Тень за спиной. Степной гамбит

— Мам, всё в порядке? Пожалуйста, не волнуйся, — не выдержала я, готовая силой прервать этот опасный поток откровений.

Но мама едва заметно повела рукой, требуя тишины, и глухо продолжила:

— В тот день я вернулась с прогулки раньше времени. Тихо зашла в дом и случайно услышала на кухне голоса свекрови и золовки. Они обсуждали меня. Говорили, что от меня нужно избавиться как можно скорее. Выгнать или извести, а ребёнка забрать себе. Вот и весь их план. Мой муж работал в прокуратуре, у него везде были огромные связи. Они бы легко выкрутились, а меня стёрли бы в порошок.

Вот так бывает, доченька. Всё вроде бы при ней — и молодость, и статус, а счастья нет. Один сплошной кошмар.

Через пару дней после того разговора я и сбежала. Прыгнула в первую попавшуюся электричку и поехала куда глаза глядят, прижимая к себе испуганного ребёнка. Я сразу сообразила: ни к друзьям, ни к родственникам соваться нельзя. Он найдёт нас в два счёта. Прокурорский чин, огромные связи в органах… А потом мне уже наши общие знакомые пересказали: когда он вернулся со службы и понял, что мы исчезли, то схватил охотничье ружьё и в ярости бросился прочёсывать город. Но след наш уже простыл.

Мама вдруг странно, пугающе повеселела, и на её лицо вернулась та самая артистичная, лёгкая маска, от которой у меня по спине пробежал мороз.

— Вот ведь мамкин сыночек, чёрт его дери… Всё сломали, поломали, змеищи поганые. Да ещё и сынка хотели у меня отобрать… Даже не знаю, как он их не пристрелил тогда. Мне рассказали об этом потом, через несколько лет, — мама продолжала говорить, методично обнажая самые глубокие, кровоточащие точки своей прожитой жизни.

Вечером, когда она наконец уснула, я долго сидела на террасе в полном одиночестве. Виноградные листья над головой едва слышно шелестели, ловя редкие вздохи ночного ветра. Где-то на окраине посёлка лениво лаяла собака. Я смотрела на бездонное южное небо. Звёзды здесь, вдали от городского смога, казались пугающе яркими, близкими и холодными.

И я думала.

Столько скрытой боли. Столько вычеркнутых лет. И весь этот разрушительный груз мама носила в себе — молча, без жалоб и слёз, зажав зубы. И только сейчас, когда ушёл папа, плотина рухнула. Словно с его смертью внутри неё разжалась какая-то вековая, ржавая пружина. Словно только потеряв мужа, она наконец получила негласное право заговорить.

А ещё я никак не могла выкинуть из головы падение рамки. Наш общий снимок не мог рухнуть просто так, от случайного сквозняка. Мой внутренний аналитик, обычно холодный и рассудительный, вдруг забил тревогу: что-то в этом доме шло не так. Какая-то невидимая масса пришла в движение. Я не могла облечь это ощущение в логические формулировки, но чувствовала его кожей, сердцем — тем самым иррациональным органом, который отвечает за предчувствие беды.

Прошлое не умерло. Оно затаилось в углах этого старого дома, выждало сорок лет и теперь было готово вернуться, чтобы потребовать долги.

Несмотря на тёплый южный вечер, меня внезапно пробил озноб. Я поёжилась и плотнее закуталась в мамину шаль — ту самую «Молитву», чьи серебристые цветы на тёмно-синем фоне в темноте казались бликами лунного света на воде.

Завтра я зафиксирую концепт для осенней коллекции. Завтра я наберу Кристину и вернусь к привычным рабочим делам. Завтра всё обязательно будет хорошо.

Но сегодня мне не спалось.

Глава 3 Передышка

Ночь прошла тихо. Утро встретило меня всё той же жарой и стрекотом цикад, который здесь, в южной степи, не умолкал даже на рассвете. Я проснулась рано, когда солнце ещё только пробивалось сквозь виноградные листья, и некоторое время просто лежала, глядя в потолок и слушая, как просыпается дом. Скрипнула половица в коридоре. Где-то на кухне тихонько мяукнула кошка. За окном завозились воробьи в палисаднике.

Мама ещё спала — вчерашние откровения отняли у неё много сил. Я не стала её будить. Тихонько встала, умылась, накинула лёгкий сарафан и вышла на террасу.

Утро было моим временем. Я успела полить цветы в палисаднике — те самые цинии, что когда-то сажал папа. Теперь они росли сами по себе, самосевом, без всякого ухода, но упрямо цвели — назло жаре и запустению. Успела подмести дорожку, собрать упавшие за ночь яблоки, помыть посуду, оставшуюся со вчерашнего вечера. Хозяйственные заботы успокаивали. В них была понятность. В них был порядок, которого так не хватало в моей жизни в последние дни.

Покончив с делами, я отправилась в сад.

Боже, на улице было адское пекло. Жаркий воздух окутывал с ног до головы, и хотелось скорее бежать в живительную прохладу. Я быстренько оглядела папин сад-огород, который когда-то был эталонным и плодоносящим. Ахнула от увиденного и отправилась на террасу, под виноградник.

Во дворе, чуть в сторонке от дома, стояли качели, которые папа построил для наших с Милой детей. Они и сейчас были крепкими — только краска немного облупилась. Чуть дальше возвышалась папина самодельная печь из кирпичей с решёткой. Я очень любила готовить на ней, когда внезапно отключали электричество. Как же вкусно получалось на живой, потрескивающей жаре!

Папины цинии продолжали цвести самосевом и выживали только им известным образом. А здесь, у самого дома, обильно цвели огромные красные канны — мамины любимые цветы. И, конечно, мальвы — в разнообразии расцветок. Они всегда были рядом с мамой, где бы она ни жила. Это были любимые цветы её мамы, моей бабушки.