bannerbanner
Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля
На страницу:
3 из 6

У стены стоял низкий сундук такого темного коричневого цвета, что казался черным. На его передней стенке Селина заметила удивительную резьбу. Подойдя ближе, она второй раз за день воскликнула: «Как красиво!» – и тут же обернулась к Мартье, словно опасаясь, что та начнет над ней смеяться, как Клас Пол. Но в лице женщины она увидела отражение собственного восторга. Мартье подошла к Селине и вместе с ней наклонилась над сундуком, держа лампу так, чтобы желтое пламя лучше освещало волюты и завитки резной поверхности. Натруженным пальцем она провела по деревянным узорам панели:

– Видите? Здесь вырезаны буквы.

Селина присмотрелась:

– В самом деле! Первая буква «С».

Мартье опустилась на колени.

– Верно. «С» значит «София». Это сундук голландской невесты. Вот буква «К», а за ней большое «Д». Получается «София Крон Девриз». Сундуку лет двести. Моя мама подарила его мне, когда я выходила замуж, а ее мама подарила его ей, когда она выходила замуж, а ее мама подарила его ей, когда она выходила замуж, а ее…

– Я себе представляю! – воскликнула Селина. Нужно было хоть что-то сказать, чтобы остановить этот поток. – А что в нем? Попробую догадаться. Наверное, пожелтевшее от времени подвенечное платье.

– Точно! – обрадовалась Мартье Пол и, покачнувшись, чуть не уронила лампу.

– Неужели?

Обе сидели на коленях с широко открытыми глазами и улыбались друг другу, словно школьницы. Косички осмелели, протопали ближе и стали заглядывать через плечо женщинам у сундука.

– Сейчас! Подождите!

Мартье Пол сунула лампу в руку Селине, подняла крышку, со знанием дела забралась в самую глубину и, вся раскрасневшаяся, пошуршав старыми газетами, извлекла на свет божий голландский лиф с баской, пышную шелковую юбку, древний пожелтелый чепец с жесткими вышитыми «ушками», которые замечательно отгибались с обеих сторон, и пару деревянных башмаков в терракотовых разводах, словно паруса рыбацких судов в Волендаме, с тонкой, замысловатой резьбой от носка до пятки. Платье, шапочка и обувь невесты.

– Вот это да! – выдохнула Селина, ощущая себя маленькой девочкой в дождливый день на забитом старинными вещами чердаке. – А можно я когда-нибудь это примерю? – спросила она, всплеснув руками.

Мартье Пол поспешно сложила свадебный наряд и посмотрела на нее с неподдельным ужасом:

– Свадебное платье можно надевать, только если выходишь замуж, иначе никак нельзя! Будет несчастье. – Потом, заметив, с какой нежностью Селина гладит тоненьким пальчиком жесткий шелк оборок на юбке, добавила: – Вот выйдете за голландца из Верхней Прерии, дам вам его надеть.

И они обе снова рассмеялись от нелепости такого предположения. Селина решила, что приключение с учительством начинается совсем неплохо. Столько всего надо будет рассказать отцу! Но тут же вспомнила, что не расскажет. Вставая с колен, она немного дрожала. Подняла руки, чтобы снять шляпу, и вдруг почувствовала себя ужасно уставшей, замерзшей и неуместной в этом доме рядом с этой женщиной, двумя глазеющими на нее девочками и здоровенным загорелым фермером. На нее нахлынула волна тоски по отцу – по их веселым ужинам, по походам в театр, по его неторопливо-философской манере шутить, по чикагским улицам и некрасивым зданиям, по Джули и школе миссис Фистер, по всему, что было привычно, знакомо и оттого дорого. Даже тетушки Эбби и Сара вспомнились почти с теплотой в холодном фермерском жилище, которое неожиданно стало ее домом. Селина с ужасом почувствовала, что вот-вот расплачется, поэтому заморгала часто-часто и отвернулась, почти ничего не видя в тусклом свете. Но сразу наткнулась взглядом на третий странный предмет. Это был сине-черный, обитый жестью цилиндр – нечто вроде печки, но все-таки не печь. Он тоже был начищен, как и длинная труба дымохода внизу в гостиной. Прямо-таки гигантский цветок, распустившийся на этом стебле-дымоходе.

– Что это? – спросила Селина, указав на цилиндр.

Мартье Пол, которая уже собралась уходить, поставив лампу на маленький умывальник, с гордостью улыбнулась:

– Барабан.

– Барабан?

– Чтобы обогревать вашу комнату.

Селина дотронулась. Ледяной.

– Только когда горит огонь, – поспешила добавить миссис Пол.

Селина мысленно нарисовала себе, как труба дымохода проходит, как и положено всякой печной трубе, по потолку нижней комнаты, потом пробивает себе путь через круглое отверстие в потолке и уже здесь неожиданно входит в чудовищный, раздутый цветок, похожий на невероятный желвак на черной шее. Селине еще предстояло узнать, что способность обогревать у этой конструкции мифическая. Даже когда печка в гостиной с веселым гулом горела вовсю, в барабан не поступало ровным счетом ничего. Он оставался таким же безразличным к жару, ему адресованному, как девушка, осаждаемая разгоряченным, но нелюбимым ухажером. Это обстоятельство повлияло на некоторые привычки Селины, включая чтение на ночь и ванну по утрам. Селина любила принимать утреннюю ванну в те годы, когда ежедневная ванна считалась оригинальничанием или в лучшем случае кокетством. Очень мило выглядел бы рассказ о том, что она продолжила эту практику в своем новом жилище, однако утренняя ванна в арктической атмосфере фермерского дома среди иллинойсских прерий оказалась бы не просто оригинальничанием, но настоящим безумием, даже если бы ей удалось раздобыть чайник кипятка в половине седьмого утра, а этого никогда не случалось. Селина была благодарна за таз с теплой водой, да и то не каждый вечер, и за возможность вымыться хотя бы по частям при мифическом обогреве барабана.

– Ма-а-ртье! – послышался рев снизу.

Голос голодного мужчины. До них донесся и легкий запах подгоревшей пищи. Потом раздались стук и топот на узкой лестнице.

– Боже мой! – в панике воскликнула Мартье, воздев руки к небу, и бросилась из комнаты, прихватив с собой и двух девчушек.

С лестницы донеслись шарканье и возглас Мартье – что-то вроде «хукенданк». Но Селина решила, что ей послышалось. Теперь стук доносился из коридора рядом с ее комнатой. Селина оторвала взгляд от своей сумки и увидела в дверях гнома: две кривые ноги внизу, ее собственный обитый кожей сундучок наверху, а посередине широкое лицо, седоватая борода, блеклые глаза и обветренная физиономия.

– Якоб Хогендюнк, – коротко представился гном, выглядывая из-под взваленного на спину сундука.

– Неужели! – весело рассмеялась Селина. – Заходите, пожалуйста. Вот тут хорошее место, вам не кажется? У стены. Мистер… мистер Хогендюнк?

Якоб Хогендюнк крякнул и, тяжело ступая кривыми ногами, потащился по комнате. Сундук опасно накренился. Наконец гном с грохотом поставил его, вытер нос тыльной стороной ладони – что означало: дело сделано, – и со всех сторон осмотрел сундук, как будто смастерил его собственными руками.

– Спасибо, мистер Хогендюнк, – поблагодарила его Селина, протягивая руку. – Меня зовут Селина Пик. Зачем же вы, – она не смогла удержаться, – бросили Рипа?

Это было так ей свойственно – увидеть в наемном седовласом работнике, скрученном ревматизмом и пахнущем сырой землей и навозом, прямого потомка уродливых бородатых игроков в шары, которые таинственным образом повстречали Рипу ван Винклю [5] в тот роковой день в Катскильских горах. Имя работника ей тоже понравилось своим нелепым звучанием. Вот она и рассмеялась тихонько, когда протянула ему руку. Человек не обиделся. Он знал, что при знакомстве люди обычно смеются. Поэтому он тоже засмеялся, немного смущенно, но в то же время стараясь держаться раскованно, и посмотрел на протянутую ему ручку. С любопытством прищурился. Тщательно вытер собственные руки о штаны, но потом все же покачал седой головой:

– У меня руки-то сплошь в грязи. Не мыл еще.

И заковылял из комнаты, оставив Селину одну. Девушка растерянно посмотрела на свою протянутую руку. Грохот башмаков Хогендюнка по деревянным ступеням звучал, как топот кавалерии по мерзлому тракту.

Оказавшись в одиночестве, Селина отперла свой сундук и вынула из него две фотографии – кроткого вида мужчины в шляпе, чуть сдвинутой набок, и женщины, которая могла бы быть двадцатипятилетней Селиной, только без твердой линии подбородка. Она огляделась в поисках подходящего места для этих сокровищ, заключенных в кожаную рамку, и сначала шутя подумала, что их можно было бы поставить на холодный барабан, а потом и в самом деле определила их туда, потому что другого места просто не нашлось. С этой удобной точки они оба взирали на нее с вежливым интересом. Хорошо бы Якоб Хогендюнк смастерил ей полочку. Она пригодится для небольшой стопки книг и фотографий. Селина почувствовала приятное возбуждение, всегда возникающее у женщин, когда они берутся распаковывать багаж. Сам сундучок, запертый до этого дня, вызывал у нее предчувствие чего-то необыкновенного, что окутывает знакомые предметы золотистым ореолом, если достать их в новой обстановке. Она вынула аккуратную стопку теплого шерстяного белья, прочные ботинки. Извлекла помятое платье из темно-красного кашемира. Именно сейчас ей следовало бы пожалеть о столь необдуманной покупке. Но нет. «Никто, – подумала она, с удовольствием раскладывая платье на постели, – у кого есть темно-красное кашемировое платье, не может считаться неудачником».

Кашемировое платье лежало на кровати, фотографии были поставлены на барабан, одежда удачно развешена на прибитых к стене крючках и спрятана за ситцевой занавеской на веревке, стопка книг разместилась на крышке сундука. И комната сразу стала уютнее.

Снизу послышалось шипение: что-то жарилось. Селина умылась холодной водой в тазу, распустила волосы и потом снова их заплела перед мутным зеркалом над умывальником. Затем расправила пришитый к шерстяному коричневому платью жесткий белый воротничок и пригладила манжеты. Узкий лиф с баской она застегнула на все пуговицы от шеи до пояса. Ее прекрасная головка высилась над этим сложным основанием с такой грацией и достоинством, что чопорный наряд даже казался красивым. Юбка была пышная, приподнятая турнюром сзади, а спереди заложена складками. В те времена в женских платьях преобладала чрезмерная раздутость и одновременно столь же чрезмерная затянутость. Это было время кринолинов, позументов, пластронов, отложных воротничков, турнюров и других громоздких и неудобных приспособлений. То, что Селине все-таки удавалось быть изящной, стройной и подвижной в этом уродующем женскую фигуру одеянии, свидетельствовало о победе духа над материей.

Она потушила лампу и спустилась по крутой деревянной лестнице в неосвещенную гостиную. Дверь между гостиной и кухней была закрыта. Селина принюхалась. На ужин готовилась свинина. Потом она узнает, что на ужин всегда свинина. Всю зиму меню не менялось, и постепенно Селина начала бояться этого блюда: она вспомнила, как где-то прочитала, будто каждодневная еда отражается на человеческой внешности и грубая пища придает грубости чертам лица. Она со страхом стала разглядывать себя в мутном зеркале. Ее хорошенький беленький носик – может, он уже увеличился и огрубел? А глубоко посаженные карие глаза? Неужели сощурились? Красивые упругие губы стали шире? Но отражение в зеркале, как правило, успокаивало.

Стоя в темноте, Селина сначала немного колебалась, но потом открыла кухонную дверь. В облаке дыма она различила круглые голубые глаза, гортанные голоса, запах жареного жира, конюшни, мокрой глины и стираной шерстяной одежды, только что высохшей и принесенной в дом. В этот момент открылась входная дверь. Ворвался холодный воздух, заставив заклубиться голубой дым. Вошел мальчик с огромной охапкой дров для печки – смуглый, красивый и хмурый, он посмотрел на Селину поверх охапки. Селина встретилась с ним глазами. Двенадцатилетний мальчик и девятнадцатилетняя женщина вдруг ощутили взаимную симпатию, словно между ними пробежал электрический разряд. «Рульф», – подумала Селина и, даже не отдавая себе в этом отчета, сделала шаг ему навстречу.

– Скорее клади дрова! – забеспокоилась Мартье у печки.

Мальчик бросил охапку в ящик, машинально стряхнул щепки с рукавов и переда куртки, но глаз от Селины так и не оторвал. Раб ненасытной пасти дровяного ящика. Клас Пол, уже усевшийся за стол, постучал ножом:

– Садитесь, садитесь, учительница.

Селина колебалась. Она посмотрела на Мартье. Та одной рукой держала сковородку, а другой совала принесенное полено в открытую печь. Косички тоже пристроились за столом, покрытым красной клетчатой скатертью, на которой лежали столовые приборы с костяными ручками. Сел и Якоб Хогендюнк, правда, сначала он плескался, фыркал и пыхтел, точно морская свинья, над рукомойником в углу кухни, хотя при этом объем воды в тазу никак не соответствовал издаваемым звукам. Рульф, нацепив свою шапку на стенной крючок, тоже занял место за столом. Остались стоять только Селина и Мартье.

– Садитесь же, садитесь! – весело повторил Клас Пол. – Ну и как там капуста? – хохотнул он и подмигнул Селине.

Якоб Хогендюнк прыснул. Косички захихикали хором. Стоявшая у печки Мартье тоже улыбнулась, хотя если приглядеться, то, пожалуй, не очень радостно. Клас явно не стал держать в секрете от остальных смешную историю. Серьезным оставался один лишь Рульф. Даже Селина, чувствуя, как заливаются краской щеки, улыбнулась слабо и немного нервно, после чего, резко развернувшись, села за стол.

Мартье Пол поставила на скатерть большую тяжелую миску с жаренным в жире картофелем и тарелку с ветчиной. Хлеб был нарезан большими ломтями. Вместо кофе пили напиток из ржи, прожаренной в печке и смолотой. Сахара и сливок не полагалось. Еды подали довольно много. Но по сравнению с ней понедельничный ужин у миссис Тебит казался пиром богов. Мечты Селины о курице, пончиках, дикой утке, пышках с хрустящей корочкой и тыквенных пирогах испарились как не бывало. Она сильно проголодалась, но сейчас, кивая и смеясь, нарезала свинину мельчайшими кусочками и глотала их, едва прожевав и презирая себя за избалованность. В желтом свете лампы сидела девушка с изящной фигуркой, не похожая на остальных, мужественно поглощала грубую пищу и смотрела своими мягкими карими глазами на женщину, которая без конца сновала от печки к столу и от стола к печке, на серьезного красивого мальчика с красными, потрескавшимися от холода руками и печальным взглядом, на двух румяных девочек с круглыми глазками, на большого краснолицего мужчину с полными губами, шумно, со смаком поглощавшего свой ужин, и на жадно жующего Якоба Хогендюнка…

«Да, – думала она, – теперь все будет совсем по-другому, это ясно… На ферме выращивают овощи, но сами овощей не едят. Интересно почему… Жаль, что Мартье так плохо выглядит и потому только, что она фермерша, ничего не делает, чтобы стать привлекательнее. Собрала волосы в этот уродливый узел, да и кожа у нее грубая и неухоженная. А платье просто ужасное. Бесформенное. Но ведь она симпатичная. Румянец на щеках, и глаза такие голубые. Чем-то похожа на женщин с голландских картин. Мы с папой ходили смотреть… Где же?.. Где? Ах да, в Нью-Йорке! Несколько лет назад? Да, верно. Женщина на кухне: темная комната, горшки и медная посуда на полке, высокое окно, разделенное горбыльками. Но у той женщины на картине лицо казалось спокойным. У этой же оно напряжено. Зачем она такая – неряшливая, измученная и старая!.. Мальчик чем-то похож на иностранца – может, итальянца? Странно… Их речь напоминает то, как говорили наши соседи-немцы в Милуоки. Переворачивают предложения. Скорее всего, дословно переводят с голландского».

Якоб Хогендюнк о чем-то рассказывал. После ужина мужчины сидели, отдыхая, с трубкой во рту. Мартье убирала посуду, а Гертье и Йозина очень старательно изображали помощь. Селина подумала, что, если они станут так хихикать в школе, она когда-нибудь схватит их за косички и стукнет головами друг о друга.

– Нужно иметь богатую землю в низине, – говорил Хогендюнк, – иначе урожай выйдет мелкий, жесткий и волокнистый. Я был в пятницу на рынке, поглядел, что там лежит… Сажайте овощи! Овощи есть овощи, а не эти новомодные не пойми что. Сельдерей! Что за сельдерей такой? И не овощ, и не трава. Вот Ворхес – истратил сто пятьдесят фунтов натриевой селитры, да еще вдобавок к обычным удобрениям, а что вышло? Урожай мелкий и волокнистый. Надо иметь богатую почву в низине.

Селине стало интересно. Она всегда думала, что овощи растут сами. Вы кладете в землю семена или что-то еще, очень скоро проклевываются росточки, и вот вам картошка, капуста, лук, морковь, свекла. Но что такое натриевая селитра? Наверное, нечто вроде белой капусты, какую подавали у миссис Тебит. А она и не знала! И что такое «обычные удобрения»? Селина наклонилась к говорящим:

– А что значит «обычные удобрения»?

Клас Пол и Якоб Хогендюнк посмотрели на нее. Она на них. В красивых умных глазах Селины искрился интерес. Пол отодвинул свой стул, приподнял заслонку на печке, плюнул на угли, снова прикрыл огонь и перевел взгляд на Якоба Хогендюнка. А тот в свою очередь уставился на него. Затем оба повернулись к этой дерзкой особе, осмелившейся прервать мужской разговор. Пол вынул изо рта трубку, выдохнул тоненькое колечко дыма и обтер рот тыльной стороной ладони.

– Обычное удобрение – это обычное удобрение.

Якоб Хогендюнк важно кивнул, подтверждая слова собеседника.

– Но из чего оно?

Пол махнул красной ручищей, словно отгоняя назойливую муху, и посмотрел на Мартье. Но жена грохотала кастрюлями. Гертье и Йозина за печкой играли в какую-то игру. Рульф сидел за столом и читал. Его тонкая рука с потрескавшейся шершавой кожей лежала на скатерти. Не отдавая себе в этом отчета, Селина заметила, что пальцы у него длинные и тонкие, а обломанные ногти красивой, изящной формы.

– Из чего оно? – повторила она.

После этих слов жизнь на кухне замерла. Оба мужчины нахмурились. Мартье полуобернулась к ним от лохани, где мыла посуду. Девочки выглянули из-за печки. Рульф поднял взгляд от книги. Даже колли, дремавшая перед печкой, вдруг высунула язык и приоткрыла один глаз. Но Селина, сама вежливость и дружелюбие, ждала ответа. Она не могла знать, что в Верхней Прерии женщинам не позволено так нахально прерывать серьезный мужской разговор. Мужчины молча смерили ее взглядом, от чего ей стало немного не по себе. Тогда мальчик Рульф поднялся и подошел к буфету в углу кухни. Сняв с полки большую книгу в зеленом переплете, он вложил ее в руку Селине. От книги отвратительно пахло. Обложку покрывали жирные пятна – видно, ею часто пользовались. На полях остались коричневые следы пальцев. Рульф показал ей страницу, и Селина прочла строчку: «Полезное удобрение для овощей, выращиваемых на продажу. – И ниже: – Натриевая селитра. Сульфат аммония. Сушеная кровь».

Селина закрыла книгу и осторожно передала ее назад Рульфу. Сушеная кровь! Она взглянула на мужчин:

– Сушеная кровь! Что это значит?

Клас ответил все в том же духе:

– Сушеная кровь – это сушеная кровь. Удобряете поле сушеной кровью, и овощи лучше растут. Капуста, лук, кабачки. – При виде выражения ужаса на ее лице он усмехнулся: – Но капуста все равно красивая, так ведь?

Его смеющийся взгляд обратился к Якобу. Шутка явно продержится в доме всю зиму. Селина встала. Нет, она не рассердилась, но ей вдруг очень захотелось оказаться одной в своей комнате – комнате, которая всего час назад представлялась ей странным и пугающим местом с этой огромной, возвышающейся до потолка кроватью, холодным барабаном и призрачным сундуком новобрачной. Теперь она стала для нее убежищем, гнездышком – безопасным и бесконечно желанным. Она обратилась к миссис Пол:

– Пожалуй, я… я пойду к себе наверх. Очень устала. Мы так долго ехали. Я не привыкла…

Она замолчала.

– Конечно, – поспешно отозвалась Мартье.

Закончив мыть тарелки, она возилась с огромной миской, мукой и доской для раскатки теста.

– Конечно, идите наверх. Мне сейчас надо хлеб поставить и много чего еще.

– Мне бы немного горячей воды…

– Рульф! Брось читать и покажи учительнице, где у нас горячая вода. Гертье! Йозина! В жизни таких девчонок не видела!

И в доказательство шлепнула одну из косичек, попавшуюся под руку. Та тут же расплакалась.

– Не беспокойтесь. Я обойдусь. Не надо.

Селина почти запаниковала. Ей хотелось поскорее уйти из кухни. Но Рульф быстро и без лишних слов снял со стены видавшее виды жестяное ведерко и поднял железный щиток в задней части печки. Оттуда повалил пар. Он опустил ведерко в открывшийся небольшой резервуар. Потом, хотя Селина протянула руку, чтобы взять у него воду, мальчик прошел мимо, и стало слышно, как он поднимается по деревянной лестнице. Она хотела пойти следом, но сначала решила узнать, какую книгу Рульф так увлеченно читал. Однако между нею и раскрытым на столе томом были Пол, Хогендюнк, собака, косички и Мартье. Селина решительно указала на книгу:

– Что это Рульф читает?

Мартье шлепнула огромный кусок теста на доску. Ее руки, по локоть белые от муки, ловко отбивали и месили его.

– Ворден бук.

Так. Ничего не понятно. Ворден бук. Ворден… Селина начала смутно припоминать значения голландских слов. Нет, не может такого быть! Она проскочила мимо мужчин, развалившихся на стульях, переступила через колли и потянулась к книге. Ворден бук. Бук – это «книга». Ворден – «слова». То есть получается «книга слов».

– Так он читает словарь! – громко воскликнула Селина. – Он читает словарь!

Она с ужасом почувствовала, что сейчас и расхохочется, и заплачет одновременно. С ней почти случилась истерика. Миссис Пол обернулась:

– Школьный учитель дал его Рульфу весной, когда из-за посевной сын перестал ходить в школу. Это книга со словами. Их там больше ста тысяч, и все разные.

– Доброй ночи! – бросила Селина через плечо и поспешила наверх.

Она даст ему читать все свои книги. И пошлет кого-нибудь в Чикаго с просьбой привезти еще. Она будет тратить свои тридцать долларов в месяц на книги для мальчика. Он читает словарь!

Рульф поставил ведерко с горячей водой на маленький умывальник, зажег лампу и теперь вновь надевал стеклянный воздуховод лампы на четыре зубца, на которых он крепился. Внизу на кухне в компании остальных Рульф казался настоящим мужчиной. Но теперь в желтом свете, резко выделявшем его профиль, Селина увидела, что он всего лишь взъерошенный маленький мальчик. В очертаниях щек, рта и подбородка еще оставались следы нежной детской округлости. Его нелепые, а вернее, отцовские штаны были обрезаны неумелой рукой и уродливо болтались на тонких ногах. «Он просто маленький мальчик», – подумала Селина, и что-то кольнуло ее в сердце.

Рульф собирался проскользнуть мимо с опущенной головой. Он даже не смотрел на нее, но она протянула руку и дотронулась до его плеча. Паренек поднял голову. Селина увидела поразительно живое лицо и горящие глаза. Она подумала, что ни разу не слышала, чтобы Рульф с кем-то разговаривал. Ее пальцы коснулись тонкого рукава рубахи.

– Капуста… капустные поля… как вы сказали… они и правда красивые, – запинаясь, произнес он.

Мальчик говорил искренне. Не успела она ответить, как его уже не было в комнате. Только с лестницы раздавался стук башмаков.

Селина остановилась, заморгав от неожиданности. Тепло, которое согрело ее в тот момент, оставалось с ней, пока она плескалась в небольшом тазу, распускала копну мягких темных волос, надевала необъятную ночную рубашку с длинными рукавами и застегивала ее под самый подбородок. Перед тем как потушить лампу она в последний раз взглянула на черный барабан в углу, похожий на терпеливого евнуха, смогла улыбнуться этой мысли и даже тихонько хихикнуть, несмотря на усталость, возбуждение и ощущение, что все это сон наяву. Но когда она легла в свою гигантскую постель, на нее накатила волна ужаса и одиночества, что обычно случается со всяким, кто оказывается ночью в чужом доме у чужих людей. Селина лежала вся в напряжении, поджав пальцы ног, скрючившись, и не в состоянии расслабить мышцы из-за нервной дрожи. Для всякого, кто мог бы сейчас ее увидеть, она походила на испуганного домового. Именно с таким видом она выглядывала из-под одеяла: глаза широко открыты, зрачки сдвинуты к носу, выражение настороженное и недоверчивое. Холодный ноябрьский воздух заползал в дом с полей, удобренных сушеной кровью. Она задрожала и сморщила свой милый носик, как будто принюхивалась к омерзительному запаху. До нее долетали непривычные звуки снизу: грубые, резкие и громкие голоса, сменившиеся другими, еще менее знакомыми горожанам звуками – лаем собак, когда одна начинает, а другие подхватывают, свистом далекого поезда, глухим стуком лошадиных копыт в сарае, воем ветра среди голых сучьев за окном.

Часы – подарок Симеона Пика на ее восемнадцатилетие – в золотом корпусе с великолепной гравировкой, изображавшей ворота, церковь, водопад и птичку, которые были соединены исключительно изящными завитками и колечками, дружелюбно тикали у нее под подушкой. Селина достала их и, положив на ладонь, чтобы успокоиться, сунула руку под щеку. Она была уверена, что ни за что не заснет этой ночью. Ни за что не заснет…

На страницу:
3 из 6