о том, как стала медсестрой и как этот опыт изменил моё отношение к людям — и в особенности к мужчинам.

***

Я родилась в семидесятых. Родители много работали и почти не занимались моим воспитанием, а отец к тому же был абьюзером. Всему, что я умела, меня научила улица. Выбор будущей профессии складывался методом исключения и опирался на детские игры в песочнице: мы играли в учителей, врачей и воспитателей, а о других профессиях я тогда просто не знала. К восьмому классу я узнала, что существуют ещё инженеры и юристы, но для поступления в институт нужно было сдавать сложные экзамены — везде требовали математику, которую я терпеть не могла. Я упорно отказывалась делать домашние задания, оправдываясь тем, что в жизни она мне никогда не пригодится.

В старших классах я часто болела и пропускала школу, из‑за чего в таких важных для медицины предметах, как химия и физика, образовались серьёзные пробелы. Денег на репетиторов не было, и к моменту поступления я оказалась совершенно не готова. Поэтому я решила уйти из школы после восьмого класса, но не знала, куда податься дальше. Ближе к концу учебного года в школу стали приходить представители средних учебных заведений и рассказывать о профориентации.

Мы с подружкой обсудили варианты и решили попробовать поступить в педагогическое училище. Даже съездили на собеседование. Альтернативой была карьера стюардессы — красиво и романтично. Мы побывали и в училище, где готовили стюардесс. Представители приёмной комиссии показали нам салон самолёта и рассказали, какой должна быть советская стюардесса: худой, красивой, улыбчивой и, главное, владеющей английским языком. Я английским не владела, так что вариант со стюардессой отпал. Оставался путь воспитателя — с этим я и пришла домой.

За ужином я рассказала родителям о собеседовании и своём решении. Отца эта новость буквально взорвала:

— Что? Ты хочешь всю жизнь вытирать сопливые носы? Уж если хочешь ходить в белом халате, иди в медицинский. Это как‑то попрестижнее будет.

Я вспомнила, что всегда хотела стать врачом. Раз на врача не поступлю, можно выучиться на медсестру. Были и другие варианты: массажистка, косметолог…

— А может, косметологом? — вслух подумала я.

К моему удивлению, отец согласился, и мы поехали на собеседование в медицинское училище‑техникум № 4. Само название «техникум» вместо «ПТУ» придавало заведению солидности, да и номер училища, как позже оказалось, сыграл в моей судьбе не последнюю роль.

На собеседовании я с порога спросила:

— У вас тут на косметологов учат?

— Конечно, учат, — ответила полная женщина‑методист.

Она задала мне ещё несколько вопросов, а потом родители подписали договор на подготовительные курсы — это гарантировало моё поступление.

После сдачи выпускных экзаменов в школе и экзамена на подготовительных курсах меня автоматически зачислили в училище. И только в процессе обучения я узнала, что специальности «косметолог» здесь нет. По окончании мне должны были выдать диплом медсестры широкого профиля с узкой специализацией по массажу.

***

Первый курс почти целиком состоял из общеобразовательных предметов — тех, что проходят в девятом и десятом классах школы. Из профильных была только психология. Со второго курса начались специальные дисциплины и практика в больнице. Практика нравилась мне куда больше, чем необходимость протирать накрахмаленный белый халат в аудитории. До сих пор не понимаю, зачем он вообще нужен в классе — чтобы вжиться в образ?

Единственное, что скрашивало теоретические занятия, — большая перемена. У нас было сорок минут, чтобы успеть сбегать в столовую и купить пирожки, но там всегда стояла огромная очередь, и время незаметно утекало. Рядом с училищем находились хлебозавод и продуктовый магазин. Иногда мы шли на хлебозавод и брали горячие сайки за семь копеек, а в магазине покупали лимонад «Дюшес» в стеклянной бутылке. Для нас, студентов, это был настоящий праздник.

Однажды мы возвращались в училище прямо в белых халатах: в одной руке у меня была бутылка газировки, другая лежала в кармане. Навстречу шёл какой‑то мужчина. Поравнявшись с нами, он отпустил что‑то вроде комплимента и чмокнул меня в щёку. Я не стерпела такой наглости, рефлекторно заехала ему кулаком в глаз и пошла дальше. Мужчина так и остался стоять, ошеломлённый.

***

Практика проходила в разных местах в зависимости от предмета. Детские болезни мы изучали в Доме малютки, где находились отказники от нуля до трёх лет. Нам разрешали брать их на руки, и почти у каждой из нас появлялось желание кого‑нибудь усыновить. Мы привязывались к малышам, а преподаватели старались не допускать сильной привязанности и заставляли нас менять любимчиков, уделяя внимание и тем детям, к которым никто не тянулся.

Психиатрию мы изучали в психбольнице. Там было одновременно и страшно, и смешно. Пациенты с психическими расстройствами часто проявляли сексуальную озабоченность: стоило чуть зазеваться, как рядом тут же оказывался какой‑нибудь мужчина с открытым ртом, по которому стекали слюни.

Женское отделение казалось спокойнее. В одной из палат лежали женщины с разными диагнозами. Самым тяжёлым был случай идиотизма: пациентка лежала в позе эмбриона и никак не реагировала на внешние раздражители.

Особенно интересны были пациенты с различными маниями. Одна бабушка искренне считала себя пятилетней девочкой. Когда мы вошли в палату, она сидела на кровати в белоснежном детском платочке с красными клубничками. Чтобы продемонстрировать проявление болезни, врач начала задавать ей вопросы:

— Сколько тебе лет?

Бабушка показала пять пальцев. Врач похвалила её, и бабушка широко улыбнулась.

— А кто у нас здесь самый красивый?

— Я, — ответила она, стукнув себя кулаком в грудь.

— А кто у нас самый умный?

— Я.

— А кто у нас самый глупый?

— Верка! — сказала бабушка, показав на соседку.

Мы не смогли сдержать смеха, и врач повела нас к следующей койке.

Другая пациентка страдала манией преследования. Она жаловалась, что знаменитый хирург Склифосовский каждый день лично подключает во дворе больницы аппарат, которым пилит ей ноги. Во время рассказа она поджимала ноги, словно видела перед собой реальную опасность.

Более спокойных пациентов привлекали к трудотерапии. Однажды мы зашли в столовую и увидели, как люди с психическими нарушениями собирают коробки под торты. При этом у некоторых по подбородку медленно стекали слюни, попадая прямо в коробки. Зрелище было довольно неприятным, и многие девушки из нашей группы потом долго не могли есть магазинные торты.

Самой спокойной оказалась практика в терапевтическом отделении. Здесь мы учились делать инъекции. Одноразовых шприцев тогда ещё не было — использовали стеклянные с толстыми металлическими иглами. Внутримышечные инъекции дались большинству легко: главное было правильно определить верхний наружный квадрант ягодицы. С внутривенными всё оказалось сложнее. Мне достался пожилой пациент, у которого вены ушли глубоко под кожу. Я долго мучилась, пытаясь их найти, а пациент страдал от иглы, блуждающей под кожей. В конце концов мне удалось сделать инъекцию, и с этого момента внутривенные инъекции стали моей визитной карточкой.

Помимо работы в процедурной, нас пытались привлекать к санитарским обязанностям. Когда нам поручили отмыть плинтусы в отделении, мы с подругой возмутились и в резкой форме отказались, считая это унизительным. Мы заявили, что мытьё полов не входит в обязанности медсестры и что даже дома мы не занимаемся такой «чёрной» работой. После этого мы ушли на сестринский пост раскладывать таблетки.

Сестринский пост в терапии стал нашим основным местом во время практики. Находясь там в роли человека, помогающего другим, я и представить не могла, что вскоре окажусь по другую сторону баррикад.

Однажды утром я пришла на практику в кардиологию с сильной головной болью. Я едва держалась на ногах и постоянно клонилась ко сну. Постовая медсестра измерила мне давление и сказала:

— У тебя давление как у трупа. Тебя надо срочно подключать к аппаратам.

Лежать в интенсивной терапии мне совсем не хотелось, поэтому решили поднять давление крепким кофе и таблетками. Давление немного выросло, но в тот день я была совершенно неработоспособна, и меня отправили домой.

***

Больше всего из профильных предметов мне нравилась хирургия. Теория у меня хромала, зато практика вызывала неподдельный интерес. Занятия строились по схеме: два часа теории в отделении и полдня практики в процедурной, перевязочной и операционной.

На одном из теоретических занятий врач‑преподаватель спросил всех: — Что такое фурункул?

В аудитории повисла гробовая тишина. Тогда он посмотрел на меня и спросил: — Скажи, что у меня на лице? — и показал на свой нагноившийся прыщ.

— Прыщ, — без тени смущения ответила я.

— Дура! «Фурункул!» —буквально прокричал он.

Ну, фурункул так фурункул, подумала я и пожала плечами.

Затем нас на лифте подняли в оперблок. На операционном столе лежал больной с онкологией — ему должны были удалить опухоль. Мы выстроились вокруг стола. Хирург сделал разрез и обнажил операционное поле.

— Кто хочет посмотреть метастазы? — спросил он.

Многие девушки при виде крови начали падать в обморок, а я подошла ближе и, чуть ли не засунув голову в рану, спросила: — Где? Покажите мне их.

Неожиданно хирург вместо удаления опухоли стал зашивать рану. После операции он объяснил нам, что пациент был неоперабельным: метастазы распространились по всем внутренним органам. На следующий день мужчина умер.

С детства мы все боялись смерти и слушали страшилки о мертвецах, которыми пугали старшие ребята в пионерских лагерях. Но любопытство брало верх, и нам хотелось попасть в морг. Он находился в отдельном здании, куда можно было пройти через подземный переход из главного корпуса.

Как‑то раз мы решились. Спустились на лифте в подвал, прошли по узкому полутёмному коридору, который освещали лишь редкие скрипящие лампы. Атмосфера была достойна фильма ужасов. Мы дошли до середины коридора и вдруг услышали пронзительные крики девушек, шедших впереди. — Здесь кровь! Лужа крови! — кричали они.

Приблизившись, мы услышали звук падающих с потолка капель. Опустив взгляды, мы тоже завизжали. Перед нами растекалась лужа. Мы стали внимательно её рассматривать — она находилась прямо под лампой. Оказалось, что это была не кровь, а банальная ржавчина. Мы дружно выдохнули и пошли дальше.

Наконец мы оказались в коридоре нужного здания и поднялись на этаж. Не зная, куда идти, поднялись сразу на третий и наткнулись на кучу сложенных железных кроватей.

— Может, мы не туда пришли? Похоже, это склад, — усомнились мы.

Немного потоптавшись, спустились на этаж ниже и увидели дверь с надписью «Патологоанатом». Я шла первой и, завернув за угол, наткнулась на каталку с трупом.

— Здесь труп! — воскликнула я.

Девушки выглянули из‑за моей спины, завизжали и, цокая каблучками, побежали вниз по лестнице. Я немного постояла, осмотрела остальные каталки и присоединилась к группе. Страха не было, только неприятное чувство. Хотя после этого случая одна из девочек целую неделю ходила к патологоанатому гримировать синяк под глазом, который ей поставил ревнивый муж.

Практические занятия по хирургии включали работу в перевязочной. Многим девушкам становилось плохо при виде гноя, но меня это не смущало. Я спокойно ставила дренажи и снимала швы. Хирург был в восторге от моей невозмутимости и даже предложил мне работу в отделении после получения диплома.

***

Как‑то вечером я пришла домой, и между мной и братом завязалась перепалка. В гневе я его поколотила. Родители не могли спокойно на это смотреть, и отец решил меня остановить. Он поднял меня на руки и подбросил в воздух, но по нелепой случайности не успел поймать. Я рухнула на пол с высоты двух метров.

Сначала я почувствовала резкую боль в руке, а через полчаса вообще перестала её чувствовать. Рука стремительно отекала, и мама повезла меня в травмпункт. После рентгена выяснилось, что у меня перелом лучезапястного сустава. Мне наложили гипс, с которым нужно было ходить целый месяц.

Несмотря на травму, я продолжала ходить на занятия. Писать я могла, а вот чертить с линейкой было сложно — рука почти не двигалась. Из всех предметов тяжелее всего мне давались физика и химия. На этих уроках я старалась спрятаться от преподавателей, чтобы меня не вызвали к доске. Обычно я пряталась за последней партой, но физичка это заметила и пересадила меня за первую парту, рядом со своим племянником‑двоечником. Он стал оказывать мне знаки внимания и даже провожал после лекций, что мне совсем не нравилось: молодой человек не отличался привлекательной внешностью, к тому же от него неприятно пахло.

Со временем мне удалось пересесть за первую парту в другом ряду. Я оказалась рядом с хорошей девочкой и неожиданно для себя начала понимать физику. К концу года в моём дипломе появилась пятёрка.

Сломанная рука не повлияла на успеваемость по теоретическим предметам, но сказалась на практике. Делать массаж одной рукой было невозможно, и мне поставили тройку. К экзаменам я особо не готовилась — зубрёжка мне не нравилась. Обычно мне везло: на экзамене попадался билет, который я более или менее знала. Но однажды удача отвернулась.

Экзамен по анатомии назначили на следующий день после моего дня рождения. Разумеется, учебник я даже не открывала. Из трёх вопросов чётко могла ответить только на один: «Условные и безусловные рефлексы». Все помнят собаку Павлова — я тоже не забыла. Второй вопрос был о кровоснабжении сердца. Я понимала, что кровь течёт по сосудам и венам, но какие именно сосуды отвечают за питание сердца, не помнила. Пришлось импровизировать. Соседние парты пытались подсказывать, но это мало помогало. Благодаря собаке Павлова мне всё же удалось не завалить экзамен.

***

К моменту окончания училища у меня было несколько предложений о распределении: меня ждали в отделениях терапии, неврологии и хирургии городской больницы. Но такая перспектива казалась мне слишком банальной — моя романтическая натура жаждала чего‑то более яркого.