Без вести погибшие. Летят Лебеди. Том 2

Генерал Шарль Де Голль, символ Сопротивления и Франции, спокойно договорил свою речь и покинул трибуну, встав в середину колонны и пройдя маршем Победы по центральным улицам Парижа.

…Это было потом, а сейчас перед нами стоял просто Арман, который смотрел своим зорким оком на нашу группу, которая сбежала из фашистского концлагеря, и собиралась помочь Сопротивлению тем, чем могла. Но выглядели мы как доходяги, мешанные с дистрофиками, потому нас решили сначала откормить.

Мы сели пить чай с самыми вкусными в мире эклерами, таки Франция, где Арман рассказал интересную историю о начале войны. Валентина – медсестра из Севастополя, сразу же попросилась на работу в госпиталь, который находился высоко в горах, поэтому наши пути с ней на какое-то время разошлись.

Было разное тогда, но без смешного тоже не обходилось. Был у них старожил, которого призвали в армию ещё в 1939 году. Тогда везде боролись с симулянтами, ну и признавали годными к воинской службе всех подряд. В их полк попали две такие жертвы поголовной мобилизации. Один был, как человек, у которого жизнь – сон, ну или просто человек, лишенный памяти. Он никак не мог запомнить знаки различия офицеров. Ротный нашел выход – написал ему шпаргалку, в ней нарисовали петлицы, и большими печатными буквами написали, какому званию они соответствуют. Погонов тогда ещё не было. И вот этот боец, благодаря шпаргалке, мог быть даже дневальным. И вот однажды в полк прибыл проверяющий из штаба дивизии.

Закон жанра – этот бедолага был дневальным. Он увидел офицера (высшего офицера, комбрига65) скомандовал, как написано в шпаргалке:

– Рота, смирно! – подошел к начальству и после слова: «Товарищ…», заглянул в свою шпаргалку, чтобы назвать правильно звание офицера, повернулся к начальству спиной, окончил: «Рота! Вольно! У нас таких тута не водится».

На следующий день его комиссовали по умственной отсталости!

Арман первым заразительно засмеялся, ну а мы не смеялись так с самого начала войны, смеялись так, что у нас животы болели ещё несколько часов. С этим смехом и вышло всё наше напряжение, которое скапливалось у нас с самого нашего пленения…

Шарль Де Голль

Этот великий человек требует отдельной главы.

Поэтому расскажу о нём с двух разных сторон.

Военный. Высокий. Красивый. Умный. Образованный. Бесстрашный. Сначала он пережил проблемы, которые постигли Францию в Первой Мировой войне.66 Там он впервые услышал русскую речь и увидел русских офицеров.67 Потом началась Вторая. После проигрыша немцам создал свою собственную организацию, но с учетом того, что легенда французов – маршал Петэн был за союзничество с Германией, ему пришлось побеждать всех, в невероятных условиях, но тем и ценнее была победа. Начал он с колоний Франции, которые он в итоге, будучи уже Первым лицом сделал свободными. Потом взял в союзники векового врага Франции – Англию. Они ему давали оружие, деньги, эфир. В своих отношениях с союзниками генерал с самого начала позиционировал себя как равный по отношению к ним. Часто заносчивость де Голля выводила Черчилля68 из себя. Всё шло хорошо, если их позиции сходились, но если возникали разногласия, то они принимались спорить. При этом де Голль обвинял Черчилля в том, что тот слишком много выпил, и виски ударило ему в голову. Черчилль в ответ заявлял, что де Голль воображает себя Жанной Д’Арк. Однажды это едва не закончилось депортацией де Голля из Англии. Он своим личным примером сплотил множество людей, как французов, так и таких, как наши герои, сплотил и объединил под одной великой целью – Сопротивление. Но обрел множество врагов. Одних покушений на его жизнь – несколько десятков. Но мы помним его качество – бесстрашие перед опасностью, потому он сделал свою Францию свободной и независимой. В том числе и от военных баз НАТО и США на данный момент. На остальной части Европы их около трехсот.

Присутствовал на подписании капитуляции Германии в 1945 году, где прозвучал вопрос, которым пытаются по сей день манипулировать историческими фактами, рассказывая, что поверженный генерал Кейтель, якобы, глядя на де Голля, задал Жукову вопрос:

– Что, и эти тоже нас победили?69

Научился говорить на русском языке (спасибо Арману). Чем удивил и Никиту Хрущева, с которым встречался после войны, во время официального визита Никиты Хрущева во Францию в 1961 году после одной из встреч в Рамбуйе де Голль и Хрущев спустились к озеру, чтобы покататься на лодке. Каково же было удивление Мишеля Дебре (премьер-министра Франции), когда он услышал, как де Голль запел по-русски:70

Из-за острова на стрежень,

На простор речной волны

Выплывают расписные

Стеньки Разина челны…

А Хрущев начал ему подпевать…

и Леонида Брежнева, встречаясь с которым он удивил его тем, что захотел встретиться с Арманом, который носил уже совсем другое имя и жил у себя на родине – в Азербайджане.71

Про де Голля ещё можно рассказывать и рассказывать. Как его призвали к власти и каким способом он вытащил страну из глубокого кризиса. Вспомнить, что он единственный, кто поменял доллары США обратно на золото своей страны (которое хранилось в Америке во время войны), привезя два корабля наличных долларов сразу в штаты. С того момента американцы отменили привязку доллара США к золоту. Как он ушёл потом с поста – сам ушёл. Удивительный человек, в мировой политике таких единицы.

Закончу портрет Де Голля, уже ставшей традиционной «Историей одной фотографии»

На фотографии Шарль де Голль с дочерью Анной.

Генерал всегда был на службе отечеству одним человеком, дома другим. Жесткий политик,72 оказывается, был трепетным, счастливым и переживающим отцом маленькой Анны (у девочки был синдром Дауна).

Любовь к Анне в итоге изменила отношение французского государства к людям, имеющим ментальные нарушения.

В первый день нового, 1928 года, в семье Де Голля родилась дочь Анна. У них уже было двое детей – Филипп и Элизабет.

Первое, что услышала семья Де Голль после объявления диагноза: «лечение бесполезно, девочка никогда не сможет произнести даже трех слов, не сможет есть без помощи, из-за крайне слабого зрения не сможет сама сойти и подняться по лестнице, избежать любой опасности, будь то огонь, вода, препятствие на пути».

Общественное мнение в те времена не отличалось гуманностью по отношению к детям с синдромом Дауна, но генерал и его жена и не думали о том, чтобы передать Анну в специальное учреждение.

Оказалось, что папа Шарль может умиляться, когда он брал малышку на руки, ведь генерал никогда не вел себя так, ни со старшим сыном Филиппом, ни со средней дочкой Элизабет. Он часто пел маленькой Анне. Из дневника жены:

«Как только он слышал крик Анны, сразу откладывал дела, о чем бы ни шла речь, спешил к ней, брал на руки… укачивал и напевал военные песни: на рубеже сорокалетия Шарль де Голль стал другим человеком»

Де Голль имел суровый характер, который был закален войной и службой, был дерзким и мужественным… но, если рядом с ним была его Анна, все менялось…

Возвращаясь домой со службы, генерал первым делом бежал в комнату дочери! Там, взяв её на руки, целовал и напевал похвалы её нарядам и совсем маленьким новым умениям, и навыкам. Она же засыпала у него на руках, с его фуражкой – это была её любимая игрушка. Единственное слово, которое Анна де Голль могла произнести, было слово – папа. Ну, а её папа называл свою Анну, не иначе как «Моя жизнь», и ползая на четвереньках по детской, играя с Анной и гремя своими орденами – пел ей песенки. Даже военные марши умудрялся преображать под детские частушки:

«Вы прекрасны, моя мадмуазель

Ваш генерал у Ваших ног

Я Вас люблю, Вы счастья Бог

Когда мужчина любит – он похож на карамель…».

Даже во время учений, когда дом был далеко, генерал, каждую ночь брал машину, и ехал к своей Анне. Пока транспорт преодолевал сотни километров, генерал спал.

Но он уже не мог без того, чтобы не увидеть Анну, подержать её на руках, поиграться, поделать ей комплименты, как мог делать только он, генерал Франции, бесстрашный офицер и папа…

Их отношения были нереально трепетными…

Рубеж двадцатилетия Анне не пережила. Войну пережила – грипп нет. «В этой девочке было что-то особенное и притягивающее. Я всегда думал, что, если бы она не была такой, она стала бы кем-то выдающимся». – Сказал генерал, прощаясь со своей любимой дочерью, и закончил прощальную речь словами: «Теперь она стала такой, как все. Без Анны, я не достиг бы того, чего достиг. Она давала мне так много сердца, так много духа, помогала мне держаться выше людских срывов, смотреть на них другими глазами».

Супруга ему подарила портрет Анны в серебряной оправе, который

в 1962 году спас ему жизнь – когда на него было совершено покушение, то пуля попала в серебряную рамку фотографии Анны де Голль.73

В 1947 году, после смерти дочери, генерал и его супруга Ивонн, приняли решение основать Фонд Анны де Голль.

Они приобрели в городке Милон-Ла-Шапель, это центральный район Франции, старый и заброшенный замок, для того чтобы создать в его стенах интернат для умственно отсталых детей.

Фонд Анны де Голль работает до сих пор.

– —

В этом мире выживают только те, кто на тысячи сигналов никак не среагируют, а среагируют только на один в нужном месте и в нужное время.

Пора домой

Уходил на фронт, обещал писать

Обещал вернусь, чтоб поцеловать

Я старался, дочь, я старался сын

Не погибнуть зря, средь чужих долин

Отрывок из песни «Летят Лебеди»

В нашей группе, которая чувствительно поредела, начиная с ночи побега и по сей день, после потерь и пополнений, остались два сапёра, лётчик, танкист, матрос, медсестра, штабной писарь, три пехотинца, и я еврей-политрук.

Мы довольно успешно вписались в общую картину «Сопротивления», но ситуацию осложняло незнание языка у всех, кроме меня. Но я один ситуацию не спасал.

Мы взрывали дороги, угоняли транспорт, расстреливали пособников фашистов, в общем – партизанили.

И вот настал день, когда нас отпустили домой. Лето 1944 года.

У Армана, правда к тому времени его уже звали Мишель Аррмад, был припрятан самолёт Caudron C440 Goeland, правда он был транспортный и медленный, но у него был и свой большой плюс – вместительность. Дальность полёта при скорости 300 км/час была до тысячи километров. Фронт уже подходил ко Львову. Как ни крути – топлива не хватит. По любому придется где-то садится и дозаправляться. Но топливо нам предложили взять с собой в бочках, хоть с этим вопрос решился. Остальное зависело от опыта нашего лётчика и его умения разбираться в картах и звездном небе.

Несколько дней ушло на подготовку. Перекрашивали под гитлеровские опознавательные знаки на хвосте и крыльях. Лететь всё равно будем ночью, но садиться ночью на незнакомой территории – ещё та забава. Но и не то пережили, справимся.

В кресты на крыльях фашисты стрелять не будут, а вот наши с удовольствием наш французский тихоход продырявят.

Хотя Арман пообещал предупредить через Де Голля нашу сторону, что завтра утром возможно мы будем пролетать в условленном месте. Мы долго смотрели на немецкие карты, которые у Армана собрались в большом количестве (последствия его деятельности), и выбрали, и место посадки-дозаправки – шоссе Санкт-Пёльтен74 – Вена. В это время ночи оно должно быть безлюдным.

Наш самолёт был укомплектован, заправлен, перекрашен, загружен необходимым стрелковым оружием и патронами к нему.75 У нас было два комплекта формы – немецкая и французская. Первая на случай общения с фрицами при вынужденной посадке, или при дозаправке, вторая – для приземления на нашей стороне. В незнакомую форму советские бойцы точно стрелять не будут. По крайней мере мы так надеялись. Арман лететь с нами отказался, да его и не отпускал генерал, ну и он уже обзавелся семьей. Молодость, знаете ли, она такая.

Лететь нам предстояло до линии фронта – 1600 километров.

Дозаправка в предместье Санкт-Пёльтена, а посадка уже дома – во Львове.

Вот мы и полетели. Приключения продолжались

Фотография самолёта

Дневник медсестры Продолжение

И один в том поле воин, если он по-русски скроен

Июль 1942 года. Севастополь. Я и Мария Байда обессиленные и брошенные вместе со всей армией, собрались с оружием в руках умереть в последнем бою, но его не было. Было тотальное уничтожение фашистами издалека всех, кто сопротивлялся. Девяносто тысяч моряков, пехотинцев, кавалеристов и гражданских защитников города сдаваться не собирались!

Но у нас не было воды уже шесть дней. Силы были на исходе. Все раненые, все обескровленные, все обессиленные.

Наша группа, обладая знаниями и умениями решила пробираться к партизанам, но мы все попали в плен. Как? Да просто – мы все были без сознания от обезвоженности. И на одном из привалов нас взяли. Почему фрицы нас не расстреляли? Не знаю, может потому, что в группе из восьми человек было две девушки…

Нас сразу разделили. Мужчин увезли в концлагерь «Красный», нас в район Бахчисарая, где мы наблюдали, как фашисты моря голодом заключённых, покупали у них информацию за кусок хлеба о семьях партийных работников и офицеров… Однажды, когда нас гнали на работу, навстречу вышла женщина с ребёнком на руках. Вроде нечаянно она выронила корзину, из которой на дорогу прямо нам под ноги посыпались варёная картошка в мундире и кусочки хлеба. Мы набросились на еду. Пока мы расхватывали всё это, немец-конвоир выхватил из её рук ребенка, подбросил вверх, а другой немец проткнул его штыком. Женщина закричала не своим голосом и упала без сознания. Потом это вошло у них в привычку, что ли, я часто видела, как пьяные фашисты и их пособники из местных, крымских, подкидывали живых младенцев из русских и насаживали их на штык… Что с ними всеми происходило тогда? Как они могли превратиться в невменяемых, бешеных зверей за считанные месяцы? Как? А ещё до нас дошла история, как в Феодосии раненым красноармейцам сначала вырезали звёзды на лице, потом вырезали глаза, потом расстреляли. Их было около тысячи. Но зверствовали не немцы, зверствовали наши, местные, крымские… Наверное они хотят быть похожими на немцев, ну и выслуживаются перед ними, как могут, а исходя из природного скудоумия, могут только зверствовать. А ребёнок перед ними, или взрослый, не имеет для них значения, да и для немцев тоже.

Видимо им было достаточно считать этого ребёнка недочеловеком. Да и пропаганда Третьего Рейха достигла в этом деле просто непревзойденных высот. Каждый из немецких захватчиков считал себя членом высшей расы, а всех остальных – унтерменьшами, недолюдьми. А если они не люди, то, чего их жалеть? Наоборот, прекратить их скотское существование будет благом для человечества. Будущее за высшей расой, все земли мира принадлежат Рейху, всего-то и нужно, что убрать с этой, по недоразумению доставшейся им земли этих скотов, этих русских свиней и их малолетнее отродье. Вот так размышляли те, кто насаживал младенцев на штыки.

…Я смогла сбежать с пересыльного лагеря, но в ближайшем городе было полно немцев, потому надо было уйти в лес. Я пыталась переправиться незаметно по мосту через реку. Вот он, лес, и там я буду свободна. Но невозможно было переправиться, кругом посты, и я осталась около железной дороги. Здесь меня опять забрали немцы в плен. Загнали всех в общежитие завода и держали несколько дней, пока подготавливали на аэродроме лагерь для пленных, огораживали дома и бараки колючей проволокой. Мне опять удалось бежать – помогла старушка, к которой меня отвёл часовой за водой. Она меня переодела в другое платье, я с ведром, вроде за водой пошла, возле колонки ведро бросила – и в город. Добралась до какого-то общежития, где жили беженки. Спряталась у них. Как-то я пошла на базар обменять порошки, краски на продукты и попала под облаву. Мне преградил путь немецкий солдат с автоматом. «Документ!» – потребовал он, я ответила – «У меня нет». Тогда он повёл меня в помещение комендатуры, там проверяли по спискам. Мою фамилию не нашли, и я снова оказалась в лагере для военнопленных на аэродроме. В лагере кормили плохо и заставляли много работать. Мы, женщины, пилили лес, расчищали пространство от дороги на сто метров, грузили лес на машины. Надрывались, падали, нас прикладом или кованым сапогом поднимали и заставляли работать. А потом нас перестали гонять на работу. Оказалось, готовили к отправке в Германию. Всех девушек и подростков осмотрел русский врач, меня и многих других забраковал. Но через несколько дней нас смотрел уже врач немецкий и всех забракованных признали годными. Отправляли в Германию зимой. Загрузили на станции в товарные вагоны. Заталкивали ударами прикладов в спину по пятьдесят человек в каждый вагон, на полу – солома. Духота, можно было глотнуть свежего воздуха только по очереди, стоя у щели окна. Вагоны закрыли, закрутили проволокой, ни на одной остановке нас не открывали. Мы задыхались от нечистот, солома под нами была вся мокрая. Первая остановка – в Польше. Открыли вагоны, нам сказали: «Выходите, русиш швайне». Мы шли от этих вонючих вагонов как пьяные. Пригнали нас на санобработку и медосмотр. В дороге я подружилась с одной девчонкой из совхоза, стало легче переносить этот ужас. Прошли медосмотр, и нас снова погнали в вагоны, бросили три булки хлеба и ведро воды на полста человек. Еду разделили между всеми и воду сразу же выпили. В Германии по прибытии выгнали из вагонов, приказали строиться и погнали на шоссе. Мы снова встретились с колючей проволокой. Нас загнали в немецкий лагерь. В этом лагере были мужчины в одном бараке, а женщины – в другом. Снова медосмотр и санобработка. Здесь стали давать что-то наподобие супа с варёной брюквой или свеклой. В день хлеба 200 граммов и еще какую-то черную бурду, которую называли кофе. Две недели отбывали карантин. Потом пришла переводчица, сказала всем выходить и строиться в шеренгу. Построились. Приходит комендант с помощником и вешает всем на верёвочке таблички с номерами на шею. Смотрим, движется процессия пузатых фрицев в сопровождении коменданта и переводчика в шляпах и подходит к нам. Начали выбирать себе рабочую силу. Вот тут случилось то, чего я боялась больше всего, – меня разлучают с Тоней. Её купил фабрикант на рыбную фабрику в Норвегию, а я должна остаться в Германии работать.

Нас, когда выбирали, по фамилиям не называли, а только по номерам. Я всё обдумывала, как бы мне поговорить с переводчицей. Я её попросила помочь мне. Объяснила, что не могу быть без подруги. Или в Норвегию вместе, или в Германии вместе. Она помогла. Но вскоре Тоня заболела тифом и её изолировали в отдельный барак. Я очень переживала за неё, потом я с ней договорилась, что буду приходить, когда не будет врачей и медработников. Я посещала её каждый день. Очень хотела заболеть, чтобы остаться с ней или вместе умереть. Каждый день я подходила к окну ее барака и смотрела в окно, как только нет никого в халатах – захожу к ней. Она мне оставляла немного супа, и я ела из её тарелки её ложкой, чтобы заболеть, но так и не заболела.

Через несколько дней – отправка в Норвегию, нам выдали рабочие комбинезоны, резиновые сапоги и пачки с хлебом в дорогу. Мне не пришлось попрощаться с Тоней. Опять нас построили колонной и погнали, как скот, на станцию. Опять вагоны. Ехали поездом до Гамбурга, из Гамбурга нас привезли в Данию. Потом была Норвегия. Привезли на остров в открытом море, на котором сотня домов и пристань. Да, и ещё тюрьма и рыбное производство. Мы обрабатывали свежую рыбу, потом делали из неё филе и грузили готовую продукцию на пароход. Дальше она шла на консервный завод. Как-то в один из дней был шторм и не привезли рыбу, и меня отправили с ещё одной женщиной красить вентилятор на крыше цеха. Дали нам красную краску, две кисти и два листа бумаги.

Покрасив вентилятор, я на одном листочке нарисовала звезду, а на втором – серп и молот. Мастер пришёл проверить работу и увидел эти рисунки. Разозлился, забрал их и унёс в гестапо. Ночью нас подняли, начался обыск, проверяли нары, перетрясли личные вещи, а меня забрали в гестапо. Посадили в одиночную камеру, начались допросы. Меня спрашивали, кому я давала сигнал – английским лётчикам или норвежским партизанам? А я просто нарисовала звезду и герб своей Родины – серп и молот. Меня начали избивать. Очень больными были первые несколько ударов, до крови покусала губы, чтобы не кричать, но всё же стонала, пока не потеряла сознание.

Так я попала в концентрационный лагерь в тридцати километрах от Осло, а потом меня перевели в лагерь, что в центре Германии. Выдали полосатое платье-рубаху и номер к платью, деревянные башмаки. Мой лагерный номер 34782, винкель – красный треугольник с буквой «Р», что означало «политическая заключённая №34782, русская.

Поместили в карантинный блок. Завоет сирена – подъём, всех выгоняют строиться на лагерь-аппель (проверку). Несколько бараков закреплено за одной эсэсовкой – женщиной-палачом. Они нас считают, мимоходом награждают пощёчиной, тех, кто не может стоять – пинком. Сверяют общее число. Если в каком бараке не хватает – пускают собак. И тогда найденную жертву собаки или загрызают до смерти, или её добивают и она попадает в крематорий.76 У меня оставался сын и мне надо было выжить, и вот наконец, меня почти оставили в покое, определили в блок, для особо опасных русских, где я и должна была, по их версии тихо сдохнуть от голода, тяжёлой работы и побоев, но не тут-то было. У меня цель – побег, потому для начала я возглавила одну из подпольных ячеек комитета, который, впоследствии и организовал побег. Побег, который разработал в мелких деталях наш Командир – подполковник Бурмин. Сам он сбежать уже не мог – Аджимушкайский Ад забрал остатки его здоровья – передвигаться Командир мог только с помощью костылей, а наш дистрофический организм не позволял нести его, после совершения побега…

Побег удался. Потом долгое путешествие в пустом вагоне в неизвестном для нас направлении. Потом девочка Одри. Потом Арман. Мы были свободны, но Родина была далеко. Сопротивление. Госпиталь. Работала не покладая сил. Потом настало время возвращения на Родину. Сводки с фронта были обнадёживающие. Львов наш. Войска уже вышли к границам СССР. Арман предоставил нам самолёт, и мы начали собираться домой. Руководил сборами наш Наум, мастер на все руки, полиглот, шутник и немного бабник, умудрился влюбиться в Одри, но в тоже время и абсолютно бесстрашный боец, когда дело доходило до боя.

Помню, как он однажды вошёл к нам в госпиталь «Сопротивления» и не поздоровался со мной, а сразу начал заигрывать с медсестричкой—француженкой, ну я к нему подошла сзади и дала дружеский подзатыльник со словами:

– Ты почему не поздоровался, Наум?

– Отметил вас, мадам, сразу, но заменил громкую фразу на полупоклон, чтобы не отвлекать и не прерывать скрежет медицинско-инструментальный ритм, – как обычно отшутился он, но при этом покраснел, как помидор.

– Я тебя неделю не видела, как протекает твоя жизнь? – спросила я.

– Неделя была циничной.

– Почему?

– Томительным ожиданием очередной встречи с оккупантами земли французской, и вот наконец сегодня в ночь мы идём спасать детишек! И это очень здорово!

История одной фотографии

На снимке видны деревья с объеденной узниками корой в лагере для советских военнопленных «Шталаг-350» (Stalag 350/Z) в Саласпилсе. Осень 1941 года.

В лагере Stalag 350/Z погибло 47000 советских воинов.

Матвей из Ленинграда77

Я знаю сотни способов вытащить русского медведя из берлоги, но ни одного – чтобы загнать его обратно.

Отто Фон Бисмарк. Канцлер Германии

История о том, как мой боевой товарищ не стал Героем Советского Союза, а стал военнопленным…

Осенью 1941 командовал Матвей канонерской лодкой на Балтике, честно командовал, матросов не обижал, за спины не прятался, бил фашистов, как страна приказывала. В один из выходов в море потрепал его лодку немецкий линкор, здорово потрепал, еле ушли, дымами прикрываясь нырнули в минное поле. Линкор преследовать не стал и отстал на пару сотен кабельтовых от них, в надежде на то, что сами подорвутся или дым рассеется и тогда добьют наших без особых проблем. И принял Матвей решение, вплавь, разгребая мины руками уходить от преследователя, прикрываясь дымом, благо было пока из чего его делать.

Октябрь, Балтика, температура воды чуть выше 10 градусов.

Кого послать? Боцман пожилой уже, матросики, практически все ранены, он да механик остались. Ну и поплыли они поочередно, меняясь каждые пять минут, по волнам, толкая мины. Тяжелейшее переохлаждение было им наградой, но корабль спасли, минное поле прошли и исчерпав весь запас дымовых шашек ушли от преследования.