Нижинский. Великий русский Гений. Книга 2

На следующий день, когда я приходил играть на утреннем уроке, я был слишком уставшим, чтобы двигаться. Вацлав относился ко мне холодно, неодобрение сквозило в каждом его взгляде, брошенном на меня из-под насупленных бровей, потому что после таких вылазок я обычно оставался без копейки в кармане. Если я выигрывал, то пытался загладить свою вину, покупая килограммы шоколада, конфет и фруктов, но даже это не могло успокоить Матушку Нижинскую, которая восклицала: „Толя! Толя! Мне не нужны твои конфеты и фрукты! Я была бы самой счастливой женщиной на свете, если бы ты перестал играть и больше не приносил мне ни одной шоколадки! Ты погубишь всю свою жизнь!“ Как обычно, её слова не возымели действия, и я продолжал играть» [93, 97–98].

Чтобы отречься от такой искренней дружбы, у Брониславы должны были быть очень весомые причины… И всё же Броня вводит в заблуждение, утверждая, что Бурман жил у них на даче только одну неделю. Поскольку на самом деле этим летом Анатолий тоже был приглашён танцевать в Красное Село и выступал почти во всех спектаклях, что подтверждают архивные программы и публикации в прессе. Судя по всему, именно поэтому он и не поехал за город со своей семьёй, а жил весь летний Красносельский театральный сезон на даче у Нижинских.

Летний театральный сезон в Красном Селе 1907 года

Спектакли в Красном Селе не имели никакого отношения к Императорским театрам, а ставились специально для офицеров, участвующих в ежегодных манёврах, а также для их жён и детей. Директором Красносельского театра был полковник Фёдор Иосифович Княжевич, балетмейстером спектаклей — Клавдия Михайловна Куличевская, а режиссёром-постановщиком — Александр Юлианович Медалинский. Все участники, число которых обычно не превышало сорока человек, были артистами Императорских театров, проводившими лето под Петербургом. Каждое представление состояло из двух частей — театральной комедии и балета или балетного дивертисмента. За каждый спектакль все танцовщики получали по пятнадцать рублей за работу в кордебалете и по сто рублей за соло. Сто рублей за каждое выступление получал и Вацлав Нижинский, так как у него были только сольные партии [93, 98]. И это было значительно больше, чем его месячное жалование в Мариинском театре.

Кроме того, все артисты получали пропуска, дававшие право путешествовать первым классом в пределах ста километров от Петербурга, и каждый мог рассчитывать на подарок от царя с изображением короны и двуглавого орла царского дома. В течение лета проходило от двенадцати до пятнадцати представлений, и каждый член труппы должен был принять участие не менее чем в трёх спектаклях, чтобы получить царский знак отличия, если только артисту не посчастливилось играть в спектакле, на котором присутствовал сам царь — в этом случае подарок ему был гарантирован [93, 99].

Подарки были роскошными, самый скромный из них стоил не менее семидесяти пяти рублей. Женщинам дарили булавки, браслеты, броши; мужчинам — портсигары, запонки и другие подобные подарки от Фаберже, самого известного ювелира России, с царскими знаками отличия. Наивысшей чести удостаивались те, чьё выступление останавливалось аплодисментами в присутствии царя, таким артистам император дарил золотые часы с собственной монограммой. Об этом мечтали Вацлав и Толя [93, 99].

Согласно архивным программам и публикациям в прессе, летом 1907 года на сцене Красносельского театра было дано 13 спектаклей (12 по абонементу и 1 парадный спектакль). В неделю давали по 1–2 спектакля, обычно по вторникам и пятницам, но иногда и в другие дни. Начало было в половине девятого вечера. Нижинский участвовал почти во всех представлениях.

Открытие красносельских спектаклей состоялось в пятницу 15 июня. Вацлав танцевал главную роль Гения леса в балете «Очарованный лес». Его партнёршей была Юлия Седова — первая танцовщица, исполнявшая ведущие партии в Императорском балете в Москве и в Петербурге. Она была старше Вацлава на девять лет. Седова обладала исключительной классической балетной техникой с высоким прыжком. Хотя она была не очень женственной и слишком крупной для Вацлава, они имели большой успех у публики. Кроме того, Вацлав исполнял в этом спектакле и отдельную вариацию. Несмотря на признание у публики, критики отметили, что «юный г. Нижинский, вероятно, переучился: у него утомлённый вид» («Петербургская газета» от 16 июня 1907 г.). Видимо, отсутствие отдыха после тяжёлого периода подготовки выпускного спектакля и экзаменов, интенсивность летних тренировок и подработка на «бабушкиных вечеринках» плохо сказались на здоровье Вацлава. Но позволить себе отдохнуть после окончания Училища Вацлав не мог — ему надо было кормить свою семью.

Обложка программ спектаклей Красносельского театра. 1907 год. Частная коллекция, с разрешения владельца (анонимно).

Программа спектакля Красносельского театра от 15 июня 1907 года. Нижинский в роли Гения леса в балете «Очарованный лес». Частная коллекция, с разрешения владельца (анонимно).

19 июня, во вторник, состоялся второй спектакль. Вот что писала об этом представлении петербургская пресса:

«Петербургская газета» от 20 июня 1907 года: «Душно и жарко. Жарко даже смотреть, как танцуют, несмотря на вечерний час. Каково же было артистам танцевать на репетиции сегодня же в три часа дня! … Сегодня шёл дивертисмент из семи номеров… Сегодня нам дали двух мальчиков, г-на Розая и г-на Бурмана вместе. Какой смысл? Для конкуренции? Для симметрии на сцене? Г-н Розай был лучше г-на Бурмана, но сам номер совершенно ни к чему… „Маркиза и Гризетку“ танцевали г-жа Кякшт и г. Лопухов… скажу вам по секрету… что сегодняшний номер смотреть не стоило… Вальс „Игра бабочек“ — хороший номер. И г-жа Седова, и г. Нижинский заслуживают похвалы. Постановка тоже свеженькая…».

«Новое время» от 21 июня (4 июля) 1907 года: «Балетная часть состояла из семи номеров дивертисмента. Из них лучше всего исполнено pas de deux г-жи Седовой и г. Нижинского в красивых костюмах бабочек… Неудачно прошла жанровая картина „Маркиз и Гризетка“, главным образом благодаря кавалеру, г. Лопухову. Хорошо подражал юный артист г. Розай, танцуя matelote, г. Ширяеву… Об остальных номерах сказать нечего…».

«Петербургский листок» от 21 июня 1907 года: «Что служит главной приманкой Красносельского театра — это балет... Вчера шёл дивертисмент… Матросский танец, вероятно, для новизны, танцевали два молодых артиста гг. Розай и Бурман… По нашему мнению, следовало выпустить которого-нибудь из двух танцовщиков, например г. Розая. Он танцевал много лучше своего конкурента… Удачно танцевали г-жа Седова и г. Нижинский своё pas de deux „Игра бабочек“ на музыку г. Вальдтейфеля. И пока они исполняли своё па, над их головами летала громадная живая бабочка. Интересное совпадение! „Маркиз и гризетка“, наверное, не станцевались: таково было впечатление. И номер не прошёл. Может быть, в скором времени всё наладится, но пока много промахов и недочётов».

Программа спектакля Красносельского театра от 19 июня 1907 года. Частная коллекция, с разрешения владельца (анонимно).

Станция Красное Село. Старинная открытка. 1900-е годы.

После первых же выступлений Нижинского на сцене Красносельского театра его популярность среди местной блестящей публики начала стремительно расти. Анатолий Бурман очень красочно описывает эпизод, относящийся к этому времени.

Из книги А. Бурмана «Трагедия Нижинского»: «Я помню, как мы ждали на вокзале наш поезд в Дудергоф после невероятно успешного выступления. Толпа вокруг нас гудела от восторга, восклицая: „Нижинский — чудо! Ах, этот Нижинский!“ — даже не подозревая, что он был среди них, пока я не совершил ошибку, которая обрушила его гнев на мою голову.

Подошёл поезд, и я бросился искать места; затем, забыв о толпе, я крикнул: „Нижинский! Нижинский, скорее! Здесь есть места для нас!“ Не прошло и минуты, как Нижинского окружили десятки женщин и девушек, жён и дочерей офицеров, и сами офицеры присоединились к толпе и кричали: „Нижинский! Нижинский!“

Толкаясь, пихаясь и уворачиваясь, он добрался до меня, взъерошенный и разъярённый, потому что был совершенно уверен, что я намеренно разыграл с ним то, что он с удовольствием назвал „мужицкой выходкой“. Он соизволил заговорить только после того, как мы вернулись домой, и, несмотря на мои заверения, его пришлось ещё долго уговаривать, прежде чем он успокоился и взял с меня слово, что я никогда, пока мы вместе, не буду называть его „Нижинский“ на людях, а буду обращаться к нему более привычным именем „Вацлав“, чтобы его не узнавали в толпе» [93, 99].

Этот эпизод примечателен ещё и тем, что Бурман невольно раскрывает нам характер и личность Нижинского. Вацлав предстаёт здесь человеком скромным, но сильным, принципиальным и даже властным. Он не любит толпу, не любит излишние похвалы, не ищет внимания — он оберегает своё личное пространство. Нижинский недоволен, что Бурман использует его имя для привлечения внимания, называя это «мужицкой выходкой», и не в смысле простонародности, а отсутствия достоинства — выходка, сделанная на публику, с расчётом на реакцию толпы.

Вацлав разъярён поведением друга и наказывает его молчанием. Он не кричит на Бурмана на людях, не унижает его, а перестаёт разговаривать с ним, отдаляет, проявляет волю, держит дистанцию. И только дома Вацлав «соизволил заговорить», но при этом заставляет Анатолия признать вину. Но и извинения он принимает только с жёсткими условиями, которые диктует сам. Если Бурман хочет продолжать дружить, то обязан соблюдать правила, которые устанавливает Нижинский.

Однако стереотипный образ Нижинского как человека слабого, беспомощного, недалёкого, введённый в научный оборот многими биографами, в том числе Красовской В. М., глубоко укоренился в сознании людей. Такая интерпретация личности Нижинского удобна для академической традиции. Такой Нижинский легче объясняется и легче укладывается в схему, а поэтому и безопаснее — он не мешает привычной картине истории и не требует пересмотра ролей и ответственности.

***

Летний театральный сезон продолжался, и 22 июня, в пятницу, Вацлав танцевал в балете «Привал кавалерии» в роли Пьера. Его партнёршами были Юлия Седова (Мария) и Лидия Кякшт (Тереза). Лидия Кякшт была второй танцовщицей Мариинского и Большого театров, училась вместе с Тамарой Карсавиной, обладала виртуозной классической техникой, была старше Вацлава на четыре года. Нижинский солировал в шести картинах из девяти этого балета. Гран па с участием Кякшт и Нижинского пресса отметила как самый удачный танец во всём спектакле. Анатолий Бурман и Георгий Розай тоже танцевали в этот вечер в групповых сценах.

Программа спектакля Красносельского театра от 22 июня 1907 года. Нижинский в роли Пьера в балете «Привал кавалерии». Санкт-Петербургский государственный музей театрального и музыкального искусства.

Михаил Фокин в роли Пьера в балете «Привал кавалерии». Фото К. Фишера. Мариинский театр. 1902 год. В таком же костюме (возможно, в этом же) выступал Нижинский.

Юлия Седова. Фото К. Фишера. Мариинский театр. Конец 1890-х годов.

Лидия Кякшт в роли Терезы в балете «Привал кавалерии». Фото К. Фишера. Мариинский театр. 1905 год.

3 июля, во вторник, в балетном дивертисменте Вацлав танцевал с Юлией Седовой па-де-де «Голубой птицы и принцессы Флорины» из балета «Спящая красавица» Чайковского.

В конце июня в прессе появились сообщения, что после продолжительного отдыха в Красносельском театре будет выступать М. Ф. Кшесинская.

«Петербургский листок» от 25 июня 1907 года: «Наша талантливая артистка по-прежнему остаётся первой в балете, о чём не может быть двух мнений. Доминирующим развлечением Красносельских спектаклей всегда был балет, а потому участие крупной силы — это большой его козырь».

К этому времени Вацлав уже знал, что Матильда Кшесинская сдержала своё слово, данное ему в апреле после экзаменационного спектакля, и заявила молодого артиста Нижинского в качестве своего партнёра. И это означало, что Вацлав Нижинский сразу окажется на вершине иерархической лестницы Императорского театра и ему не придётся проходить все её ступени и пробивать себе путь к славе. С одной стороны, это была большая удача, с другой же — «Всемогущая Кшесинская выбрала его своим партнёром, и с тех пор ему не разрешалось танцевать в России ни с кем, кроме прима-балерин, и все петербургские танцовщики сгорали от зависти, видя его триумф над устоявшимися традициями» [93, 96].

Из архивной прессы следует, что Вацлав Нижинский танцевал на одной сцене с Фёдором Лопуховым. И критика была не в пользу последнего. Должно быть, это тоже сыграло свою роль в дальнейшем отношении Лопухова к Нижинскому.

«Нижинский В. Ф. — неспособный. Даже хореографическое училище не кончил», — Ф. В. Лопухов [166, 13]. (В своей первой книге, в главе «История одной зависти», я очень подробно рассказываю о недостоверных воспоминаниях, которые оставил Ф. В. Лопухов о своём великом современнике, а также об уроне, который нанесли эти воспоминания исторической репутации Нижинского.)

Тот факт, что Вацлаву теперь было запрещено танцевать с молодыми танцовщицами, его ровесницами, был значительным недостатком его нового статуса. Ведь если великая Кшесинская избрала юного Нижинского своим партнёром, то он не мог позволить себе скомпрометировать её репутацию, танцуя с неизвестными девушками. Отныне Вацлав будет танцевать только с ведущими артистками и прима-балеринами, хотя формально будет числиться всего лишь корифеем.

И 13 июля 1907 года Вацлав Нижинский впервые танцевал с прима-балериной Императорского балета Матильдой Кшесинской. Они вместе участвовали в балетном дивертисменте в гран па из балета «Пахита». А 16 июля Нижинский и Кшесинская танцевали па-де-де из балета «Талисман». Кшесинская показала 31 фуэте.

Матильда Кшесинская в балете «Пахита». Фото К. Фишера. Мариинский театр. Конец 1890-х годов.

20 июля, в пятницу, в балетном дивертисменте Нижинский снова танцевал с Юлией Седовой па-де-де «Голубой птицы и принцессы Флорины» из балета «Спящая красавица». Кшесинская в этот день танцевала венгерский танец с Альфредом Бекефи, знаменитым характерным танцовщиком, которому было уже 63 года.

25 июля, в среду, Вацлав Нижинский принимал участие в балетном спектакле в Императорском театре в Петергофе в пользу общества помощи бедным под покровительством императрицы Александры Фёдоровны. Вместе с Матильдой Кшесинской, Юлией Седовой, Лидией Кякшт, Леонидом Леонтьевым, Фёдором Лопуховым и другими артистами Нижинский танцевал в балетном дивертисменте. Он исполнял с Седовой гран па из балета «Привал кавалерии» и номер «Игры бабочек».

Петергофский театр в день парадного спектакля — 11 сентября 1897 года. Старинная открытка. Фото К. Булла.

Зрительный зал Петергофского театра. Конец 1890-х годов. В ночь на 20 июня 1910 года деревянное здание театра сгорело и восстановлено не было.

27 июля, в пятницу, в Красносельском театре Нижинский танцевал в балетном дивертисменте с Седовой, а Кшесинская с Бекефи — испанский танец.

30 июля, в понедельник, в Красносельском театре, по случаю Высочайшего объезда войск, состоялся парадный спектакль. Зрительный зал, утопающий в цветах, был полон высокопоставленных гостей. Это были офицеры в парадных мундирах и их жёны в вечерних платьях и драгоценностях. На спектакле присутствовал император Николай II со своей семьёй и свитой. Вацлав Нижинский вместе с Матильдой Кшесинской впервые исполняли балетный номер «Ноктюрн», специально поставленный для них Клавдией Куличевской под музыку Шопена, который они репетировали почти две недели на дневных репетициях.

Императорская семья в Красном Селе у дворца великого князя Михаила Николаевича. Лето 1907 года.

***

Красносельские театральные сезоны издавна славились лёгкостью нравов, царящих вокруг закулисья. Множество знаменитых романов между сильными мира сего и молодыми танцовщицами завязались именно здесь, и самый известный из них — любовная связь Матильды Кшесинской с будущим императором Николаем II.

Вацлавом и Анатолием тоже завладели простые радости и удовольствия жизни. Когда они приезжали на дневную репетицию, то становились частью весёлой компании офицеров, толпившихся вокруг юных балерин. Знаменитая Кшесинская со свитой великих князей и генералов стала их другом. В их круг входили великие князья: Сергей Михайлович, Андрей Владимирович и Борис Владимирович [93, 102].

Анатолий Бурман уверяет, что Кшесинская знала их с Вацлавом с детства: «Она знала нас ещё с тех пор, как мы были мальчиками. Она наблюдала за обучением Нижинского, следя за его артистизмом с таким вниманием, что не упускала ни одной детали, и привлекла меня к работе в качестве своего аккомпаниатора за роялем с тех пор, как я стал достаточно взрослым, чтобы играть для неё» [93, 102].

Великий князь Сергей Михайлович (1869–1918). Состоял в гражданском браке с Матильдой Кшесинской, усыновил её сына. Генерал-адъютант (1908), генерал от артиллерии (1914). Убит под Алапаевском вместе с другими членами царской семьи.

Великий князь Андрей Владимирович (1879–1956). Гражданский муж Матильды Кшесинской. Генерал-майор (1915). С 1920 года в эмиграции во Франции. В браке с М. Кшесинской с 1921 года.

Великий князь Борис Владимирович (1877–1943). Генерал-майор (1914), походный атаман всех казачьих войск (1915). В эмиграции с 1920 года.

Великий князь Николай Николаевич Младший (1856–1929). Командующий гвардией и войсками Петербургского военного округа (1905–1914), Верховный Главнокомандующий русской армией (1914–1915). В эмиграции с 1919 года во Франции.

На питание артистам выделялось три рубля в день, очень большая сумма, но они редко расходовали эти деньги. Великие князья всегда внимательно следили за тем, чтобы в театре всё было в изобилии. Шоколад и сэндвичи, фруктовые пунши и лимонады всегда пользовались большим спросом во время репетиций [93, 102].

После репетиций некоторые из артистов прогуливались на природе в компании Кшесинской и офицеров или катались на лодке по озеру неподалёку. Другие затевали карточные игры в гардеробных, и там обычно можно было найти Бурмана, если только какая-нибудь симпатичная девушка не останавливала его или гнев Нижинского не становился таким страшным, что Толя не мог вынести этого. В пять часов они отправлялись в ресторан через дорогу, где великие князья принимали Кшесинскую и её коллег по сцене. Эти посиделки напоминали семейные встречи: великие князья обменивались градом шуток и слушали анекдоты, столь же рискованные, как и всё, что было в их репертуаре, пока компания разогревалась шампанским, которое лилось рекой. Сразу после ужина артисты спешили обратно в театр, чтобы успеть выйти на сцену в восемь часов, в то время как великие князья спешили в зрительный зал, чтобы успеть к началу спектакля [93, 102–103].

Великий князь Николай Николаевич обычно прибывал с опозданием в окружении своего внушительного генеральского штаба. Можно было точно определить момент его появления, ибо его романовский голос трубил по всему театру, и если что-нибудь ему не нравилось, то он извергал поток самых невероятных ругательств. Если при этом присутствовала сама Царица, то ругательства не теряли своей силы, ведь великий князь Николай Николаевич был не только дядей Царя, но и главнокомандующим русской армией и не боялся ни Бога, ни дьявола! [93, 103].

Всякий раз, когда все слышали эти дикие слова, эхом разносившиеся по театру, то знали, что представление вот-вот начнётся. «Иерихонская труба» — называли великого князя Николая Николаевича, с его загорелым лицом с короткой курчавой бородкой, в синем гусарском мундире, украшенном золотым галуном, и в красной офицерской фуражке, лихо сдвинутой набок, когда он поигрывал серебряным кавалерийским стеком. После спектакля он часто выходил на сцену и неофициально беседовал с артистами в той же сердечной и дружеской манере, которая была свойственна его племянникам. А затем артистов ждал изысканный ужин в ресторане около станции [93, 103].

Общий вид на станцию Красное Село. Слева виден ресторанный комплекс. Начало 1900-х годов.

Из книги А. Бурмана «Трагедия Нижинского»: «После этих представлений сотни элегантных экипажей и автомобилей заполняли дороги со всей элитой страны, а мы, лавируя между экипажами, добирались до станции Красное Село, где специальный поезд ждал с поднятыми парами, иногда по три-четыре часа, пока мы ужинали и пили вино. Я всегда исчезал в поисках вечеринок и азартных игр, в то время как Вацлав возвращался домой, чтобы рассказать Матушке Нижинской, что я играю и веду светскую жизнь артиста. Только святой мог безропотно вынести такое обращение без жалоб, а я святым не был. Я решил, что Вацлав должен составить мне компанию хотя бы на одну вылазку, прежде чем у него вырастут крылья и нимб!

Матушка Нижинская и Броня безосновательно опасались моего влияния. Я никогда не уговаривал Нижинского сопровождать меня в моих многочисленных приключениях, пока его домашние отчёты и давление со стороны некоторых членов труппы не убедили меня в том, что Нижинского нужно вовлекать в мои развлечения. Девушки помладше мечтали танцевать с ним и строили планы, как выманить у него хоть какие-то обещания, ведь он никогда не умел отказывать. Я взял с него честное слово, что он не будет танцевать ни с одной девушкой, пока не расскажет мне о ней и мы не обсудим её талант и репутацию. После танцев с Кшесинской или Павловой он мог легко погубить свою карьеру, появившись на сцене с посредственной или неизвестной девушкой.

В то время в нашей труппе была молодая женщина, которая, почти достигнув звания балерины и всё чаще исполняя ответственные партии, строила планы, как сделать Вацлава своим партнёром, чтобы укрепить свой авторитет. Она преследовала его на репетициях, пока я наблюдал за происходящим, сидя за роялем.

„Разве это не прекрасно, Бурман? Разве мы не отлично сработались!“ Я часто отвечал: „Да, прекрасно, но тяжело“.

Она сдерживалась до тех пор, пока не осталась со мной наедине и не высказала всё, что у неё на душе. „Бурман, почему ты вечно говоришь о моём лишнем весе? Забудь о нём, забудь!“

„Ты хочешь, чтобы я увидел, как Вацлав покалечится, поднимая тебя?“ — возразил я.

Один ужин в ресторане „Красное Село“, когда мы все были в приподнятом настроении после обильных возлияний, предоставил ей тот самый „счастливый случай“ для её мести. Она была со мной особенно любезна, и я, оказавшись меж двух огней — воздействия вина и её взгляда, попал в ловушку и вынужден был упросить Вацлава пойти на небольшую вечеринку в её квартире. Тот сразу же засуетился, озабоченный тем, как сообщить эту новость Матушке Нижинской и Броне.